Брет Истон Эллис

Гламорама


1

33

32

31

30

29

28

27

26

25

24

23

22

21

20

19

18

17

16

15

14

13

12

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

0

<p>1</p>
<p>33</p>

— Крапинки — видите, вся третья панель в крапинках? — нет, не та, вот эта, вторая от пола, — я еще вчера хотел обратить на это ваше внимание, но тут началась фотосессия, поэтому Яки Накамари — или как его там еще к черту звать? — но не тот, который главный — принял меня за кого-то другого, так что мне не удалось заставить его обратить внимание на этот дефект, но, господа — дам это, кстати, тоже касается, — тем не менее от факта никуда не деться: я вижу крапинки, отвратительные маленькие крапинки, и это не случайность, потому что выглядят они так, словно это сделано машиной; короче говоря, без подробностей, без всех этих выкрутасов, просто выложите мне всю подноготную, а именно кто, как, когда и почему, хотя, глядя на ваши виноватые лица, у меня складывается отчетливое впечатление, что на последний вопрос ответа я так и не получу, — короче, валяйте, черт побери, я хочу знать, в чем дело?

Долго ждать ответа не приходится — поговорить здесь любят.

— Зайка, дизайном этого бара занимался Джордж Накашима, — мягко поправляет меня Джей Ди, — а вовсе не, гм, Яки Накамаши, то есть я хочу сказать, Юки Накаморти, то есть, блин, Пейтон, помоги мне, а то я совсем запутался.

— Ответственным за этот этаж назначен Ёки Накамури, — говорит Пейтон.

— Ах вот как! — восклицаю я. — И кто же его назначил?

— Ну как кто? Moi[1], — отвечает Пейтон.

Повисает пауза. Все взгляды обращаются на Пейтона и Джей Ди.

— И кто же такой этот Муа? — вопрошаю я. — Знать не знаю никакого гребаного Муа, зайка.

— Виктор, умоляю тебя, — говорит Пейтон, — я уверен, что Дамьен это с тобой обсуждал.

— Дамьен со мной это обсуждал, Джей Ди. Дамьен со мной это обсуждая, Пейтон. Я просто хочу знать, кто такой этот Муа, зайка! — восклицаю я. — Я вспотел от любопытства.

— Moi — это в данном случае Пейтон, — все так же спокойно объясняет Джей Ди.

— Moi — это я, — кивает в знак согласия Пейтон. — Moi, гм — это будет «я» по-французски.

— А ты уверен, что этих крапинок здесь быть не должно! Говоря это, Джей Ди нерешительно трогает панель. — Я хочу сказать, может, им здесь полагается быть, ну, типа, может, они предусмотрены или что-нибудь в этом роде?

— Стоп! — Я поднимаю руку. — Ты говоришь, что эти крапинки предусмотрены!

— Виктор, зайка, нам еще столько всего нужно проверить. — Тут Джей Ди демонстрирует мне длинный список всего, что мы должны проверить. — Кто-нибудь займется этими крапинками, кто-нибудь их выведет. Там внизу на первом этаже мне попался фокусник.

— И он сможет вывести их к завтрашнему вечеру? — рычу я. — К зав-траш-не-му, ты меня слышишь, Джей Ди?

— Можно разобраться с этим до завтра? Джей Ди смотрит на Пейтона. Тот кивает в ответ.

— Тут у нас «до завтра» означает всё, что угодно, от пяти дней до месяца. Боже, вы что, не видите, что я вне себя от гнева?

— Нельзя сказать, чтобы мы тут штаны просиживали, Виктор.

— По-моему, все проще простого. Мы видим здесь, — я показываю пальцем, — крапинки. Может, тебе нужно и эту фразу расшифровать, Джей Ди, или до тебя наконец все же дошло?

«Репортер» из журнала «Details» стоит рядом с нами. Задание: сопровождать меня на протяжении всей недели. Заголовок: КАК ОТКРЫТЬ КЛУБ. Внешний вид: пол женский, Wonderbra, глаза густо подведены карандашом, матросская бескозырка советского образца, пластмассовая бижутерия, скатанный в трубку номер журнала «W» под бледной накачанной конечностью. Похожа на спящую Уму Турман полутораметрового роста. За ее спиной какой-то парень в куртке из эластика, надетой поверх майки для регби, и в кожаной кепке снимает все происходящее на видеокамеру.

— Эй, зайка, — я затягиваюсь «Мальборо», которую кто-то подносит к моим губам, — что ты думаешь по поводу этих крапинок?

Репортерша опускает свои солнцезащитные очки.

— Прямо не знаю, что сказать.

Видно, что она лихорадочно соображает, какую позицию ей занять.

— Девушки с Востока клевы, — пожимаю я плечами. — От их прикидов я тащусь.[2]

Я так думаю, что мне это, в общем, фиолетово, — наконец сообщает она.

— А ты думаешь, всем этим типам не фиолетово? — фыркаю я. — Я тебя умоляю!

Бо, перегнувшись через стальное ограждение, зовет меня с верхнего этажа:

— Виктор, Хлое на десятой линии!

Репортерша немедленно разворачивает «W», внутри которого обнаруживается блокнот, и начинает царапать в нем нечто, вдохновленная сим сообщением.

Я отвечаю, не отводя взгляда от крапинок:

— Скажи ей, что я занят. У меня совещание. Срочное. Скажи ей, что у меня срочное совещание. Я перезвоню ей после того, как пожар будет потушен.

— Виктор! — кричит мне Бо сверху. — Она звонит сегодня уже шестой раз. Причем за последний час — третий.

— Передай ей, что мы встретимся в Doppelganger в десять. — Я наклоняюсь вместе с Пейтоном и Джей Ди и провожу рукой по панели, показывая им, где крапинки начинаются, где кончаются и где начинаются снова. — Посмотрите, чуваки, вот они — крапинки. Они блестящие. Блестящие, Джей Ди, — шепчу я. — Господи Иисусе, да они тут повсюду. — Внезапно я замечаю новое скопление и взвизгиваю сдавленным голосом: — Такое ощущение, что они расползаются! По-моему, раньше здесь их не было. — Я сглатываю слюну, а затем хрипло добавляю: — Из-за этого у меня даже во рту пересохло — тут что, нет никого, кто принесет мне диетический холодный чай «Arizona»? Только, умоляю, в бутылке, не в банке!

— Неужели Дамьен не обсуждал дизайн с тобой, Виктор? — спрашивает Джей Ди. — Неужели ты не подозревал о существовании этих крапинок?

— Я ничего не слышал о них, Джей Ди. Ничего, nada.[3] Я… ничего… не слышал. Заруби себе это на носу. Никогда не говорил ничего подобного. Nada. Ничего. Я ничего не знаю, ничего не слышал. Никогда…

Да я понял, понял, — устало соглашается Джей Ди и встает.

— Зайка, но я здесь ровным счетом ничего не вижу, — говорит Пейтон, по-прежнему скрючившийся на полу.

Джей Ди вздыхает.

— Видишь, даже Пейтон не видит их, Виктор.

— Скажи этому вампиру, чтобы он снял свои гребаные темные очки, — ворчу я. — Я тебя умоляю!

— Я не позволю называть меня вампиром, — надувает губки Пейтон.

— Что? Ты позволяешь трахать себя в зад, но не хочешь, чтобы тебя даже в шутку называли Дракулой? На какую планету я попал? Пора двигать отсюда. — И я махаю рукой в сторону чего-то, чего никто не видит.

Вся толпа следует за мной по лестнице вниз на третий этаж. Шеф-повар — венесуэлец Бонго, у которого за плечами «Vunderbahr», «Moonclub», «Paddy-O» и «MasaMasa», — зажигает сигарету и поправляет на ходу темные очки, пытаясь не отставать от меня.

— Виктор, мне надо с тобой поговорить! — Он давится дымом, кашляет и машет в воздухе рукой. — Пожалуйста, у меня ноги ужасно болят!

Толпа останавливается.

— Uno momento[4], Бонго, — говорю я, заметив, какие обеспокоенные взгляды повар бросает на Кенни Кенни, который каким-то непонятным образом связан с Glorious Foods и который еще ни слухом ни духом не подозревает, что банкет завтра вечером доверено обслуживать вовсе не ему. Пейтон, Джей Ди, Бонго, Кенни Кенни, парень с видеокамерой, репортерша из «Details» — все ожидают, что я сейчас что-то сделаю, но поскольку я сам забыл, чего хотел, я заглядываю за ограждение третьего этажа и говорю:

Пошли, ребята! Блин, мне еще нужно проверить три этажа и пять баров! Пожалуйста, пропустите меня. Боже мой, как я устал! Я от этих крапинок чуть с ума не сошел!

— Виктор, никто не отрицает существования крапинок, — осторожно говорит Пейтон. — Но следует рассматривать их в некотором, эээ, контексте.

На одном из мониторов, обрамляющих стены третьего этажа, по MTV идет рекламный ролик с Хеленой Кристенсен, заказанный Rock the Vote.[5]

Бо! — ору я. — Бо!

Бо наклоняется через ограждение:

— Хлое говорит, что она ждет тебя в «Metro CC» в одиннадцать тридцать.

— Подожди, Бо! Ингрид Шавез![6] Ответила ли она на приглашение? — ору я.

Сейчас проверю — погоди, она будет на банкете?

— Да, Бо, и не испытывай мое терпение. Проверь букву К в списке приглашенных на банкет.

— Боже мой, мне немедленно нужно поговорить с тобой, Виктор, — говорит мне Бонго с таким чудовищным акцентом, что я даже не могу определить, что именно это за акцент. — Ты просто обязан уделить мне немного времени.

— Бонго, валил бы ты ко всем чертям! — скривив гримасу, перебивает его Кенни Кенни. — Вот, Виктор, попробуй мой крутой.

Я выхватываю крутой у него из рук:

— Ммм, розмарин! Опухнуть, дорогуша!

— Это шалфей, Виктор. Шалфей.

— Это т-т-ты вали ко всем ч-ч-чертям! — брызжет слюной Бонго. — И забери свой вонючий крутой!

— Ребята, почему бы вам не принять по таблеточке ксанакса и не заткнуться на хрен? Шли бы вы готовить пирожное или чем-нибудь другим полезным занялись. Бо, что ты копаешься, черт тебя подери? Читай!

— Наоми Кэмпбелл, Хелена Кристенсен, Синди Кроуфорд, Шерил Кроу, Дэвид Шарве, Кортни Кокс, Гарри Конник-младший, Франсиско Клементе, Ник Константайн, Зои Кассаветес, Николас Кейдж, Томас Калабро, Кристи Конуэй, Боб Коллачелло, Уитфилд Крейн, Джон Кьюсак, Дин Кейн, Джим Курье, Роджер Клеменс, Рассел Кроу, Тиа Каррере и Хелена Бонем Картер — хотя ее не знаю под какой буквой писать — под Б или под К?

— Я тебя спрашивал про Ингрид Шавез! Ингрид Шавез! — воплю я. — Ответила на приглашение гребаная Ингрид Шавез или нет?

— Виктор, все знаменитости и их въедливые пиарщики жалуются в один голос, что твой автоответчик не работает, — кричит сверху Бо. — Они говорят, что на нем сначала тридцать секунд играет «Love Shack»[7], а затем остается только пять секунд на то, чтобы оставить сообщение.

А куда им больше? Пусть говорят или «да», или «нет» и все там! Что эти люди еще хотят мне сказать? Вопрос-то простой: придете вы на банкет в честь открытия клуба или нет? Чего тут непонятного? Кстати, зайка, ты просто вылитая Ума Турман.

— Виктор, я бы не стал на твоем месте говорить ни о Синди, ни о Веронике Уэбб, ни об Элайн Ирвин «эти люди».

— Ладно, Бо. А как у нас обстоят дела с буквой А? Кенни Кенни, не смей щипать Бонго!

— На букву А у нас всего семь человек. Всех прочесть? — кричит Бонго. — Кэрол Альт, Педро Альмодовар, Патриция, Розанна, Дэвид и Алексис Аркетт и Андре Агасси, но нет ни Джорджио Армани, ни Памелы Андерсон.

— Сука! — Я зажигаю еще одну сигарету, а затем бросаю взгляд в сторону девицы из журнала «Details». — Я не имел в виду ничего плохого.

— То есть вы употребили это слово в его положительном смысле? — спрашивает она.

— Угу! Эй, Бо! — вновь кричу я куда-то вверх. — Проверь, чтобы на всех мониторах была или эта кассета с виртуальной реальностью, или там MTV. Я засек экран, на котором шло VH1, и какой-то дурак-фермер в двухведерной шляпе рыдал в три ручья…

— Так ты можешь встретиться с Хлое в «Flowers», ой, то есть в «Metro CC»? — орет мне в ответ Бо. — Потому что я больше не буду врать за тебя.

— Еще как будешь, — надрываюсь я в ответ. — Ты же ничего другого не умеешь. — Затем, бросив взгляд в сторону девицы из «Details», я добавляю: — Спроси Хлое, возьмет ли она с собой Беатрис и Джули.

Наверху повисает пауза, от которой я весь сжимаюсь в комок, а затем Бо спрашивает с нескрываемым раздражением:

— Ты имеешь в виду Беатрис Артур и Джули Хагерти?

— Нет, — кричу я в ответ, скрипя зубами. — Джули Дельфи и Беатрис Даль! Я тебя умоляю! Бо, сделай это, ну чего тебе стоит?

— Но Беатрис Даль сейчас с Ридли Скоттом на съемках…

— Эта история с крапинками окончательно меня доконала. И знаете почему? — спрашиваю я девицу из «Details».

— Наверное… потому что их было много?

— Отнюдь. Потому что я всегда ищу совершенства, зайка. Можешь записать это в свой блокнот. Честно говоря, я удивляюсь, что ты до сих пор этого не сделала.

Внезапно я стремглав бросаюсь обратно к той самой панели возле бара, и вся толпа кидается следом за мной. На ходу я ору благим матом:

— Крапинки! Господи Иисусе! Мне хоть кто-нибудь поможет, в конце-то концов? Почему вы все ведете себя так, словно вы не знаете, существуют ли эти крапинки на самом деле, или у меня галлюцинации? Я уверен, что они существуют на самом деле.

— Реальность — это тоже галлюцинация, Виктор, — примирительно говорит Джей Ди. — Реальность — это тоже галлюцинация.

Затем все молчат, пока я тушу недокуренную сигарету в поднесенной мне пепельнице.

— Ну и достается же мне, — говорю, глядя в упор на репортершу. — Ну и достается же мне, верно?

Та пожимает плечами, отворачивается в сторону и снова принимается что-то корябать в своем блокнотике.

— Вот и я то же самое говорю, — бормочу я себе под нос.

— Кстати, пока я не забыл, — говорит Джей Ди. — Джанн Уэннер прийти не сможет, но… — Джей Ди сверяется с блокнотом, — чек пришлет все равно.

— Чек? Какой чек?

— Ну, — Джей Ди вновь сверяется с записями, — как какой чек? Обыкновенный.

— О Боже! Бо! Бо! — вновь взываю я к потолку.

— Мне кажется, многие удивляются, что мы не проводим — как это говорится? — Он щелкает пальцами в поисках слова. — Ах да, сбора средств!

— Сбора средств? — стенаю я. — Боже мой, мне страшно даже подумать, в чью пользу стал бы собирать средства ты. На учебу Киану. На то, чтобы завербовать Марки Марка в голубые. На билет Линде Евангелисте в тропический лес, чтобы в ее отсутствие грязно приставать к Кайлу Маклахлану. Спасибо, не надо.

— Виктор, но как же без сбора средств? Что ты думаешь насчет глобального потепления? Или индейцев Амазонии? Ну, скажи хоть что-нибудь. Что угодно.

— Passe. Passe. Passe.[8] Я внезапно вспоминаю. — Погоди, Бо! Сьюзанн Де Пассе придет?

А как насчет СПИДа?

— Passe. Passe.

— Рак груди?

— Ты бы еще чего вспомнил, это же полный отстой, — открыв рот от изумления, я отвешиваю ему шутливую пощечину. — Веди себя серьезно. Ну кому это теперь нужно? Разве что Дэвиду Бартону. Кроме него, считай, сисек ни у кого и не осталось.

— Не делай вид, что ты меня не понимаешь, Виктор, — говорит Джей Ди. — Что-нибудь вроде кампании «Руки прочь от джунглей» или…

— Эй, руки прочь от меня, гомик противный, — говорю я, обмозговав услышанное. — Сбор средств, гм? Потому что тогда, — я машинально закуриваю еще одну сигарету, — мы заработаем больше денег?

— Больше денег, и людям будет интереснее, — напоминает мне Джей Ди, почесывая татуировку у себя на бицепсе: маленький человечек с мощной мускулатурой.

— Ага, и людям будет интереснее, — я затягиваюсь сигаретой. — Я обдумаю это, обещаю, хотя до открытия осталось… до открытия осталось уже меньше двадцати четырех часов.

— Знаешь что, Виктор? — с лукавым видом спрашивает меня Пейтон. — Я испытываю, эээ, извращенное искушение, зайка, взять и предложить тебе, эээ — только не пугайся, обещаешь?

— Если это не будет список тех, с кем ты успел переспать за прошлую неделю.

Выпучив глаза, Пейтон хлопает в ладоши и выпаливает:

— Отвяжись ты от этих крапинок. — Затем, увидев гримасу на моем лице, он добавляет уже более робко: — Может… не стоит трогать крапинки?

— Не трогать крапинки? — открывает рот от изумления Джей Ди.

— Да, не трогать крапинки, — говорит Пейтон. — Дамьену нравится стиль техно, а эти мерзкие крапинки вполне в духе техно.

— Нам всем нравится техно, — стонет Джей Ди, — но нам нравится техно без крапинок.

Парень с видеокамерой снимает крапинки крупным планом, и все молчат, пока он, зевнув, не произносит:

— С ума сойти.

— Ребята, ребята, ребята! — Я поднимаю вверх обе руки. — Можно открыть клуб, не прибегая к взаимным оскорблениям? — Уходя, я бросаю через плечо: — А то в последнее время у меня складывается впечатление, что нельзя. Comprende?[9]

Виктор, Боже мой, ну постой! — кричит мне в спину Бонго.

— Виктор, подожди! — спешит за мною следом Кенни Кенни с мешком крутонов в руках.

— Неужели все это так… так… так отдает 89-м годом? — выпаливаю я.

— Отличный был год, Виктор, — говорит Пейтон, стараясь не отставать от меня. — Блистательный год!

Я останавливаюсь и молча смотрю ему в глаза. Пейтон тоже останавливается, глядя на меня с надеждой и трепеща.

— Скажи мне, Пейтон, ты продулся в пух и прах, верно? — спрашиваю я спокойно.

Пейтон позорно капитулирует и кивает головой так, словно я сказал ему что-то приятное. Затем он отворачивается.

— И жизнь у тебя еще совсем недавно была нелегкая, верно? — ласково спрашиваю я его.

— Виктор, прошу тебя, — вмешивается Джей Ди. — Пейтон просто пошутил насчет крапинок. Мы не оставим так это дело. Я на твоей стороне. Они не стоят наших нервов. Мы их уничтожим.

Раскурив гигантский косяк, от которого не отказался бы сам Гаргантюа, оператор снимает на камеру вид, открывающийся через застекленные балконные двери: голые деревья в парке на Юнион-сквер, проезжающий мимо грузовик с огромным логотипом «Snapple», лимузины, запаркованные вдоль тротуара. Мы спускаемся вниз еще на один лестничный пролет.

— Может быть, хоть кто-то из вас все же снизойдет до внезапного порыва милосердия и начнет хоть что-нибудь делать? Например, удалит крапинки. Бонго, возвращайся на кухню! Кенни Кенни, ты получаешь утешительный приз! Пейтон, проследи, чтобы Кенни Кенни выдали пару дуршлагов и какую-нибудь миленькую плоскую лопаточку.

Я делаю им недвусмысленные знаки уходить.

Мы уходим, оставляя Кенни Кенни на грани нервного срыва. Он стоит и терзает трясущимися пальцами бицепс с татуировкой мультяшного привидения.

— Чао!

— Остынь, Виктор! Сколько там недель, говорят, средняя продолжительность жизни клуба? Четыре? К тому моменту, когда мы закроемся, никто и заметить их не успеет.

— Если ты такого мнения, Джей Ди, то где дверь на улицу, ты сам знаешь.

— О, Виктор, ну будь же ты реалистом, или хотя бы притворись им! На дворе уже давно не 1987-й.

— У меня нет настроения быть реалистом, Джей Ди, я тебя умоляю!

Проходя мимо бильярдного стола, я хватаю восемь шаров и закатываю их рукой в боковую лузу. Наша группа спускается все ниже и ниже. Вот мы уже на первом этаже, и Пейтон знакомит меня со здоровенным черным парнем в темных очках wraparound, который стоит у входа и ест суши из коробочки.

— Виктор, это Абдулла, но мы все его здесь зовем Рокко. Он отвечает за секьюрити, и он снимался в том клипе TLC, который делал Мэттью Ральстон. Посмотри, какой лось здоровый!

— Мое второе имя Гроссмейстер Би.

— Его второе имя Гроссмейстер Би, — говорит Джей Ди.

— Мы уже знакомились на прошлой неделе в Саут-Бич, — говорит мне Абдулла.

— Отлично, Абдулла, только я не был в Саут-Бич на прошлой неделе, хотя и пользуюсь там большой популярностью. — Я бросаю взгляд на девицу из «Details»: — Можете, кстати, это записать.

— Брось, чувак, ты же стоял в холле отеля Flying Dolphin и позировал для фотографа, — говорит мне Рокко. — Тебя со всех сторон окружали прилипалы.

Но я уже не смотрю на Рокко. Вместо этого мои глаза прикованы к трем металлоискателям, которые окаймляют фойе, тускло поблескивая в свете огромной белой люстры.

— Ты же, гм, знал об этом, верно? — спрашивает Джей Ди. — Дамьен сказал, что они необходимы.

— Дамьен сказал, что они необходимы!

— Угу, — Пейтон показывает на металлоискатели так, словно это боевые трофеи, — необходимы.

— Ну что ж, почему бы нам тогда не добавить еще конвейер для просвечивания багажа, пару стюардесс и воздушный лайнер в оконцовке? Мне бы хотелось знать, на кой хрен они тут стоят?

— В целях безопасности, чувак, — отвечает Абдулла.

— Безопасности? Почему бы нам тогда не подвергнуть всех знаменитостей личному досмотру? Весело ночь проведем, а? Вы что, вообразили, что мы проводим вечеринку для уголовников?

— Микки Рурк и Джонни Депп подтвердили, что придут, — шепчет мне в ухо Пейтон.

— Если вы хотите, чтобы мы подвергали гостей личному досмотру… — начинает Рокко.

— Что? Я буду обыскивать Донну Каран? Или Марки Марка? А может быть, вы хотите, чтобы я обыскал гребаную Диану фон Фюрстенберг? — кричу я. — Да вы все спятили!

— Нет, зайка, — говорит Пейтон. — Мы установили металлоискатели именно для того, чтобы ты не подвергал личному досмотру Марки Марка и Диану фон Фюрстенберг.

— У Чака Пфейфера в его гребаном черепе — металлическая пластинка! У принцессы Каддлз в ноге — стальной стержень! — ору я.

Джей Ди объясняет репортерше:

— Несчастный случай на лыжной трассе в Гштааде, и прошу вас, только не спрашивайте у меня, как это пишется!

— Представляете себе, что будет, когда принцесса Каддлз пройдет через эту штуку, и она сработает? Зазвенит звонок, завоет сирена, замигают огни? Господи, да у нее тут же гребаный инфаркт случится! Вы что, хотите довести принцессу Каддлз до сердечного приступа?

— Мы пометим в гостевом списке, что у Чака Пфейфера в черепе — металлическая пластинка, а у принцессы Каддлз в ноге — стальной стержень, — бормочет Пейтон, машинально записывая это в свой блокнот.

— Послушай, Абдулла. Все, что мне нужно, — это чтобы внутрь не вошел никто из тех, кого мы не ждем. Я не хочу, чтобы здесь у нас раздавали приглашения в другие клубы. Я не хочу, чтобы во время банкета какой-нибудь гомик противный всучил Барри Диллеру приглашение в «Spermbar» — уловил? Я не хочу, чтобы здесь у нас раздавали приглашения в другие клубы.

— Какие другие клубы? — причитают Пейтон и Джей Ди. — Никаких других клубов не существует!

— Ах, я умоляю вас! — тяну я в ответ, проносясь по первому этажу. — Неужели вы считаете, что Кристиан Летнер будет хорошо смотреться рядом с одной из этих штуковин?

По мере того как мы приближаемся к лестнице, ведущей вниз, в подвал, где находится один из танцполов, вокруг становится все темнее и темнее.

Бо кричит с верхнего этажа:

— Элисон Пул на четырнадцатой линии. Она желает говорить с тобой немедленно, Виктор.

Все делают вид, что глазеют по сторонам, а девица из «Details» снова что-то строчит в своем блокнотике. Парень с видеокамерой шепчет ей что-то, и она утвердительно кивает в ответ, не переставая строчить. Где-то играет старая песня С+С Music Factory.

— Скажи ей, что меня нет, скажи ей, что я разговариваю по линии семь.

— Она говорит, что это очень важно, — монотонно бубнит Бо.

Я бросаю беглый взгляд на мое окружение: все смотрят куда угодно, только не на меня. Пейтон шепчет что-то Джей Ди, который в ответ отрывисто кивает.

— Эй, вы лучше на это посмотрите! — вскрикиваю я.

Я показываю на ряды настенных светильников, на которые в настоящий момент устремлен объектив видеокамеры, и жду, пока наконец Бо, вновь перегнувшись через ограждение верхнего этажа, не сообщает:

— Случилось чудо: она смилостивилась! Она сказала, что будет ждать тебя в шесть.

— Ладно, ребята. — Я резко поворачиваюсь лицом к группе. — Перекур. Бонго, ты прощен. Перестань обсуждать свои свидетельские показания с кем попало. Можешь идти. А ты, Джей Ди, подойди ко мне. Мне нужно с тобой кое о чем пошептаться. Остальные могут подождать возле этого бара и поискать между делом, нет ли еще где крапинок. Оператор, не наводите на нас вашу хреновину: у нас обеденный перерыв.

Я подтягиваю к себе Джей Ди, и он тут же начинает лепетать:

— Виктор, если ты насчет того, что мы не можем нигде найти Мику, то ради всего святого, не заводи все сначала, потому что мы найдем другого диджея…

— Заткнись. Я вовсе не о Мике. — И после некоторой паузы: — Кстати, где она?

— Боже, ну откуда я знаю. Она работала во вторник в «Jackie 60», затем на дне рождения у Эдварда Фурлонга, а затем все — пуфф!

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит «пуфф»!

— Исчезла. Никто не может ее найти.

— Хреново, Джей Ди. И что же мы — нет, не мы — ты намереваешься делать? — вопрошаю я. — Кстати, я с тобой не только об этом хотел говорить.

— Не подаст ли на нас в суд Кенни Кенни?

— Нет.

— В каком порядке мы рассадим гостей за столами во время банкета?

— Нет.

— Об этом жутко миленьком фокуснике, который трется на первом этаже?

— Боже, да нет! — Я понижаю голос: — Речь идет об очень, эээ, личном деле. Мне нужен твой совет.

— О Боже, Виктор, прошу тебя, не впутывай меня ни в какую гнусную историю, — заламывает руки Джей Ди. — Терпеть не могу, когда меня впутывают в гнусные истории!

— Послушай… — Я бросаю взгляд на девицу из «Details» с сотоварищи, которые сгрудились у стойки бара. — Ты ничего не слышал насчет… эээ, фотографии?

— Чьей фотографии? — восклицает он.

— Тсс, заткнись. О Боже! — Я оглядываюсь по сторонам. — Ладно, хотя ты и считаешь, что Erasure — это хорошая группа, я думаю, тебе все же можно доверять.

— Но, Виктор, они действительно…

— Кое-кто завладел, эээ, скажем так, компрометирующим фото, на котором я изображен с одной юной, — я откашлялся, — особой, и я хочу, чтобы ты выяснил, собираются ли это фото, гм, напечатать где-нибудь в обозримом будущем — возможно, даже завтра — в одной из малопочтенных, но тем не менее широко читаемых ежедневных газет этого города, или случится чудо, и этого не произойдет. Вот, собственно, и все.

— Трудно выразиться более туманно, Виктор, но я к твоим манерам уже привык, — говорит Джей Ди. — Дай мне двадцать секунд на то, чтобы расшифровать твое сообщение, и я буду готов к разговору с тобой.

— У меня нет двадцати секунд.

— Я предполагаю — нет, я надеюсь, что юная особа, о которой идет речь, это твоя подруга Хлое Бирнс?

— Подумай еще, я даю тебе дополнительные тридцать секунд.

— Это фотография типа тех, что печатают в светской хронике?

— Что ж, ладно, придется прояснить ситуацию: речь идет о компрометирующей фотографии, на которой один подающий большие надежды молодой человек и девушка, которая… впрочем, там нет ничего такого плохого или особенного. Просто, скажем так, девушка эта сама на него набросилась на прошлой неделе во время премьерного показа в Центральном парке, и некто неизвестный сфотографировал это, и, гм, фотография эта выглядит несколько… странно, поскольку подающий надежды молодой человек — это я… И у меня такое ощущение, что, если следствие буду вести опять-таки я, это могут, гм, неправильно понять… Ну что, продолжать, или до тебя все дошло?

Внезапно Бо вновь орет нам сверху:

— Хлое встретится с тобой в девять тридцать в «Doppelganger»!

— А чем ей «Flowers» не подходят? То есть я хотел сказать, в одиннадцать тридцать в «Metro CC»? — ору я ему в ответ. — Чем ей не подходит десять часов в «Cafe Tabac»?

Следует затянувшаяся пауза.

— Теперь она говорит — в девять тридцать в «Bowery Bar». Это ее последнее слово, Виктор.

Повисает молчание.

— Похоже, ты хочешь заставить меня совершить что-то ужасное, Виктор! — После некоторой паузы Джей Ди продолжает: — Скажи мне, эта фотография — если она будет опубликована — может крупно испортить отношения этого парня с одной юной моделью по имени Хлое Бирнс и вспыльчивым владельцем одного ночного клуба… ну, скажем, чисто гипотетически этого клуба, которого зовут Дамьен Натчес Росс?

— Проблема вовсе не в этом, — подтянув Джей Ди, который удивленно хлопает глазами, к себе поближе, говорю я. — Кончай строить догадки. — Шумно вздохнув и набрав побольше воздуха, я продолжаю: — Проблема заключается в том, что фотография существует. И что один дебильный редактор колонки светских сплетен собирается пустить ее в дело. Так вот, в сравнении с этим инфаркт принцессы Каддлз, о котором мы только что говорили, — это сущий пустяк. — Я оборачиваюсь и наконец бросаю всем через плечо: — Нам нужно сходить вниз, посмотреть, как там фокусник. Извините.

— Но как же быть с Мэттью Бродериком? — вопрошает Пейтон. — И как быть с салатами?

— Может, взять две порции! — кричу я на ходу, волоча Джей Ди вниз по длинному крутому лестничному пролету, ведущему в подвал. Вокруг становится очень темно, и мы начинаем двигаться осторожнее.

Джей Ди лепечет:

— Ты знаешь, что я во всем помогаю тебе, Виктор. Ты знаешь, что я вернул выражению «не продохнуть от звезд» его буквальный смысл. Ты знаешь, что я сумел упаковать эту вечеринку знаменитостями под самую завязку. Ты знаешь, что я готов для тебя в лепешку разбиться, но вот этого я делать не буду, потому что…

— Джей Ди, завтра у меня фотосессия, показ, интервью на MTV с программой «House of Style», обед с моим отцом и репетиция группы — необязательно именно в этой последовательности. А еще мне надо успеть забрать мой гребаный смокинг. У меня весь день расписан. А вечером мне еще открывать вот этот чертов притон. У — меня — просто — нет — времени!

— Виктор, как всегда я постараюсь сделать для тебя все, что смогу. — Джей Ди нерешительно мнется на лестнице. — Теперь что касается фокусника…

— Плюнь на него. Почему бы нам просто не нанять клоунов на ходулях и не впихнуть внутрь пару-другую слонов?

— Он показывает карточные фокусы. Он работал на дне рождения Брэда Питта в Лос-Анджелесе в клубе «Jones».

— Не врет? — спрашиваю я с подозрением. — Ну и кто же там был?

— Эд Лимато. Майк Овиц. Джулия Ормонд. Мадонна. Модели. Куча адвокатов и светских тусовщиков.

По мере того как мы приближаемся к концу лестницы, становится прохладно.

— Я хочу сказать, — продолжает Джей Ди, — что было в общем-то круто.

— Но теперь круто — это отстой, — объясняю я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь под ногами.

Здесь так прохладно, что изо рта идет пар, а перила лестницы холодны как лед.

— Что ты сказал, Виктор?

— Отстой — это круто. Уловил?

— То есть круто… это больше не круто? спрашивает Джей Ди. — Я правильно тебя понял?

Я пристально смотрю на него, пока мы преодолеваем следующий пролет.

— Нет, ты не понял. Круто — это отстой. Отстой — это круто. Просто как дважды два, верно?

Джей Ди дважды моргает, трясясь от холода, и мы продолжаем наш спуск во тьму.

— Видишь ли, отстой — это круто, Джей Ди.

— Виктор, у меня сегодня нервы не в порядке, — отзывается он. — Может, не стоит грузить меня сегодня?

— Да тебе даже задумываться над этим не надо. Отстой — это круто. Круто — это отстой.

— Погоди, ладно. Круто — это отстой? Ну что, я усвоил хоть что-нибудь?

В самом низу так холодно, что свечи гаснут, когда мы проходим мимо, а телевизионные мониторы не показывают ничего, кроме войны микробов. Возле бара, расположенного у самого конца лестницы, стоит фокусник, похожий на Антонио Бандераса, внезапно помолодевшего, коротко подстригшегося и превратившегося в немца, и, сгорбившись, праздно тасует колоду карт, время от времени затягиваясь маленьким косячком и отхлебывая из стакана с диетической кока-колой. На нем рваные джинсы, короткая футболка — в общем, одет он преувеличенно небрежно, в явной попытке закосить под простого парня. Перед ним на стойке выстроились в ряд пустые фужеры для шампанского, отражающие те немногие лучи света, которые удостоили своим посещением подвал.

— Верно. Отстой — это круто.

— Но что же тогда на самом деле круто? — спрашивает Джей Ди, выдыхая клубы пара.

— Как что? Отстой, Джей Ди.

— То есть… круто больше не круто?

— В этом-то все и д-д-дело.

Здесь так холодно, что мои бицепсы сразу покрываются гусиной кожей.

— Но тогда что такое отстой? Отстой — это всегда круто? Или существуют какие-нибудь тонкости?

— Если ты ждешь, что тебе кто-нибудь ответит на этот вопрос, то ты не на том свете родился, — буркаю я.

Фокусник приветствует нас жестом, отдаленно напоминающим «знак мира».

— Ты работал на вечеринке у Брэда Питта? — спрашиваю я.

Фокусник тут же подвергает исчезновению колоду карт, табурет, на котором он сидит, и большую бутылку «Absolut Currant», после чего восклицает «Абракадабра!».

— Ты работал на вечеринке у Брэда Питта? — вздыхаю я.

Джей Ди толкает меня локтем под бок и показывает куда-то вверх. Я смотрю и вижу жирную красную свастику, нарисованную на купольном потолке прямо над нами.

— А вот это, пожалуй, действительно лишнее.

<p>32</p>

Зигзагом сквозь заторы машин к банку Chemical мимо нового магазина Gap — пятница, но город выглядит как-то по-понедельничному: слегка нереально — над ним висит небо, позаимствованное где-то из октября 1973 года или около того. На часах 17:30, Манхэттен изо всех сил пытается оправдать свою репутацию Бойкого Места: отбойные молотки, автомобильные гудки, полицейские сирены, звон разбитого стекла, мусороуборочные машины, свистки, рокочущая партия баса из новой песни Айс Кьюба, — весь этот звуковой мусор волочится хвостом за мной, когда я подкатываю на своем мопеде «веспа» к банку и становлюсь в очередь к банкомату, состоящую в основном из лиц восточноазиатской национальности, которые бросают на меня косые взгляды, а одна пара даже начинает, сблизив головы, перешептываться.

— Чего это ты тут с мопедом? — спрашивает наконец какой-то хмырь.

— А ты чего это тут в штанах? Слушай, у мопеда нет карточки, ему не нужен кэш, так что отвянь. Господи Боже!

Такое ощущение, что работает только один из десяти банкоматов, так что от нечего делать мне приходится рассматривать свое отражение в стальных зеркальных панелях, которыми облицованы стены над банкоматами — широкие скулы, кожа цвета слоновой кости, волосы черные, как вороново крыло, слегка раскосые глаза, идеальной формы нос, очень пухлые губы, резко очерченная линия подбородка, джинсы, рваные на коленях, футболка, надетая под рубашку с длинным воротником, красная куртка, вельветовый пиджак, я слегка горблюсь под весом пары Rollerblades, висящих у меня за плечом, и внезапно вспоминаю, что забыл, где я обещал встретиться с Хлое сегодня вечером, и тут начинает звонить пейджер. Это Бо. Я одним рывком открываю крышку Panasonic EB70 и перезваниваю ему в клуб.

— Надеюсь, с Бонго не случился припадок?

— Все дело в неподтвержденных приглашениях, Виктор. Припадок случился с Дамьеном. Он только что звонил в бешенстве…

— Ты сказал ему, где я?

— Как я мог ему это сказать, если я не знаю, где ты находишься? — Пауза. — Где ты? Дамьен звонил из вертолета. Если точнее — он из него выходил.

— Я сам тоже не знаю, где я нахожусь, Бо. Нравится тебе такой ответ?

Очередь движется ужасно медленно.

— Он хотя бы в городе?

— Да нет, я же говорю тебе, что он был в вертолете. Я го-во-рю те-бе: в вер-то-ле-те!

— Я понял, но где находился при этом вер-то-лет?

— Дамьен считает, что мы на пороге полного провала. Более сорока гостей не подтвердили приглашения, поэтому порядок рассадки за столами, который мы подготовили, может оказаться бессмысленным.

— Бо, все зависит от того, как понимать слово «бессмысленный».

Долгое молчание.

— Только не говори мне, что у этого слова море значений, Виктор. Вот например, как выглядит ситуация с буквой О: Татум О'Нил, Крис О'Доннелл, Шинед О'Коннор и Конан О'Брайен — все они сказали «да», но нет ничего от Тодда Олдема — я слышал, что его достали поклонники, и он слегка не в себе, — и ни слова от Карре Отис или Орибе…

— Расслабься, — шепчу я. — Это потому, что у них у всех гастроли. Я поговорю с Тоддом завтра — я увижу его на выступлении, но я хочу знать, что происходит, Бо? Конан О'Брайен приходит, а Тодд Олдем и Карре Отис могут и не прийти? Это, конечно, не лучший вариант, но прямо сейчас я стою в очереди к банкомату вместе с моим мопедом и не очень могу разговаривать — эй, собственно говоря, а чего ты ожидал? Честно говоря, мне Крис О'Доннелл за столом вообще не нужен — где бы он ни сидел. Хлое считает, что он уж слишком охренительно хорош собой, а мне завтра вечером лишняя головная боль совсем ни к чему.

— Ясно. Ладно, Криса О'Доннелла вычеркиваем, я все понял. Теперь слушай, Виктор: первым делом с утра мы займемся крупными шишками — теми, что на М и на С…

— Подожди! Рэнд Гербер в городе….

— Запиши его на букву Г, но не на банкет, разумеется, если он не приходит с Синди Кроуфорд, тогда ты сам знаешь, на какую букву их записать, зайка.

— Виктор, ты бы сам попробовал общаться с ее пиар-агентом. Попробуйте выбить честный ответ из Антонио Сабато-младшего, пиар-агента…

Я вырубаю связь, всовываю наконец кредитную карточку в прорезь, набираю пин-код (COOLGUY) и жду, обдумывая, как лучше расположить гостей за столиками №1 и №3, а затем зеленые буквы на черном экране сообщают мне, что на моем счете не осталось денег (баланс — минус 143$), и поэтому мне ничего не дадут, так как последние деньги я потратил на стеклянную дверь холодильника, когда «Elle Decor» делал репортаж о моей квартире, который так и не вышел, поэтому я бью кулаком по чертовой машине, цежу сквозь зубы: «Я тебя умоляю!», и, поскольку совершенно бесполезно пытаться повторять эту операцию снова, шарю по карманам в поисках таблетки ксанакса пока кто-то не отталкивает меня в сторону, и я, изрядно всем этим опущенный, выкатываю мопед обратно на улицу.

Проезжая по Мэдисон, я останавливаюсь на светофоре перед универмагом Barneys, и Билл Каннингем фотографирует меня, крича из окна: «Это настоящая „веспа“?», я в ответ оттопыриваю средний палец, а он в это время стоит рядом с Холли — очень аппетитной блондинкой, похожей на Пэтси Кенсит, — когда мы курили героин на прошлой неделе, она сказала, что могла бы стать лесбиянкой, а это в определенных кругах воспринимается как вполне положительная новость, и она машет мне ручкой, а на ней вельветовые мини-брючки в обтяжку, туфли на платформе в бело-красную полоску, серебряный «пацифик», и она ультратощая — ее фото было на обложке последнего номера «Mademoiselle», и после целого дня показов в Брайант-парке она слегка шалая, но это выглядит стильно.

— Привет, Виктор! — Холли продолжает делать мне знаки, хотя я давно уже притормозил возле бордюра.

— Привет, Холли!

— Это Анджанетт, Виктор.

— Привет, Анджанетт, как дела, кошечка? Ты выглядишь просто один в один как Ума. Прикид у тебя просто зашибись.

— Это ретро-шизо. Я выходила сегодня на подиум шесть раз. Я выжата как лимон, — говорит она, одновременно давая кому-то автограф. — Я видела тебя на показе Кэлвина Кляйна, когда ты морально поддерживал Хлое. Это было так клево с твоей стороны.

— Зайка, меня не было на показе Кэлвина Кляйна, но ты все равно выглядишь один в один как Ума.

— Виктор, сто процентов ты был на показе Кэлвина Кляйна. Я видела тебя во втором ряду рядом со Стивеном Дорфом, Дэвидом Салле и Роем Либенталем. Я видела, как ты позировал фотографу на Сорок Второй улице, а затем забрался в ужасную черную машину.

Следует пауза, во время которой я обдумываю предложенный мне сценарий, затем:

— В гребаном втором ряду? Детка, это немыслимо. У тебя в движке искра проскакивает. Что ты делаешь завтра вечером, зайка?

— Я встречаюсь с Джейсоном Пристли.

— Почему бы тебе не встретиться со мной? Неужели только мне одному кажется, что Джейсон Пристли похож на маленькую гусеницу?

— Как тебе не стыдно, Виктор! — надувает губки Анджанетт. — Что скажет Хлое?

— Она тоже скажет, что Джейсон Пристли похож на маленькую гусеницу, — бормочу я, погрузившись в размышления. — В гребаном втором ряду?

— Я совсем не об этом, — говорит Анджанетт. — Что Хлое скажет по поводу….

— Я тебя умоляю, зайка, ты просто супер! — Я завожу «веспу». — Поверь в себя, и все срастется.

— Мне уже говорили, что ты распутник, так что я ничуть не удивлена, — говорит она, устало грозя мне пальчиком — знак, который Скутер, ее телохранитель, ну просто копия Марселласа из «Криминального чтива», воспринимает как сигнал подойти поближе.

— Что ты хочешь сказать этим, зайка? — вопрошаю я. — Что ты на этот счет слышала?

Скутер что-то шепчет, показывая на свои часы, а Анджанетт тем временем прикуривает сигарету.

— Вот видишь, меня все время ждет машина. Все время какая-нибудь фотосессия со Стивеном Майзелом. Господи, что нам делать, Виктор? Как нам выжить во всем этом?

Сверкающий черный седан подкатывает к Barneys, и Скутер распахивает дверь.

— До встречи, зайка. — Я вручаю ей французский тюльпан, который почему-то оказался у меня в руке, и начинаю отъезжать от края тротуара.

— Да, Виктор, — кричит она мне вслед, передавая тюльпан Скутеру. — У меня теперь постоянная работа! Я подписала контракт!

— Отлично, зайка! Извини, я спешу. Что за работа, цыпочка?

— Guess?[10]

Matsuda? Gap? — улыбаюсь я, не обращая внимания на гудящие у меня за спиной лимузины. — Зайка, послушай, может быть, все же встретимся завтра вечером?

— Нет. Guess?

— Зайка, я уже догадался. У меня от тебя крыша едет.

— Guess?, Виктор! — кричит она, когда я снова трогаюсь с места.

— Зайка, ты просто восторг! — кричу я в ответ. — Позвони мне. Оставь сообщение, но только звони в клуб. Привет.

— Guess?, Виктор! — кричит она снова.

— Зайка, ты лицо завтрашнего дня, — говорю я — наушники плеера уже на голове, а я сам — уже на Шестьдесят Первой улице. — Ты — восходящая звезда, — кричу я на прощание, махая Анджанетт рукой: — Давай выпьем чего-нибудь в «Monkey Bar» после показов в воскресенье!

Но я уже говорю сам с собой, мчась по направлению к квартире Элисон. Проезжая мимо газетного киоска возле нового магазина Gap, я замечаю свое фото на обложке последнего номера «Youth Quake» — выгляжу я просто зашибись, над моим улыбающимся, ничего не выражающим лицом — жирный фиолетовый заголовок «Неотразим в свои 27» — и мне, конечно, следовало бы купить номер, но придется подождать до следующего раза — наличных-то у меня нет.

<p>31</p>

С перекрестка Семьдесят Второй и Мэдисон-авеню я позвонил швейцару Элисон, который заверил меня, что возле ее квартиры на углу Восьмидесятой и Парк-авеню не наблюдается черного джипа с гориллами, нанятыми Дамьеном, так что, приехав туда, я спокойно подъезжаю к самому подъезду и вкатываю мою «веслу» в прихожую, где ошивается Хуан — очень славный парнишка где-то лет двадцати четырех, одетый в ливрею. Затаскивая мопед в лифт, я приветствую его, и он выходит из-за своей конторки и направляется ко мне.

— Привет, Виктор, ты уже поговорил с Джоэлом Уилкенфельдом? — спрашивает Хуан, идя за мной следом. — Ну, ты же на прошлой неделе сказал мне, что…

— Хуан, зайка, все просто зашибись, просто зашибись, — говорю я, открывая лифт своим ключом и нажимая на кнопку самого верхнего этажа.

Хуан нажимает на другую кнопку — ту, что удерживает дверь в открытом положении:

— Но, чувак, ты сказал, что он посмотрит и организует мне встречу с…

— Я как раз сейчас это устраиваю, дружище, все просто зашибись, — подчеркиваю я, вновь нажимая на кнопку верхнего этажа. — Ты — следующий Маркус Шенкенберг. Ты — белый Тайсон.

Я убираю его руку с панели управления.

— Эй, чувак, я не белый, я — латиноамериканец, — говорит он, не отпуская кнопки «Дверь».

— Ты следующий латиноамериканский Маркус Шенкенберг. Ты, гм, латиноамериканский Тайсон.

Я снова убираю его руку с панели управления.

— Ты будешь звездой, чувак. Семь дней в неделю.

— Я просто не хочу, чтобы ты вдруг взял и передумал…

— Эй, чувак, я умоляю тебя! — улыбаюсь я в ответ и показываю на себя пальцем. — Для этого парня не существует такого глагола «передумать».

— О'кей, чувак, — говорит Хуан, отпуская кнопку «Дверь» и поднимая оттопыренный и трясущийся от напряжения палец вверх. — Я тебе, типа, верю.

Лифт взлетает на последний этаж и доставляет меня прямо в пентхаус Элисон. Я оглядываю прихожую и, не обнаружив там следов присутствия собак, тихонько выкатываю мопед и прислоняю его в фойе к стене рядом с софой-кроватью дизайна Vivienne Tam.

Затем я тихонько прокрадываюсь на цыпочках в кухню, но замираю, услышав хриплое дыхание двух чаучау, которые внимательно следят за мной с другого конца коридора, рыча так тихо, что поначалу я их не услышал. Я поворачиваюсь в их сторону и выдавливаю из себя бледную улыбку.

Не успеваю я и «блин!» выговорить, как они срываются с места во весь опор, устремляясь к своей добыче — ко мне.

Затем две злобные твари — одна шоколадной масти, другая — коричневой — начинают подпрыгивать, скалить клыки, цапать меня за колени, вонзать когтив мои икры и яростно тявкать.

— Элисон, Элисон! — кричу я, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя шавок.

Услышав имя хозяйки, они тут же замолкают. Затем они оборачиваются и вглядываются, не появилась ли она в конце коридора. Вскоре, не услышав никаких признаков приближения Элисон — все это время мы изображаем из себя стоп-кадр: рыжая псина стоит на задних лапах, упирая передние мне в пах, черная стоит на четырех, вцепившись зубами в мой ботинок Gucci — они вновь принимаются за меня, рыча и беснуясь в своей обычной манере.

— Элисон! — ору я. — Ради всего святого!

Прикинув расстояние, отделяющее меня от двери кухни, я решаю рвануть туда, но как только я поворачиваюсь к шавкам спиной, они, визжа, впиваются мне в лодыжки.

Наконец я все же прорываюсь в кухню и захлопываю за собой дверь, слыша, как псины проносятся скользом по мраморному полу, с глухими ударами врезаются одна за другой в дверь, падают, затем вновь вскакивают и обращают свою ярость на дверь. Чтобы успокоить нервы, я открываю бутылочку «Snapple», отпиваю половину, затем закуриваю сигарету и начинаю изучать укусы. Я слышу, как Элисон хлопает в ладоши, а затем заходит в кухню, голая, в одном халате с гастрольного тура Aerosmith, наброшенном на плечи, с мобильным телефоном, зажатым между ухом и плечом, и незажженным косяком в зубах.

— Мистер Чау, Миссис Чау! Тихо! Тихо! Черт бы вас побрал, тихо!

Она загоняет собак в кладовую, достает из кармана халата пригоршню разноцветных крекеров и швыряет их псам, а затем шумно захлопывает дверь кладовой, милосердно избавив мои уши от визга и рычания собак, дерущихся за крекеры.

— О'кей, угу, Малькольм Макларен… Ага, неа, только не Фредерик Феккай! Да. У всех похмелье, зайка. — Она массирует лицо. — Эндрю Шу и Леонардо Ди Каприо?.. Что?.. Нет, зайчик, это невозможно! — Элисон подмигивает мне. — Ты же сейчас не у столика возле окна в ресторане «Mortimer's». Проснись! О Боже… Чао, чао! — Она выключает телефон, аккуратно кладет косяк на кухонный стол и говорит: — Я беседовала одновременно с Доктором Дре, Ясмин Блит и Джаредом Лето.

— Элисон, эти две маленькие какашки пытались убить меня, — заявляю я, в то время как она вспрыгивает на меня и обхватывает ногами вокруг талии.

— Не смей называть Мистера и Миссис Чау какашками, зайка!

Она впивается своими губами в мои, а я, с трудом сохраняя равновесие, начинаю движение в направлении спальни. Очутившись в спальне, Элисон разжимает ноги, падает на колени, срывает с меня джинсы и заглатывает мой член на всю длину с ловкостью, свидетельствующей — увы! — о немалом опыте. При этом она так сильно впивается мне в задницу ногтями, что мне приходится буквально отрывать ее руки от моих ягодиц. Я в последний раз затягиваюсь сигаретой, которая все еще у меня в руке, оглядываюсь по сторонам в поисках пепельницы, обнаруживаю полупустую бутылку из-под «Snapple», бросаю туда сигарету и слышу шипение.

— Притормози, Элисон, ты слишком торопишься, — бормочу я.

Она вынимает мой член изо рта и, глядя на меня, произносит низким голосом, долженствующим изображать сексуальность:

— Я специализируюсь в оказании неотложной помощи, зайка.

Внезапно она встает, скидывает халат и ложится спиной на кровать, раскинув в стороны ноги, заставляет меня опуститься на пол, по которому разбросаны в беспорядке номера «WWD», так что мое правое колено сминает фото на задней стороне обложки, где Элисон, Дамьен, Хлое и я на вечеринке в честь дня рождения Наоми Кэмпбелл сидим в «Doppelganger's», и вот я уже покусываю маленькую татуировку на внутренней стороне ее мускулистого бедра, и как только мой язык прикасается к ней, она кончает — один, два, три раза подряд. Зная, что этому не будет конца, я принимаюсь мастурбировать, пока почти не кончаю сам, но тут я думаю: «Да на фиг это все, у меня на это просто нет времени», — так что я симулирую оргазм, громко постанывая: поскольку моя голова, лежащая между ног Элисон, заслоняет ей обзор, то, что моя правая рука движется, создает впечатление, будто со мной и на самом деле что-то происходит. Музыка, звучащая на заднем плане, — нечто из Duran Duran среднего периода. Для свиданий мы уже использовали такие места, как атриум в Remi, комнату 101 в отеле «Paramount» и музей Купера-Хьюита.

Я взбираюсь на кровать и лежу, изображая одышку.

— Зайка, где ты купила такие способности? На аукционе Sotheby's? Вот это да!

Я тянусь за сигаретой.

— Погоди. Все, что ли? — Она закуривает косяк, затягиваясь им с такой силой, что половина его сразу же превращается в пепел. — А ты как?

— Полный порядок! — зеваю я. — Пока ты не выволакиваешь на свет божий свою кожаную, гм, упряжь и «Живчика», известного как самый большой анальный вибратор в мире, мне с тобой просто зашибись.

Я встаю с постели, натягиваю трусы Calvin Klein и джинсы и, направившись к окну, поднимаю жалюзи. Внизу на Парк-авеню между Семьдесят Девятой и Восьмидесятой стоит черный джип с двумя гориллами Дамьена, которые читают что-то, издалека похожее на номер журнала «Interview» с Дрю Бэрримор на обложке. Один из горилл похож на черного Вуди Харрельсона, а другой — на белого Дэймона Уайанса.

Элисон понимает, что я увидел, и говорит из кровати:

— У меня встреча — коктейль с Грантом Хиллом в «Mad.61». Они поедут за мной следом — вот тут-то ты можешь и выскользнуть.

Я шлепаюсь на кровать, цапаю «Nintendo», нажимаю на кнопку и принимаюсь играть в Super Mario.

— Дамьен утверждает, что Джулия Роберте придет и Сандра Баллок — тоже, — рассеянно говорит Элисон, — а еще Лора Лейтон, Халли Берри и Далтон Джеймс. — Она берет второй косяк и вручает его мне. — Я видела Эль Макферсон на показе Анны Суй, и она сказала, что будет на банкете.

Затем она принимается листать номер «Detour» с Робертом Дауни-младшим на обложке, который сидит с широко разведенными в стороны ногами, демонстрируя промежность крупным планом.

— Ах да, и Скотт Вульф тоже.

— Тсс, я играю, — отзываюсь я. — Йоши съел уже четыре золотые монеты и пытается найти пятую. Мне нужно сосредоточиться.

— О Боже мой, ты опять этим дерьмом увлекся? — вздыхает Элисон. — Снова помогаешь толстому карлику, который ездит верхом на динозавре и хочет спасти свою подружку от злобной гориллы? Виктор, не пора ли повзрослеть?

— Это не его подружка. Это принцесса Поганка. И это не горилла, — подчеркиваю я. — Это Лемми Купа из преступного клана Купа. И к тому же, зайка, ты как всегда упускаешь главное.

— Просвети меня, уж будь любезен.

— Главное в Super Mario — это жизнеподобие.

— Продолжай, — говорит Элисон, рассматривая ногти. — Боже мой, ну чего я тебя слушаю?

— Или ты убиваешь, или тебя.

— А, вот оно что.

— Времени в обрез.

— Кто бы сомневался.

— И в самом конце, зайка, ты… остаешься… совсем один.

— Верно. — Элисон встает. — Ладно, Виктор, я вижу, что тебе удалось ухватить самую сущность наших с тобой отношений.

Она исчезает в стенном шкафу, который больше самой спальни.

— Если бы «Worth» решил взять у тебя интервью о коллекции кассет к «Nintendo», собранной Дамьеном, то тебе бы и Йоши захотелось бы убить.

— Боюсь, что все это лежит за пределами твоего жизненного опыта, — бормочу я. — Угадал?

— Где ты ужинаешь сегодня?

— С чего это ты спрашиваешь? А Дамьен куда подевался?

— В Атлантик-Сити. Поэтому мы можем пообедать вместе. Я уверена, что Хлое прямо-таки измоталась, pauvre chose[11], после всех этих дурацких сегодняшних показов.

Не могу, — отзываюсь я. — Мне нужно пораньше завалиться спать. Я вообще никуда ужинать не пойду. Мне еще, блин, надо проверить рассадку гостей за столами.

— Ах, зайка, но я так хотела пойти сегодня вечером в «Nobu», — хныкает она из шкафа. — Я хочу ролл с темпурой из мальков креветок!

— Ты сама как ролл с темпурой из мальков креветок, зайка! — хныкаю я в ответ.

Телефон звонит, включается автоответчик, на котором вместо сообщения записан кусок из новой песни Portishead, затем раздается писк.

— Привет, Элисон, это Хлое! — Я закатываю глаза. — У нас с Шалом и Амбер какая-то стрелка с Fashion TV в отеле «Royalton», после чего я ужинаю с Виктором в «Bowery Bar» в девять тридцать. Я так устала… весь день показы. Ну ладно, видать, тебя дома нет. Еще перезвоню — да, кстати, у меня есть для тебя проходка на завтрашний показ Тодда. До скорого.

Автоответчик выключается.

В шкафу на некоторое время все смолкает, затем раздается тихий голос, полный нескрываемой ярости:

— Так значит, тебе еще нужно проверить рассадку гостей за столами? И-по-рань-ше-за-ва-лить-ся-спать?

— Ты не можешь заставить меня жить в твоем пент-хаусе, — говорю я. — Я возвращаюсь обратно к своему плугу.[12]

Так ты с ней ужинаешь? наконец срывается на визг Элисон.

— Солнышко, в первый раз об этом слышу!

Элисон появляется из шкафа с сари от Todd Oldham в руках и ждет моей реакции, демонстрируя мне наряд: довольно навороченная вещичка — черно-коричневая, без бретелек, с узорами в духе индейцев навахо и с флуоресцентными вставками.

— Это Todd Oldham, зайка, — наконец изрекаю я.

— Завтра вечером я буду в нем. — Пауза. — Это оригинал, — шепчет она обольстительно; глаза ее блестят. — Твоя подружка рядом со мной будет выглядеть как полное дерьмо!

Элисон подходит ко мне, выхватывает пульт у меня из рук, включает на видео клип Green Day и танцует перед зеркалом дизайна Vivienne Tam с платьем в руках, любуясь своим отражением, а затем начинает без особого энтузиазма крутиться перед зеркалом. Вид у нее очень счастливый, но при этом весьма напряженный.

Я изучаю свои ногти. В квартире так холодно, что окна покрылись изморозью.

— Это меня знобит, или тут и правда так холодно? Элисон прикладывает к себе платье в последний раз, взвизгивает как ненормальная и кидается обратно в шкаф.

— Что ты говоришь, зайка?

— Ты знаешь, что витамины укрепляют ногти?

— Кто тебе это сказал, зайка?

— Хлое, — бубню я, обгрызая заусенец.

— Эта бедняжка? Боже мой, какая она дурочка!

— Она только что вернулась с вручения премий MTV. У нее не так давно был нервный приступ, ты же знаешь, так что не суди ее строго.

— Ну что ты, — отвечает из шкафа Элисон. — С героином-то она завязала, я правильно поняла?

— Прояви немного терпения. У нее сейчас крайне нестабильная психика, — говорю я. — И с героином она действительно завязала.

— Ну, ты-то ей вряд ли в этом сильно помогал.

— Не надо, именно я ей больше всех и помог, — говорю я. — Я сел на край кровати, разговор принял намного более волнующий меня оборот. — Если бы не я, Элисон, она могла бы умереть.

— Если бы не ты, тупица, она не стала бы в первую очередь колоться этим гребаным героином.

— Чтобы ты знала, ничем она не кололась, — подчеркиваю я. — Это была чисто нюхательная привычка. — Пауза, я снова изучаю свои ногти. — У нее сейчас крайне нестабильная психика.

— Да. Скорее всего это означает, что стоит ей найти угорь у себя на лице, как она бросается кончать жизнь самоубийством.

— Эй, любая на ее месте расстроилась бы не меньше. — Я сажусь уже на самый краешек кровати.

— Свободных мест нет. Свободных мест нет. Свободных…

— Я бы хотел тебе напомнить, что и Аксель Роуз, и Принц написали про нее по песне каждый.

— Ага, «Welcome to the Jungle» и «Let's Go Crazy», — Элисон выходит из шкафа, закутанная в черное полотенце, и машет мне рукой, закрывая тему. — Я все это слышала, я все это знаю — она, видите ли, была просто создана для модельного бизнеса.

— Ты, наверное, считаешь, что проявления ревности вызывают у меня эрекцию?

— Да нет, я знаю, что у тебя встает только на моего бой-френда.

— Брось, я никогда не стал бы этим заниматься с Дамьеном.

— Господи, как всегда ты все понимаешь слишком буквально.

— Ну разумеется! Кто бы спорил, что твой бойфренд — прожженный мошенник. Еще и хвастун к тому же.

— Если бы не мой бойфренд, как ты изволишь выражаться, тебя вообще бы не взяли в этот бизнес, радость моя.

— Бред собачий, — кричу я. — В этом месяце я — лицо с обложки «Youth Quake».

— Вот именно. — Элисон внезапно меняет гнев на милость, подходит к кровати, садится рядом со мной и ласково берет меня за руку. — Виктор, ты трижды пробовался в «Real World», и трижды тебя не взяли на MTV. — Она участливо молчит. — Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Да, но мне ничего не стоит снять трубку и набрать домашний номер Лорна Майклса.[13]

Элисон вглядывается мне в лицо, по-прежнему держа мою руку в своей, а затем говорит с улыбкой:

— Бедный Виктор, жаль, что ты не видишь, какой ты симпатичный, когда злишься.

— Клевое сочетание, ничего не скажешь, — бормочу я себе под нос.

— Хорошо, что и ты это понимаешь, — говорит она рассеянно.

— А что, лучше бы я был каким-нибудь уродцем, мечтающим наложить на себя руки? — говорю я. — Ради всего святого, Элисон, определись с приоритетами.

— Ты это мне говоришь? — восклицает она с таким удивлением, что даже бросает держаться за мою руку и прикладывает ладонь к своей груди. — Ты это мне говоришь? — Она начинает хихикать как девочка-подросток. — Неужели ты не понимаешь?

Я встаю с кровати, закуриваю и начинаю мерить спальню шагами:

— Черт!

— Виктор, объясни мне, что тебя так беспокоит?

— А тебе это нужно?

— Ну, не так чтобы очень, но нужно.

Она подходит к гардеробу, достает из него кокосовый орех, что я воспринимаю как нечто само собой разумеющееся.

— У меня пропал гребаный диджей. Вот и все. — Я затягиваюсь «Мальборо» с такой силой, что мне приходится сразу же затушить ее. — Никто не может сказать, куда она запропастилась.

— Мика пропала? — переспрашивает Элисон. — Ты уверен, что она не легла лечиться от наркомании?

— Я уже ни в чем не уверен, — бормочу я.

— Это уж точно, зайка, — говорит она тоном, который следует понимать как утешительный, и падает на кровать, ищет что-то, затем внезапно резко меняет тон и вопит. — Ты лжец! Почему ты не сказал мне, что был в Саут-Бич на прошлые выходные?

— Я не был в Саут-Бич на прошлые выходные, и на этом вонючем показе Кэлвина Кляйна я тоже не был.

По моим ощущениям, время настало.

— Элисон, нам нужно с тобой кое о чем серьезно поговорить…

— Только вот этого не надо!

Она устанавливает кокос у себя на коленях, кладет руки за голову, затем замечает лежащий на тумбочке косяк и хватает его.

— Я знаю, я знаю, — произносит она в театральной манере, нараспев. — Существует компрометирующая тебя фотография, на которой ты и одна девушка, — она хлопает ресницами, как героиня мультфильма, — допустим, moi, и тэ дэ и тэ пэ, и если эту фотографию напечатают, то могут испортиться твои отношения с этой идиоткой, с которой ты живешь, но при этом, — добавляет она с карикатурной слезой в голосе, — испортятся и мои отношения с идиотом, с которым живу я. Итак, — хлопает Элисон в ладоши, — ходит слух, что она появится в завтрашнем номере то ли «New York Post», то ли «New York Tribune», то ли в «Evening News». Я работаю над этим вопросом. Мои люди работают. Делу присвоена категория «А». Так что не беспокойся, — она делает глубокий вдох, затем выдох, — я сделала все, чтобы тебе не пришлось загружать этим голову.

Тут она наконец находит под шалью то, что искала, — отвертку.

— Но зачем, Элисон? — стенаю я. — Зачем ты набросилась на меня не где-нибудь, а на премьере фильма!

— Ты тоже на меня набросился, бесстыжий мальчишка!

— Да, но я вовсе не собирался при этом повалить тебя на пол, а затем усесться тебе на лицо.

— Если бы я уселась тебе на лицо, никто бы не знал, что на фотографии именно ты. — Она пожимает плечами, встает и снова берется за кокос. — И тогда нам бы ничего не грозило — тра-ля-ля!

— К сожалению, фотограф чуть-чуть опередил тебя, зайка.

Я следую за ней в ванную, где она пробивает отверткой четыре отверстия в кокосе, а затем наклоняется над умывальником дизайна Vivienne Tam и выливает жидкость себе на голову.

— Я знаю, ты прав. — Она выбрасывает скорлупу в мусорную корзину и втирает кокосовое молоко себе в волосы. — Дамьен все узнает и отправит тебя работать в какую-нибудь забегаловку.

— А тебе придется самой зарабатывать деньги себе на аборты, я тебя умоляю. — Я поднимаю руку в знак протеста. — Ну почему я тебе должен постоянно напоминать, что нас не должны видеть вдвоем на людях? Если это фото напечатают, нам придется наконец очнуться, дорогая.

— Если это фото напечатают, мы скажем всем, что пали жертвой минутной слабости. — Она откидывает голову назад и заворачивает волосы в полотенце. — Неплохо сказано, а?

— Господи, зайка, ты что, не видишь, что за тобой и твоей квартирой уже следят?

— Я знаю. — Она улыбается зеркалу. — Разве это не прелестно?

— Ну почему я тебе должен постоянно напоминать, что я, по сути, все еще с Хлое, а ты — с Дамьеном?

Она отворачивается от зеркала и прислоняется спиной к умывальнику:

— Если ты меня бросишь, зайка, то проблем у тебя будет гораздо больше.

И сказав это, она вновь направляется к стенному шкафу.

— С чего бы это? — спрашиваю я, следуя за ней. — Что ты хочешь этим сказать, Элисон?

— О, ходят упорные слухи, что ты посматриваешь на сторону. — Она делает паузу, изучая пару туфель. — А нам обоим прекрасно известно: стоит Дамьену узнать о том, что ты даже просто подумываешь открыть собственную жалкую забегаловку с претензией на клуб, в то время как Дамьен платит тебе за то, чтобы ты занимался его собственной жалкой забегаловкой с претензией на клуб, то слово «пиздец» будет, пожалуй, самым мягким описанием того, что тебя ждет.

Элисон швыряет туфли обратно и закрывает шкаф.

— Да не собираюсь я ничего такого, — настаиваю я, спеша за ней следом. — Богом клянусь! Кто тебе только такую ерунду сказал?

— Ты отрицаешь это?

— Н-нет. То есть, конечно, отрицаю! То есть… — Я осекаюсь.

— Да ладно, чушь все это. — Элисон отшвыривает в сторону халат и надевает колготки. — Завтра в три?

— Завтра я в ужасной запарке, зайка, я тебя умоляю, — заикаюсь я. — И все же, кто тебе сказал, что я посматриваю на сторону?

— Ладно — тогда в три в понедельник.

— Почему в три? Почему в понедельник?

— Дамьен дает смотр своим войскам. — Она накидывает блузку.

— Войскам?

— Вспомогательным, — шепчет она, — частям.

— У него имеются и такие? — интересуюсь я. — Однако он еще тот типчик. Настоящий преступный элемент.

Засунув голову в гардероб, Элисон роется в большой коробке с сережками:

— Ой, зайка, я видела в «44» сегодня днем во время обеда Тину Браун, и она завтра явится без Гарри, и Ник Скотти будет тоже один. Да, я знаю, знаю, что у него уже все в прошлом, но все равно он выглядит просто великолепно!

Я медленно иду к покрытому изморозью окну и смотрю через щели в жалюзи на джип, стоящий на Парк-авеню.

— И с Вайноной я разговаривала. Она тоже придет. Стой! — Элисон продела две серьги в одно ухо и три — в другое, а сейчас вытаскивает их обратно. — Джонни придет?

— Кто? — бормочу я, — какой Джонни?

— Джонни Депп! — кричит она и швыряет в меня туфлю.

— Пожалуй, — отвечаю я туманно. — Ну да.

— Вот и славно, — слышу я в ответ. — Кстати, ходят слухи, что Дэйви на короткой ноге с героином — да-да, не позволяй Хлое оставаться с Дэйви наедине, а еще я слышала, что Вайнона может вернуться к Джонни, если Кейт Мосс окончательно растворится в воздухе или какое-нибудь маленькое торнадо унесет ее обратно в Освенцим, на что все мы тайно надеемся.

Она замечает окурок, плавающий в бутылке Snapple, и демонстрирует мне ее с видом обвинителя, процедив что-то насчет того, как Миссис Чау обожает «Snapple» с ароматом киви. Я сижу, сгорбившись в гигантском кресле Vivienne Tam.

— Боже, Виктор! — восклицает Элисон, внезапно останавливаясь. — При этом освещении ты выглядишь просто шикарно!

Собравшись с силами, я смотрю на нее искоса и наконец изрекаю:

— Чем лучше выглядишь, тем больше видишь.

<p>30</p>

Вернувшись в мою квартиру в центре, я начинаю одеваться для встречи с Хлое в «Bowery Bar» в десять. Я хожу по квартире с трубкой радиотелефона в руках, на линии у меня в режиме ожидания мой агент из САА, я зажигаю свечи с цитрусовым ароматом, чтобы квартира казалась хоть немного жилой и не такой мрачной, хотя в ней холодно, как в эскимосском иглу. Черная водолазка, белые джинсы, пиджак Matsuda, туфли на низком каблуке — просто и стильно. На проигрывателе тихо играет Weezer. Телевизор включен, но без звука: на нем — сегодняшние показы в Брайант-парке. Хлое, Хлое повсюду. Наконец в трубке что-то щелкает, раздается глубокий вздох, чьи-то приглушенные голоса на заднем плане, затем снова вздох Билла.

— Билл? Алло? — говорю я. — Билл? Что ты делаешь? Подлизываешься к Мелроуз? Сидишь в наушниках с микрофоном, прикидываясь диспетчером полетов в международном аэропорту Лос-Анджелеса?

— Неужели мне снова придется объяснять, что у меня гораздо больше власти, чем у тебя? — устало вопрошает Билл. — Неужели мне снова придется объяснять тебе, что мы обязаны носить наушники с микрофоном на рабочем месте?

— Ты — торговец моим будущим, зайка?

— Я по-прежнему надеюсь на тебе заработать.

— Итак, зайка, что там у нас происходит с «Коматозниками 2»? Сценарий просто блеск. За чем же дело?

— За чем дело? — спокойно переспрашивает Билл. — А вот за чем: сегодня утром я был на одном просмотре и отметил, что продукт отличается рядом исключительных качеств. Он доступен, хорошо структурирован, не вызывает излишних отрицательных эмоций, и тем не менее по какой-то странной причине он не производит абсолютно никакого впечатления. Скорее всего это как-то связано с тем фактом, что марионетки и то сыграли бы лучше.

— И что это было за кино?

— У него еще пока нет названия, — мурлычет Билл. — Что-то среднее между «Калигулой» и «Клубом завтраков».

— Мне кажется, что я уже видел это кино. И даже дважды. А теперь послушай, Билл…

— Я сегодня долго обедал в «Barney Greengrass» с видом на холмы. Один тип все время пытался всучить мне какую-то историю о гигантской машине для производства макарон, которая сошла с ума.

Я выключаю телевизор и обшариваю квартиру в поисках моих часов:

— И… что ты думаешь по этому поводу?

— Сколько мне еще жить осталось? — Билл на секунду замолкает. — Вряд ли в двадцать восемь полагается задумываться об этом. К тому же сидя за обеденным столом в «Barney Greengrass».

— Ну что тут скажешь, Билл? Тебе уже двадцать восемь.

— Прикоснувшись к лежавшей в ведерке для шампанского бутылке сельтерской, я вернулся в действительность, выпив же стакан молочного коктейля, я окончательно перестал переживать по этому поводу. Человек, продававший сюжет, наконец стал рассказывать анекдоты, а я стал над ними смеяться. — Пауза. — И тогда я стал подумывать о том, что ужин в «Viper Room», может быть, не столь уж и плохая идея, то есть вечер мне есть где славно провести.

Я открываю стеклянную дверцу холодильника, хватаю красный апельсин, закатываю глаза, бормоча себе под нос «Я тебя умоляю!», и начинаю снимать с него кожуру.

— Пока я обедал, кто-то из сотрудников конкурирующей фирмы подкрался ко мне сзади и приклеил здоровенную морскую звезду к моему затылку. Что он хотел этим сказать, я до сих пор не понял. — Пауза. — В настоящий момент два младших сотрудника пытаются отделить ее.

— Ни фига себе, зайка! — откашливаюсь я. — Это поэтому ты так тяжело вздыхаешь?

— Да нет, пока мы тут с тобой беседуем, я еще фотографируюсь. Меня снимает Фейруз Захеди для журнала «Buzz»… — Пауза, а затем снова, но уже не мне. — Что, я неправильно произношу? Ты что, думаешь, если это твоя фамилия, так ты лучше всех знаешь, как ее произносить?

— Билли? Билли — эй, что за дела? — кричу я. — Что это за журнал такой, «Buzzzzz»? Для мух, что ли? Кончай, Билли, скажи мне прямо, что там у нас с «Коматозниками 2»? Я прочел сценарий и, хотя я обнаружил там пару-другую проблем с сюжетом и немного почеркал, я все равно считаю, что сценарий просто блеск, и мы оба знаем, что я идеально подхожу на роль Оумена. — Я кидаю еще один ломтик красного апельсина в рот и, жуя, говорю Биллу. — А Алисия Сильверстоун идеально подходит на роль Фруфру, взбалмошной сестрички Джулии Робертс.

— С Алисией я встречался вчера вечером, — безразлично роняет Билл. — А завтра у меня Дрю Бэрримор. — Пауза. — Она как раз только что развелась.

— Что вы делали с Алисией?

— Мы сидели и смотрели «Король Лев» на видео и ели дыню. Я нашел ее у себя на задворках. Не такой уж и плохой вечер, хотя все зависит от вкусов, конечно. Я показал ей, как курить сигару, а она дала мне несколько советов по диете, типа «избегай закусок». — Пауза. — Ту же самую программу вечера я собираюсь повторить с вдовой Курта Кобейна на следующей неделе.

— Ты знаешь, Билл, это, гмм, действительно очень продвинутые развлечения.

— Прямо сейчас, пока меня снимают для «Buzz», я работаю над новым политкорректным фильмом ужасов с большим бюджетом. Мы только что закончили обсуждать, сколько изнасилований должно происходить в нем. Мои партнеры говорят, что два. Я настаиваю где-то на шести. — Пауза. — Кроме того, мы должны представить в более привлекательном виде уродство героини.

— А что с ней не так?

— У нее нет головы.

— Круто, круто, вот это по-настоящему круто.

— Добавь ко всему этому то обстоятельство, что мой пес только что покончил с собой. Он вылакал ведро краски.

— Слушай, Билл, скажи мне прямо: ждать мне «Коматозников 2» или нет? Да или нет? А, Билл?

— Ты знаешь, что случается с псом, который вылакал ведро краски? — говорит Билл, не обращая никакого внимания на мои слова.

— Шумахер как-то вовлечен в это или нет? А Кифер? Он имеет к этому какое-нибудь отношение?

— Мой пес был сексуальным маньяком, к тому же страдал от жуткой депрессии. У него была кличка Жиденок Макс, и поэтому у него была жуткая депрессия.

— А, так вот, наверное, почему он вылакал ведро краски, верно?

— Возможно. А возможно и потому, что ABC отменила продолжение «Моей так называемой жизни». — Он делает паузу. — Слухи всякие ходят.

— Тебе не доводилось слышать выражение «честно зарабатывает десять процентов»? — спрашиваю я, в то время как мою руки. — Видела ты ли свою матушку, детка, стоящей на панели?[14]

Центр никуда не годится, — бубнит Билл.

— Эй, Билл, а что, если никакого центра и вовсе нет? А? — спрашиваю я уже в совершенной ярости.

— Я изучу эту возможность. — Пауза. — Но в настоящий момент Фейруз окончательно убедил меня, что с морской звездой мне лучше, так что мне пора идти. Я перезвоню тебе при первой же возможности.

— Билл, мне тоже надо бежать, но послушай — завтра мы сможем поговорить? — Я лихорадочно листаю свой ежедневник. — Гмм, скажем, в три двадцать пять или типа в… четыре или четыре пятнадцать… или, может быть, — о черт! — в шесть десять?

— С ужина и до полуночи я обхожу галереи с актерами из «Друзей».

— Это архинагло с твоей стороны, Билл!

— Дагби, мне некогда. Фейруз хочет снять меня в профиль sans морская звезда.

— Эй, Билл, подожди минутку! Мне нужно всего лишь знать, будешь ли ты меня проталкивать в «Коматозников 2». И моя фамилия — не Дагби!

— Если ты не Дагби, то кто же ты? — переспрашивает он равнодушно. — С кем же я тогда сейчас говорю, если ты не Дагби?

— Это я, Виктор Вард. Тот, что, типа, открывает самый большой клуб в Нью-Йорке завтра вечером.

Пауза, затем:

— Не может быть…

— Я работал моделью у Пола Смита. Я снимался в рекламе Кэлвина Кляйна.

Пауза, затем:

— Не может быть…

Я слышу, как он меняет позу, устраиваясь в кресле удобнее.

— Я тот самый парень, который, как все считают, был любовником Дэвида Геффена, но это неправда.

— Таких много.

— Я встречаюсь с Хлое Бирнс, — кричу я. — С Хлое Бирнс, которая, типа, супермодель.

— Про нее я слышал, а вот про тебя нет, Дагби.

— Господи, Билл, да я на обложке последнего номера «Youth Quake»! Тебе необходимо срочно снизить потребление антидепрессантов, старина!

— Что-то никак не могу тебя припомнить.

— Слушай, — кричу я. — Я отказался от предложения, которое мне сделали в ICM ради вашей конторы!

— Знаешь, Дагби, или как там тебя звать, я тебя не очень хорошо слышу, потому что я сейчас еду по Малхолланд и тут как раз… очень длинный тоннель. — Пауза. — Слышишь, какие помехи?

— Но я позвонил, Билл, к тебе в офис. Ты сказал мне, что Фейруз Захеди снимет тебя в офисе. Дай мне с ним поговорить.

Долгая пауза, затем Билл презрительно цедит:

— Думаешь, ты умнее всех на свете, да?

<p>29</p>

У дверей «Bowery Bar» столпилось столько народу, что мне приходится карабкаться через заглохший лимузин, неуклюже застывший, не доехав до края мостовой, для того, чтобы начать пропихиваться сквозь толпу, в то время как папарацци, которых не пустили внутрь, отчаянно пытаются снять меня, выкрикивая мое имя, а я следую за Лайамом Нисоном, Кэрол Альт и Спайком Ли, а также Чадом и Антоном, которые помогают нам протолкнуться внутрь как раз вовремя для того, чтобы услышать грохочущий начальный рифф песни Мэттью Свита «Sick of Myself». В баре настоящий пандемониум — белые парни с ямайскими косичками, черные девушки в футболках с надписью «Nirvana», маменькины сыночки в прикидах героинистов, королевы спортзалов с прическами деловых женщин, мохер, неон, Джейнис Диккерсон, телохранители и их модели, только что с показов, все еще не остывшие, но пока еще не изможденные, ткань с начесом и неопрен, китайские косы и силикон, Брент Фрейзер и Брендан Фрейзер, помпоны и рукава из шенили, перчатки с крагами, и все как один вешаются друг другу на шею. Я машу рукой Пелл и Вивьен, которые пьют коктейли «космополитен» в компании Маркуса — на нем парик английского судьи — и этой по-настоящему прикольной лесбиянки, Эгг — на ней бумажная корона с рекламой маргарина «Imperial», а она сидит рядом с двумя людьми, одетыми как двое из участников Banana Splits[15], но какие именно двое — я сразу не скажу. Эта вечеринка явно проходит под девизом «китч — это круто», и на нее явилась куча сердцеедов.

Осматривая ресторанный зал в поисках Хлое (что, как до меня доходит с некоторой задержкой, все равно бесполезно, поскольку она обычно сидит в одной из трех больших кабинок класса «А»), я замечаю рядом с собой Ричарда Джонсона[16] из «Page Six» в компании Мика и Энн Джонс, так что я пробираюсь к ним бочком и приветствую их.

Привет, Дик! — ору я, пытаясь перекричать толпу, — мне нужно тебя кое о чем спросить, рог favor.[17]

Разумеется, Виктор, — отвечает Ричард, — только вот найду сейчас Дженни Шимудзу и Скотта Бакулу.

— О, Дженни живет в одном доме со мной, она просто супер, она обожает замороженные брикеты йогурта «Haagen-Dazs», особенно «пина коладу», и друг у нее тоже отличный. Но послушай, чувак, ты ничего не слышал о фотографии, которую собираются напечатать завтра в «News»?

— О фотографии? — переспрашивает он. — Какой фотографии?

— З-з-зайка, — заикаюсь я, — это звучит несколько зловеще, когда ты переспрашиваешь дважды. Но дело в том, что — гм — ты знаешь Элисон Пул?

— Еще бы, она же подружка Дамьена Натчеса Росса, — говорит он, делая жесты кому-то в толпе — большой палец вверх, затем вниз, затем опять вверх. — Как идут дела с клубом? Все в полной готовности к завтрашнему вечеру?

— Все клево, клево, клево. Но я-то говорю об одной не совсем уместной фотографии, на которой изображен, гм, допустим, я?

Ричард переносит свое внимание на журналиста, который стоит рядом с нами и берет интервью у хорошенького официанта.

— Виктор, позволь представить тебе Байрона из журнала «Time». — Ричард делает жест рукой.

— Мне нравятся твои работы, чувак. Привет, — говорю я Байрону. — Так вот, Ричард…

— Байрон делает статью о хорошеньких официантах для Time, — бесстрастным голосом сообщает Ричард.

— Ну вот, наконец-то! — говорю я Байрону. — Погоди, Ричард…

— Если это одиозная фотография, то «Post» не станет печатать одиозную фотографию, так что все это одна болтовня, — говорит Ричард, направляясь дальше.

— Эй, кто сказал, что она одиозная? кричу я. — Я назвал ее не совсем уместной!

Кэндас Бушнелл внезапно протискивается сквозь толпу с криком «Ричард!», но при виде меня голос ее взлетает вверх октав так на восемьдесят, она кричит «Лапочка!» и с размаху смачно целует меня в щеку, одновременно кое-что незаметно передавая мне, и Ричард находит Дженни Шимудзу, но не Скотта Бакулу, а Хлое оказывается в компании Роя Либенталя, Эрика Гуда, Квентина Тарантино, Като Кэйлин и Бакстера Пристли, который сидит в опасной близости от нее в этой огромной кабинке со стенами из аквамаринового стекла, а мне нужно срочно положить этому конец, иначе эта история грозит обернуться для меня мучительной головной болью. Помахав рукой Джону Кьюсаку, который ест жареных кальмаров из одной тарелки с Джулиен Темпл, я пробиваюсь через толпу к кабинке, где Хлое, делая вид, что она страшно занята, курит «Мальборо лайт».

Хлое родилась в 1970 году, она Рыба и клиент САА. Пухлые губы, тонкая кость, большая грудь (имплантаты), длинные мускулистые ноги, широкие скулы, огромные голубые глаза, безупречная кожа, прямой нос, объем талии пятьдесят семь сантиметров, улыбка, которая никогда не выглядит как ухмылка, счет за мобильный телефон доходит до 1.200$ в месяц, ненавидит себя, хотя, собственно, за что? Ее открыли, когда она танцевала на пляже в Майами, и взяли сниматься полуобнаженной в клип Aerosmith, затем в «Playboy» и — дважды — на обложку «Sports Illustrated». С тех пор она появилась на обложках различных журналов уже более четырехсот раз. Календарь, для которого она снималась на Карибах, продался тиражом более двух миллионов. Книга под названием «Настоящая Я», написанная за нее литературным негром Биллом Земе[18], продержалась в списке бестселлеров «New York Times» где-то двенадцать недель. Она все время говорит по телефону с менеджерами, которые перезаключают контракты, с агентом, который получает пятнадцать процентов, тремя пиар-агентами, двумя адвокатами, бесчисленными администраторами. В настоящий момент Хлое собирается подписать многомиллионный контракт с Lancome, но, кроме этого, имеется еще множество кандидатов — особенно теперь, когда «слухи» о «небольшой проблеме с наркотиками» были «решительно опровергнуты»: Banana Republic (нет), Benetton (нет), Chanel (да), Gap (возможно), Christian Dior (гмм), French Connection (шутка), Guess? (не-а), Ralph Lauren (проблематично), Pepe Jeans (издеваетесь?), Calvin Klein (этого с меня хватит), pepsi (звучит зловеще, но почему бы нет?) и т.д. и т.п. Шоколад — единственная пища, к которой Хлое питает хоть какое-то пристрастие, — подвергнут жесткому нормированию. Полный запрет на рис, картофель, растительные масла и хлеб. Только вареные на пару овощи, некоторые виды фруктов, отварная рыба и курица. Мы не ужинали вместе уже довольно давно, потому что всю прошлую неделю у нее были примерки для пятнадцати показов на этой неделе, иными словами каждому дизайнеру предстояло примерить на ней около ста двадцати комплектов одежды, а завтра, кроме двух показов, у нее еще съемки для японской телевизионной рекламы и встреча с режиссером видео, который должен ей объяснить сценарий, потому что Хлое никогда в них ничего не понимает. За десять дней ее работы запрашивают 1, 7 миллиона. Контракты обычно где-то примерно на эту сумму и заключаются.

Сегодня вечером на Хлое костюм Prada — юбка и открытый лиф без рукавов с черными сандалиями из натуральной кожи и металлически-зелеными темными очками wraparound,[19]которые она снимает, как только замечает, что я приближаюсь к ней.

Извини, зайка, я заблудился, — говорю я, проскальзывая к ней в кабинку.

— Знакомьтесь, мой спаситель, — говорит Хлое, натянуто улыбаясь.

Рой, Квентин, Като и Эрик сразу сваливают, явно жестоко разочарованные, бормоча мне на ходу «привет, чувак» и говоря, что придут завтра на открытие клуба, но Бакстер Пристли остается сидеть там, где сидел, — один кончик воротника заправлен под пиджак цвета «Aquafresh», другой торчит наружу — жуя свой «Peppermint». Закончил кинофакультет Нью-Йоркского университета, богат, двадцать пять лет, прирабатывает моделью (на сегодняшний день может похвастаться только групповыми снимками для рекламы Guess?, Banana Republic и Tommy Hilfiger), блондин, стриженный «под пажа», тусовался с Элизабет Зальцман, как и я, — вот те на!

— Привет, чувак, — выдыхаю я, одновременно наклоняясь через столик, чтобы поцеловать Хлое в губы, и в душе уже ненавидя предстоящий обмен любезностями.

— Привет, Виктор. — Бакстер пожимает мою руку. — Как там с клубом? Все готово к завтрашнему дню?

— Есть ли у тебя время слушать мое нытье?[20]

И вот мы сидим в кабинке и вроде бы как обозреваем весь остальной зал, причем мои глаза прикованы к большому столу в центре, под люстрой, изготовленной из поплавков туалетных бачков и проводки, извлеченной из старых холодильников, где Эрик Богосян, Джим Джармуш, Ларри Гагосян, Харви Кейтель, Тим Рот и, как это ни странно, Рикки Лейк едят салаты, отчего мне вдруг вспоминается, что я до сих пор так и не решил вопрос с крутонами.

Уловив наконец мое настроение, Бакстер встает из-за стола, кладет в карман свой мобильный Audiovox MVX, лежавший рядом с Ericsson DF Хлое, и неуклюже жмет мне руку опять.

— Увидимся завтра, ребята, — немного помедлив, он отлепляет «Peppermint» от своих пухлых алых губ. — Ну, так значит, гм, до скорого!

— До скорого, Бакстер! — говорит Хлое усталым, но ласковым голосом.

— Ага, бывай, чувак, — бормочу я под нос, демонстрируя тщательно отрепетированное хамство, и как только Бакстер отходит на достаточное расстояние, я деликатно интересуюсь: — Что за дела, солнышко? Кто это такой?

Хлое ничего не отвечает, но бросает на меня недвусмысленный взгляд. Пауза.

— Эй, дорогуша, ты смотришь на меня так, словно я — концерт группы Hootie & The Biowfish. У меня даже мурашки по спине бегут.

— Бакстер Пристли? — не то спрашивает, не то утверждает она мрачно, ковыряясь в стоящем перед ней блюде с вареным сельдереем.

— И кто такой этот Бакстер Пристли? — Я достаю из кармана пакетик с великолепной травой и сигаретную бумагу. — Какой такой на хрен Бакстер Пристли?

— Он работает в новом шоу Даррена Стара, а еще играет на бас-гитаре в группе «Эй, это мой ботинок», — говорит Хлое, закуривая еще одну сигарету.

— Бакстер Пристли? Да такого имени просто не существует! — бормочу я, старательно отделяя зернышки от травы.

— Сам-то ты тусуешься с группой, которая называется Plez and Fetish, и человеком, которого родители назвали при рождении Томат…

— Позже они согласились с тем, что они, возможно, погорячились.

— …и ведешь бизнес с людьми, которых зовут Бенни Бенни и Дамьен Натчес Росс? Ты, случайно, не хочешь извиниться передо мной за то, что на час опоздал? Мне пришлось ждать тебя наверху в офисе у Эрика.

— О Боже, я уверен, что он был не против, — мычу я, не отрываясь от забивки косяка. — Черт побери, зайка, я просто надеялся, что за это время ты слегка развлечешь папарацци. — Пауза. — И его зовут Кенни Кенни, дорогуша.

— Я была так занята сегодня, — вздыхает она.

— Общением с Бакстером Пристли? Поэтому я и сижу с пустым бокалом? — спрашиваю я ледяным тоном и подзываю Клифа, метрдотеля, но уже слишком поздно — Эрик посылает нам от заведения бутылку шампанского «Cristal» урожая 1985 года.

— Похоже, я начинаю привыкать к твоей забывчивости, Виктор, — говорит она.

— Хлое! Это ты одновременно снимаешься в рекламе меховых изделий и перечисляешь гонорары в Greenpeace. Это ты — сплошной клубок противоречий, солнышко, а вовсе не парень, который сидит напротив тебя.

— Бакстер одно время ухаживал за Лорен Хайнд.

Хлое тушит сигарету и благодарно улыбается очень хорошенькому официанту, который наливает шампанское в фужеры.

— Бакстер одно время ухаживал за Лорен Хайнд?

— Ну да.

— Кто такая Лорен Хайнд?

— Лорен Хайнд, Виктор! — Хлое выговаривает это имя так, словно оно что-то означает. — Да ты же сам ухаживал за ней, зайка!

— Я? За ней? Да? Гмм!

— Спокойной ночи, Виктор.

— Я просто не помню никакой Лорен Хайнд, детка. Плости, дологая!

— Ты не помнишь Лорен Хайнд? — переспрашивает она недоверчиво. — Ты не помнишь, как за ней бегал? О Боже, что же ты обо мне потом говорить-то станешь?

— Ничего особенного, солнышко, — говорю я ей, закончив наконец выбирать из травы семена. — Мы собираемся пожениться и жить вместе до старости. Как прошли показы? Посмотри — вон идет Скотт Бакула. Эй, привет, чувак! Ричард ищет тебя, старина.

— Лорен Хайнд, Виктор!

— Боже мой, как круто! Альфонс, привет — у тебя клевая татуировка, приятель!

Я поворачиваюсь обратно к Хлое.

— Ты знаешь, что Дамьен носит шиньон? Похоже, что он немного спятил на париках.

— Кто тебе это сказал?

— Один из парней в клубе, — выпаливаю я поспешно.

— Лорен Хайнд, Виктор, — ну неужели ты не помнишь Лорен Хайнд?

— Кто она такая? говорю я, скорчив страшную рожу, и, наклонившись, звонко целую Хлое в шею.

Внезапно к нам подлетает Патрик Макмаллан, вежливо интересуется, как прошли показы, и просит разрешения сделать снимок. Мы с Хлое придвигаемся поближе друг к другу, смотрим в объектив, улыбаемся, вспышка.

— Эй, траву не просыпь! — предупреждаю я его, когда, заметив Патрика Келли, он поспешно бросается следом за ним.

— Как ты думаешь, он слышал меня?

— Лорен Хайнд — одна из моих лучших подруг, Виктор.

— Я с ней незнаком, но если она твоя подруга — ну, тогда стоит ли говорить, что я автоматически за? — говорю я, скручивая косяк.

— Виктор, ты учился вместе с ней!

— Я не учился вместе с ней, зайка, — бормочу я, помахивая рукой Россу Блекнеру и его новому любовнику — парню, который работал в Амагансетте в клубе «Salamander» и недавно о нем был большой материал в «Bikini».

— Прости меня, если я ошибаюсь, но ты учился в Кэмдене вместе с Лорен Хайнд.

Она закуривает еще одну сигарету и наконец отпивает из бокала с шампанским.

— Разумеется, разумеется, — говорю я, пытаясь успокоить ее. — Ах да, конечно!

— Может, ты и как в колледже учился, тоже не помнишь, Виктор?

— Ты это в буквальном или в переносном смысле?

— А что, есть какая-то разница? — спрашивает она. — Почему ты такой тупой?

— Не знаю, зайка, наверное, в генах что-нибудь не так.

— Не неси чушь! Тебе не нравится, как зовут Бакстера Пристли, но при этом ты дружишь с людьми, которых зовут Лапуся, Голубь и На-На.

— Ну и что? — наконец выпаливаю я. — А ты спала с Чарли Шином. У всех есть свои маленькие недостатки.

— Лучше бы я поужинала с Бакстером, — цедит Хлое.

— Солнышко, ну что ты! Выпей немножко шампанского, попробуй фруктового мороженого. Сейчас дунем и сразу успокоимся. Кстати, кто такой этот Бакстер?

— Ты встречался с ним на матче «Никс».[21]

Боже мой, конечно — новый тип мужчины-беспризорника, недокормленного, со сбившимися в колтун волосами, вид как у постоянного пациента наркологической клиники, — я тут же осекаюсь и бросаю нервный взгляд на Хлое, но затем нахожу изящное завершение фразы. — Эстетика гранджа нанесла непоправимый ущерб облику американского мужчины, зайка. Невольно вспомнишь с тоской восьмидесятые годы.

— Только ты способен брякнуть такое, Виктор!

— Тем не менее я уже обращал внимание, что на матчах «Никс» ты постоянно флиртуешь с Джон Джоном.

— Можно подумать, ты не бросил бы меня, подвернись тебе случай переметнуться к Дэрил Ханне.

— Солнышко, если бы я искал рекламы, я бы переметнулся к Джон Джону. — Я замолкаю на мгновение, облизываю губы, гляжу в потолок и роняю: — А что, гм, как ты думаешь… такое в принципе возможно?

Она отвечает мне выразительным взглядом.

Я обнимаю ее со словами: «Иди сюда, зайка!» — и целую опять. Моя щека становится влажной, потому что волосы Хлое всегда влажны от кокосового масла.

— Зайка, почему у тебя всегда волосы мокрые?

Люди с видеокамерами с Fashion TV снуют повсюду, и я вынужден попросить Клифа передать Эрику, чтобы он принял все меры, дабы они не оказались поблизости от Хлое. Музыка М People перетекает в какую-то песню Элвиса Костелло среднего периода, которая постепенно превращается в нечто из последнего альбома Better Than Ezra. Я заказываю порцию малинового шербета и пытаюсь развеселить Хлое, мурлыкая на мотив Принца: «Она ест малиновый шербет… типа того, что делают в „ Bowery Bar “…» Но Хлое угрюмо смотрит на свою тарелку.

— Дорогая, это всего лишь сельдерей. В чем дело?

— Я на ногах с пяти утра, и мне хочется плакать.

— Эй, а как же званый обед в «Fashion Cafй»?

— Я сидела и смотрела, как Джеймс Трумэн ест гигантский трюфель, и от этого мне стало совсем не по себе.

— Потому что… тебе тоже хотелось трюфель?

— Нет, Виктор! Боже мой, ты совсем ничего не понимаешь!

— Господи, я тебя умоляю! Чего ты от меня ждешь? Чтобы я уехал на год во Флоренцию изучать поэзию эпохи Возрождения? В то время как ты удаляешь волосы с ног воском в салоне Elizabeth Arden десять раз в месяц?

— И это говорит мне тот, кто корпит над планом рассадки гостей за столами?

— Зайка, зайка, зайка, — ною я, закуривая косяк, — мой диджей пропал, а завтра — открытие клуба, к тому же у меня завтра фотосессия, гребаный показ и еще обед с отцом. — Пауза. — Блин, про репетицию группы забыл.

— Как твой отец поживает? — спрашивает она без особого интереса.

— Коварный план, — бормочу я, — двигатель сюжета.

Пегги Сигал проходит мимо, вся в тафте с головы до ног, и я ныряю под стол, где кладу голову на колени Хлое и, глядя ей прямо в глаза, затягиваюсь изо всех сил марихуаной.

— Пегги хочет быть моим пиар-агентом, — объясняю я, возвращаясь на место.

Хлое молча смотрит на меня.

— Ну-у-у, ладно, — продолжаю я. — Итак, Джеймс Трумэн ест гигантский трюфель? На обед? Материал для «Entertainment Tonight» — валяй дальше.

— Это было так круто, что я съела, — послышалось мне.

— И что ты съела? — бормочу я безразлично, махнув рукой Фредерике, которая надувает губки и косит глазами, словно я младенец или очень большая кукла.

— Я не ела, Виктор, болело. О Боже, ты меня никогда не слушаешь!

— Я пошутил, зайка. Это шутка. Я всегда внимательно тебя слушаю. — Она смотрит на меня, ожидая продолжения. — Итак, у тебя болела нога и — я все правильно понял? — Она продолжает смотреть на меня. — Ну, ладно, ладно, не сердись, реальность постоянно ускользает от меня… — Я затягиваюсь еще раз, нервно поглядывая на нее. — Ита-а-к, ты завтра снимаешься, гм, для ролика. А что это за ролик? — Пауза. — Ну, ты, типа, голая в нем будешь или как? — Пауза, еще одна затяжка, затем я выпускаю дым, склонив голову набок, чтобы он не попал ей в глаза. — Ну, что там за дела? — Она продолжает молча смотреть на меня. — Ну, так как — голая или… эээ… нет?

— Зачем тебе это? — спрашивает она отрывисто. — Какая разница?

— Зайка, зайка, зайка. В последний раз, когда ты снималась, ты танцевала на крыше автомобиля в одном бюстгальтере. Зайка, зайка, зайка… — Я горестно качаю головой. — Я мечусь в холодном поту от тревоги.

— Виктор, сколько раз ты снимался в рекламе плавок? А еще тебя снимали для этой эротической книги Мадонны. Господи, да ты был в той самой рекламе Versace, где — я не ошибаюсь? — вроде бы просматривалась твоя лобковая растительность?

— Да, но Мадонна не включила мои снимки в книгу — и, скажем, слава богу. К тому же существует огромная разница между моей лобковой растительностью — которая, кстати, была высветлена — и твоими сиськами, зайка. О Боже, я тебя умоляю, забудь этот разговор, я не понимаю, к чему ты все это вспомнила…

— Это называется политикой двойного стандарта, Виктор.

— Двойного стандарта? — Я затягиваюсь еще раз, уже не смакуя, и говорю, немного подобрев: — По крайней мере я не снимался для «Piaygirl».

— С чем тебя и поздравляю. Но не из-за меня, а из-за твоего отца. Так что не лицемерь.

— А мне нравится лицемерить.

И я пожимаю плечами с завидной непринужденностью.

— Все это очень мило для семилетнего мальчишки, но ты на двадцать лет старше — иначе как задержкой в развитии это уже не назовешь.

— Дорогая, у меня просто кризис. Диджей Мика исчезла, завтра у меня адский денек, с «Коматозниками 2» — сплошная муть и туман — кто знает, какого хрена здесь вообще происходит. Билл принимает меня за какого-то Дагби, а ты же знаешь, сколько времени я, блин, убил, чтобы привести этот сценарий в приличный вид…

— А как дела с рекламой картофельных чипсов?

— Зайка, зайка, зайка… Прыгать по пляжу, затем положить в рот «Pringle», а затем изобразить восторг — и все почему? — да потому что, он, блин, он с пряностями? Нет, солнышко. — И мой стон наполняет кабинку. — Кстати, у тебя нет визина?

— Это работа, Виктор, — отвечает Хлое. — Это деньги.

— Я вообще думаю, что я сделал большую ошибку, подписавшись с СМ. Помнишь жуткую историю, которую ты мне рассказывала про Майка Овица?

— Какую еще жуткую историю?

— Помнишь, тебя пригласили встретиться со всеми этими важными шишками из СМ вроде Боба Букмена и Джея Махони на просмотре в зале на бульваре Уилшир; фильм оказался новенькой копией «Тора! Тора! Тора!»[22], и все время просмотра они смеялись! Ты что, не помнишь, как ты мне это рассказывала?

Ах, Виктор, — вздыхает Хлое, которая даже не слушает меня. — Я была позавчера с Лорен в Сохо, и мы обедали в «Zoe», и тут кто-то подошел ко мне и сказал: «Ой, вы так похожи на Хлое Бирнс!»

— А ты ему в ответ: «Да как вы смеете?» — спрашиваю я, глядя на нее украдкой.

— А я сказала: «Да? Правда?»

— Похоже, позавчера у тебя был, эээ, не очень насыщенный день, — поперхнувшись дымом, я хватаюсь за шампанское. — А кто эта Лорен?

— Виктор, ты совсем меня не слушаешь.

— Не надо, солнышко, брось! Когда ты была молода, и твое сердце было открыто, ты говорила: «Живи и давай жить другим». — Я замолкаю, еще раз затягиваюсь косяком и продолжаю. — Ты же помнишь еще? Ты же помнишь еще? Ты же помнишь еще?[23]

Я снова кашляю, изо рта у меня идет дым.

— Ты разговариваешь не со мной, — говорит Хлое сурово, пожалуй, вкладывая в эту фразу слишком много чувства. — Смотришь-то ты на меня, но разговариваешь не со мной.

— Зайка, я твой самый большой фанат, — говорю я, — и я утверждаю это, находясь практически в здравом уме и трезвой памяти.

— Смотри-ка, заговорил совсем как взрослый!

Новые Девочки Дня пропархивают мимо нашей кабинки, нервно посматривая на Хлое, — одна из них ест на ходу палочку с фиолетовой сахарной ватой, направляясь приплясывать перед входом в туалет. Я замечаю, что у Хлое на лице такое выражение, словно она случайно выпила какую-то гадость или съела несвежее сашими.

— Не надо, солнышко, брось! Ты что, хочешь закончить жизнь на овечьей ферме в Австралии и доить гребаных динго? Провести остаток своих дней в Интернете, отвечая на электронную почту? Я тебя умоляю! Воспрянь духом!

Длинная пауза, а затем:

— Доить… динго?

— Большинство этих девушек закончили не больше восьми классов.

— Ты учился в Кэмдене, а что толку?

Люди останавливаются возле нас, выпрашивают приглашения на открытие клуба, которые я неохотно раздаю, говорят мне, что видели мою личность на прошлой неделе в Майами в баре «Marlin», в офисе «Elite» на первом этаже отеля, в «Strand»; к тому времени, когда Майкл Берген заявляет мне, что мы вместе пили латте со льдом на фотосессии Брюса Вебера и Ральфа Лорена на Ки-Бискейн[24], я уже слишком устал отрицать, что меня не было в Майами на прошлые выходные, поэтому я спрашиваю Майкла, понравился ли ему латте, а он отвечает, что так себе, после чего в комнате становится заметно прохладнее. Хлое, погруженная в собственные мысли, безропотно пьет шампанское. Патрик Бейтман, пришедший в сопровождении толпы пиар-агентов и трех сыновей известного кинопродюсера, подходит ко мне, пожимает мне руку, рассматривает Хлое, спрашивает, как продвигаются дела с клубом, будет ли завтра открытие, говорит, что Дамьен пригласил его, вручает мне сигару, а я изучаю странные пятна на лацканах его пиджака Armani, который стоит столько же, сколько хороший автомобиль.

Цирк уже в пути, только клоуны задержались, чувак, — заверяю я Патрика.

— Просто хочу быть в курсе, — говорит он, подмигивая Хлое.

После того как он уходит, я докуриваю косяк, затем смотрю на часы, но, поскольку я их забыл, вижу на их месте только собственное запястье.

— Странный он, — говорит Хлое. — А я суп хочу.

— Он славный парень, зайка. — Хлое устраивается удобнее и смотрит на меня с отвращением. — А что? У него даже свой собственный герб есть.

— Кто тебе это сказал?

— Он сам. Он мне сказал, что у него есть собственный герб.

— Я тебя умоляю, — говорит Хлое.

Хлое берет счет, а я, чтобы как-то сгладить неловкость ситуации, наклоняюсь поцеловать ее, в то время как вьющиеся вокруг папарацци создают суматоху, к которой мы уже порядком привыкли.

<p>28</p>

На моментальных снимках моей памяти лофт Хлое выглядит так, словно интерьером занимался Дэн Флэвин: две складные софы от Toshiyuki Kita, пол с паркетом из белого клена, шесть винных фужеров Baccarat — подарок от Брюса и Нэн Вебер — дюжина белых французских тюльпанов, тренажер StairMaster и набор гантелей, фотоальбомы — Мэтью Ролстон, Энни Лейбовиц, Херб Риц — все с автографами, пасхальное яйцо Фаберже — подарок от Брюса Уиллиса (еще до эпохи Деми), большой строгий портрет Хлое работы Ричарда Аведона, разбросанные повсюду солнцезащитные очки, фотопортрет хозяйки квартиры, снятый Хельмутом Ньютоном, на котором Хлое, полуголая, идет через вестибюль гостиницы «Malperisa» в Милане, а все делают вид, что ее не замечают, огромный плакат Уильяма Вегмана и рядом с ним гигантские премьерные афиши фильмов, таких как «Баттерфилд, 8», «Холостяцкая вечеринка» с Каролин Джонс, Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Над туалетным столиком Хлое клейкой лентой прикреплен гигантский рулон бумаги, вырванный из факса, на котором выписан распорядок ее встреч: понедельник, 9.00 — Байрон Ларе, 11.00 — Марк Эйзен, 14.00 — Николь Миллер, 18.00 — Дух из Woo Tang Clan; вторник, 10.00 — Ральф Лорен; среда, 11.00 — Анна Суй, 14.00 — Кельвин Кляйн, 16.00 — Билл Бласс, 19.00 — Исаак Мизрахи; четверг, 9.00 — Донна Каран, 17.00 — Тодд Олдем и далее в том же духе до воскресенья. Столы и полки завалены иностранными банкнотами и пустыми бутылками из-под «Glacier». В холодильнике уже стоит завтрак, который приготовила Луна: красный грейпфрут, «Evian», холодный травяной чай, обезжиренный йогурт с черникой, четвертушка рогалика с маком — иногда обжаренная, иногда нет, белужья икра — по «особым дням». Жиль Бенсимон, Джульет Льюис, Патрик Демаршелье, Рон Галотти, Питер Линдберг и Бакстер Пристли отметились на ее автоответчике.

Я принимаю душ, втираю в кожу вокруг глаз средство от геморроя «Preparation H» и «Clinique Eye Fitness» и прослушиваю свой автоответчик: Эллен фон Унверт, Эрик Штольц, Элисон Пул, Николас Кейдж, Николетт Шеридан, Стивен Дорф и кто-то со зловещим голосом из TriStar. Когда я выхожу из ванной с махровым полотенцем Ralph Lauren, обернутым вокруг бедер, Хлое сидит на кровати с обреченным видом, прижав колени к груди. Слезы текут у нее по щекам, ее бьет дрожь, она торопливо глотает ксанакс, чтобы предупредить приступ паники. По телевизору показывают очередной фильм об опасности силиконовых имплантатов.

— Это всего лишь силикон, зайка, — говорю я, пытаясь утешить ее. — Я приму хальцион, ладно? Позавчера я съел только половинку сандвича с беконом. И курю много.

— О Боже, Виктор. — Ее все еще бьет дрожь.

— Помнишь тот период, когда ты постригла ножницами волосы, красила их в разные цвета и все время плакала?

— Виктор, — рыдает она, — я тогда была на грани самоубийства. У меня был передоз.

— Солнышко, главное, что ты не пропустила при этом ни одной работы.

— Виктор, мне уже двадцать шесть. Для модели это где-то лет так сто с хвостиком.

— Зайка, ты должна немедленно избавиться от неуверенности в себе. — Я трясу ее за плечи. — Ты — икона, малышка, — шепчу я ей на ухо. — Ты — ориентир для всех. — Я нежно целую ее в шейку. — Ты воплощаешь физическое совершенство нашей эпохи, ты не просто модель, ты — звезда. — И наконец, взяв ее лицо в свои ладони, я изрекаю: — Красота тела невозможна без красоты души.

— Но это не моя душа выходит на подиум двадцать раз на дню! — кричит она в ответ. — Это не моей души фотографию напечатают в следующем месяце на обложке гре-баного «Harper's Bazaar»! И Lancome собирается заключать контракт не с моей душой!

Рыдания, всхлипы, все по полной программе, настоящее светопреставление.

— Солнышко… — отстраняюсь я. — Я вовсе не хочу проснуться однажды утром и увидеть, что у тебя снова из-за этих самых имплантатов снесло крышу, и ты скрываешься в «Chateau Marmont» в Голливуде, тусуясь с Кифером, Дермотом и Слаем. Так что знаешь, зайка, тебе лучше слегка остыть.

Затем следует десяти — (а, может, и двух-) минутное молчание, затем ксанакс начинает действовать, и Хлое сообщает:

— Я чувствую себя гораздо лучше.

— Зайка, Энди однажды сказал, что красота — признак ума.

Она медленно переводит взгляд на меня.

— Кто, Виктор? Кто? Какой такой Энди? — Она откашливается, сморкается и продолжает: — Энди Кауфман? Энди Гриффит? Кто тебе, черт побери, это сказал? Энди Руни?

— Уорхол, — говорю я тихо и обиженно. — Энди Уорхол, зайка.

Она встает с кровати, идет в ванную, брызгает себе в лицо холодной водой, втирает в кожу вокруг глаз крем от геморроя «Preparation H».

— Мир моды в любом случае умирает. — Хлое зевает, потягивается, подходит к одному из стенных шкафов и открывает его. — Что еще тут скажешь?

— Может, это не так уж и плохо, зайка? — говорю я расплывчато, подвигаясь поближе к телевизору.

— Виктор, ты знаешь, кто платит закладную за все это? восклицает Хлое, показывая жестом на квартиру.

Я начинаю искать видеокассету с «Коматозниками», которую я забыл здесь на прошлой неделе, но нахожу только пустую упаковку от кассеты с шоу Арсенио Хол, кассету с двумя фильмами, где она снималась, — «Party Mountain» с Эмери Робертом и «Teen Town» с Харли Томпсоном, еще один документальный фильм об опасности грудных имплантатов и «Мелроуз-плейс» за прошлую неделю. На экране идет реклама — что-то зернисто-невнятное, репродукция репродукции. Когда я оборачиваюсь, Хлое стоит перед большим зеркалом с платьем в руках и подмигивает своему отражению.

Это оригинальное сари Todd Oldham: черно-коричневое, без бретелек, с узорами в духе индейцев навахо и с флуоресцентными вставками.

Моя первая мысль: украла у Элисон.

— Гмм, зайка… — я прочищаю горло, — что это?

— Я репетирую подмигивание для съемок, — отвечает она. — Руперт утверждает, что я подмигиваю неправильно.

— Ага, ладно. Я возьму отпуск, и мы будем репетировать вместе. — Я выдерживаю паузу, а затем осторожно разъясняю: — Я вообще-то имел в виду платье.

— Тебе нравится? — спрашивает она, просияв, и поворачивается ко мне. — Я буду в нем завтра вечером.

— Ты уверена… гм, зайка?

— Что? В чем дело? — Хлое вешает платье обратно в шкаф.

— Ну, дорогая, — говорю я, покачивая головой. — Что-то я сомневаюсь по поводу этого платья.

— Не тебе же его носить, Виктор.

— Может, и тебе не стоит?

— Стоп. Я вовсе не собираюсь…

— Зайка, ты в нем выглядишь точь-в-точь как Покахонтас.

— Тодд дал мне это платье специально для завтрашнего вечера…

— Может, что-нибудь проще, не до такой степени мультикультурное? С меньшим процентом политкорректности? В старом добром духе Armani? — Я делаю шаг к шкафу. — Давай я выберу что-нибудь для тебя.

— Виктор! — Она встает между мной и дверцей шкафа. — Я буду в этом платье. — Внезапно она обращает внимание на мои лодыжки: — Что это за царапины?

— Где? — Я тоже смотрю на лодыжки.

— На твоих лодыжках. — Она опрокидывает меня на кровать и обследует мои лодыжки, а затем красные отметины на икрах. — Походит на собаку. У тебя пути вчера с собаками не пересекались?

— Ах, зайка! Только с собаками я вчера и общался, — стону я, глядя в потолок. — Ты даже себе представить не можешь.

— Это царапины от собачьих когтей, Виктор.

— Неужели? говорю я, присаживаясь и делая вид, что впервые заметил следы. — Бо и Джей Ди лизали мне ботинки и, наверное, слегка меня поцарапали. Есть у тебя что-нибудь дезинфицирующее?

— Где это на тебя собаки напали? — снова спрашивает она.

— Зайка, ты так проницательна.

Она безучастно рассматривает царапины, затем перекатывается на свою сторону кровати и берет в руки сценарий, присланный ей САА, — мини-серии, которые будут сниматься вновь на каком-то тропическом острове, что, на ее взгляд, совершенно ужасно, хотя против самого слова «мини-серии» она ничего не имеет. Я подумываю уже, не сказать ли мне что-нибудь вроде: «Зайка, завтра в газетах может появиться, типа, кое-что неприятное для тебя». На MTV показывают какой-то длинный план полупустого дома, снятый камерой с плеча.

Я резко перекатываюсь поближе к Хлое.

— Похоже, мы нашли новое помещение, — говорю я. — Я встречаюсь с Уэйверли завтра. — Хлое молчит. — Если верить Барлу, я смогу открыться в течение трех месяцев, — я бросаю на нее взгляд. — Такое ощущение, что тебе до этого нет никакого дела, зайка.

— Я не уверена, на самом ли деле это хорошая идея.

— Что? Открыть собственное заведение?

— При этом могут пострадать личные отношения.

— Надеюсь, не между нами? — говорю я, беря ее за руку. — Она смотрит в сценарий. — Что здесь не так? — Я сажусь. — Больше всего в жизни — если, конечно, не считать «Коматозников 2» — мне хочется сейчас открыть свой собственный клуб.

Хлое вздыхает и переворачивает непрочтенную страницу. Наконец она откладывает сценарий в сторону:

— Виктор…

— Ничего не говори, зайка! Я знаю, но разве это неразумно с моей стороны? Разве я хочу слишком многого? Неужели ты так боишься того, что я хочу полностью переменить свою жизнь?

— Виктор…

— Зайка, всю мою жизнь…

И вдруг она спрашивает ни с того ни сего:

— Ты никогда мне не изменял?

Надеюсь, я не выдержал слишком большую паузу перед тем, как со словами «Ах, солнышко!» я склонился к ней, сжав в руке ее пальчики, лежавшие поверх логотипа САА.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь? — и тут же спрашиваю сам: — А ты?

— Я просто хотела услышать, что ты был всегда… мне верен.

Она смотрит обратно на сценарий, затем на экран телевизора, на котором показывают очень миленький розовый туман чуть ли не целую минуту.

— Для меня это очень важно, Виктор.

— Всегда, всегда, я был всегда тебе верен! Не надо меня недооценивать!

— Займемся любовью, Виктор! — шепчет она.

Я нежно целую ее в губы. Она в ответ так впивается в меня, что мне даже приходится отстраниться и прошептать: «Ах, зайка, я ужасно устал!» Я приподнимаю голову, потому что по MTV показывают новый клип Soul Asylum, и я хочу, чтобы Хлое тоже его посмотрела, но она уже отвернулась от меня в другую сторону. Моя фотография, очень миленькая, снятая Хербом Ритцем, стоит на ночном столике Хлое; это единственная моя фотография, которую я позволил ей вставить в рамку.

— Херб завтра придет? — тихо спрашиваю я.

— Не думаю, — отвечает она сдавленным голосом.

— Ты знаешь, где он? — спрашиваю я волосы на ее затылке.

— Слушай, какая разница?

Хлое возбуждают компакты Шинед О'Коннор, восковые свечи, запах моего одеколона, ложь. Если отвлечься от запаха кокосового масла, то ее волосы пахнут как можжевельник или, может быть, ива. Хлое спит рядом со мной, и ей снятся вспышки фотографов в нескольких дюймах от ее лица, то, как она бежит голая по зимнему пляжу, делая вид, что дело происходит летом, или сидит под пальмой, в ветвях которой кишат пауки, где-нибудь на Борнео, то, как она скользит еще по одному красному ковру после бессонной ночи в самолете, а папарацци ждут и люди из Miramax звонят беспрестанно. Она видит сон во сне, в котором все шестьсот данных ею интервью плавно перетекают в кошмары, действие которых развертывается на белых пляжах Тихого океана, под лучами средиземноморского заката, во Французских Альпах, в Милане, Париже, Токио. Мелькают ледяные волны, иностранные газеты, напечатанные на розовой бумаге, кипы журналов с изображением ее безупречного лица, отретушированного до неживого совершенства и увеличенного во весь размер обложки, и мне с трудом удается заснуть, потому что в голове у меня все время вертится фраза из материала о Хлое в «Vanity Fair», который делал Кевин Сессумс: «Даже если вы видите ее в первый раз, она каким-то чудесным образом кажется вам такой знакомой, словно вы знали ее всю жизнь».

<p>27</p>

Верхом на моей «веспе» в клуб, чтобы позавтракать вместе с Дамьеном в полвосьмого. По пути я три раза останавливаюсь у газетных киосков, чтобы проверить прессу (ни малейших следов фотографии, временная передышка, а может, и не временная). Мы завтракаем в главном зале, который в это время суток выглядит неуютно и безлико — сплошные белые стены и черные вельветовые банкетки. Мои глаза то и дело слепят вспышки, производимые присланным из «Vanity Fair» фотографом, облаченным в шляпу типа тех, что носят тайские крестьяне на рисовых полях. На одних мониторах идет «Казино Роял», на других — «Горнолыжник», в то время как сверху доносятся голоса Бо и Пейтона — голубая рота заступила на боевую вахту у телефонов. За нашим столом собрались Дамьен, я, Джей Ди (который сидит в сторонке и что-то помечает в блокноте), а еще — те самые две гориллы из черного джипа. На обоих — черные рубашки-поло. Покончив с завтраком, мы углубляемся в разбросанные повсюду газеты с материалами, посвященными сегодняшнему событию. Ричард Джонсон в «Post», Джордж Раш в «News» (моя большая фотография с заголовком «Сегодня Он — Мальчик Дня», Майкл Флеминг в «Variety», Майкл Мусто распинается в «Village Voice», также упоминают о клубе Синди Адаме, Лиз Смит, Бадди Сигал, Билли Норвич, Джин Уильямс и А.Дж.Бенза. Я оставляю сообщение от лица Дагби на голосовой почте моего агента Билла. Дамьен прихлебывает холодный латте без кофеина с ароматом лесного ореха и ванили и вертит в пальцах сигару Monte Cristo, которую то и дело порывается зажечь, но так и не зажигает. Он выглядит как настоящий мачо в черной футболке Comme des Garcons под черным же двубортным пиджаком, с часами Cartier модели «Panthere» на односторонне волосатом запястье, в темных очках с диоптриями Giorgio Armani, украшающих его правильной формы череп, и с мобильным телефоном Motorola Startak, элегантно лежащим рядом все с тем же односторонне волосатым запястьем. На прошлой неделе Дамьен купил себе шестисотый и только что в компании своих горилл подбросил на нем Линду Евангелисту на показ Синтии Роу, а в комнате холодно, и мы едим мюсли и десерт, и все было бы славно, полный блеск и просто зашибись, когда бы не такая жуткая рань.

— И вот мы с Дольфом заходим за кулисы во время вчерашнего показа Кельвина Кляйна — обычных два таких парня, которые время от времени передают друг другу бутылку Dewar's[25], а там Кейт Мосс, голая по пояс, прикрывает титьки обеими ручонками, а я думаю: «Ну и чего?» А потом, уже вечером, я напился какого-то смертельного мартини в «Match». У Дольфа — диплом инженера-химика, он женат — я имею в виду, женат — так что никаких тебе бимбо, и, хотя VIP-комната была битком забита евроволками, никакого тебе героина, никаких лесбиянок, никакой японщины и журнала «British Esquire». Мы тусовались с Ириной — это восходящая звезда, супермодель смешанного сибирско-эскимосского происхождения. После моего пятого смертельного мартини я спросил у Ирины, каково ей было провести все детство в эскимосском иглу. — Пауза. — Вечер, эээ, закончился вскоре после этого.

Дамьен поднимает свои темные очки, трет глаза, пытается в первый раз за сегодня приспособиться к дневному свету и просматривает заголовки в газетах.

— Хелена Кристенсен разводится с Майклом Хатченсом? Принца видели с Вероникой Уэбб? Ну и дела в мире творятся!

Внезапно Бо появляется за моим плечом и вручает мне новый исправленный список гостей, шепчет что-то неразборчивое насчет Gap мне в ухо, передает мне образец приглашения, на который Дамьен до сих пор ни разу не удосужился посмотреть, и вот ему вдруг приспичило, а также россыпь поляроидов и фотографий 8х10, на которых — сегодняшняя смена официанток, причем он украл снимки двух своих любимиц — Ребекки и Тыквочки, которые раньше обе работали в «Doppelganger's».

— Шалом Харлоу чихать на меня хотела, — сообщает Дамьен.

— У меня мурашки по спине бегут, — отзываюсь я. — Во все возрастающем количестве.

Я просматриваю меню, с которым заявились Бонго и Бобби Флэй: лосось, маринованный в соусе халапеньо на ломтиках черного хлеба, салат из рукколы и пряной зелени под бальзамическим уксусом, фокаччия с калифорнийскими артишоками, грудка цыпленка в травах с белыми грибами и/или грилеваный тунец со свежемолотым черным перцем, клубника в шоколадном соусе, а также гранитас из свежевыжатых соков.

— Кто-нибудь читал интервью Марки Марка в «Times»? — спрашивает Дамьен. — Он говорит, что нижнее белье преследует его почти как привидение.

— Меня тоже, Дамьен, — говорю я. — Послушай, вот порядок рассадки гостей.

Дамьен подозрительно изучает Бо на предмет реакции. Бо замечает это, делает кое-какие разъяснения насчет меню, а затем осторожно добавляет:

— И… меня тоже.

— Вчера мне хотелось трахнуть где-то так примерно двадцать незнакомок. Самых обычных девушек, тех, что попадались мне на улице. И только одна-единственная, которая просто не заметила мой «мерседес», которая не могла отличить Versace от Gap, которая даже не посмотрела на мой Patek Philippe. — Он поворачивается к гориллам, которые разглядывают меня с явным неодобрением. — Это часы такие, которых у вас скорее всего никогда не будет. Как бы то ни было, она единственная заговорила со мной, какая-то обыкновенная унылая девица, которая подошла ко мне в Chemical, и тогда я знаками печально объяснил ей, что я — немой, понимаете, то есть совсем, языка у меня нет, что я просто не могу говорить, и что бы вы думали? — выяснилось, что она владеет языком жестов!

Поймав на себе взгляд Дамьена, я говорю:

— Ну да!

— Поверь мне, Виктор, — продолжает Дамьен, — мир полон неожиданностей. Большинство из них скучные неожиданности, но тем не менее неожиданности. Само собой разумеется, я слегка испугался и оказался в унизительном положении. Можно даже сказать, что я запаниковал, но потом я все же с этим как-то справился. — Дамьен отхлебывает свой латте. — А может, я уже на самом деле выпал из жизни? Как я испугался, чувак! Я почувствовал себя… старым.

— О чувак, но тебе всего лишь двадцать восемь.

Я исподтишка киваю Бо, давая ему понять, что он может валить к себе наверх.

— Да, двадцать восемь. — Дамьен обдумывает сказанное, но вместо того, чтобы ответить, показывает рукой на стопки бумаги, лежащие на столе, и говорит: — Все идет по плану? Или нам грозят какие-то катастрофы, требующие моего личного вмешательства?

— Вот образец приглашения, — говорю я и вручаю ему листок. — Думаю, у тебя еще не было времени его посмотреть.

— Очень хорошо или, как любит говорить моя подруга Диана фон Фюрстенберг, — ошень карашо.

— Да, напечатаны на вторично переработанной бумаге чернилами на основе сока голубых… я хотел сказать, голубики… — Я закрываю глаза и трясу головой, пытаясь прийти в себя. — Прости, эти гомики противные наверху действуют мне на нервы.

— Открытие этого клуба, Виктор, равносильно политическому заявлению, — говорит Дамьен. — Я надеюсь, ты это понимаешь?

Я думаю про себя: «Я тебя умоляю!», — но вслух произношу:

— Да, чувак.

— Мы торгуем мифом.

— Тифом?

— Нет, мифом. М-и-ф-о-м. Ну, вот если бы твой сосед по парте сказал бы тебе, что может познакомить тебя с Мисс Америкой, чтобы ты ему сказал?

— Миф… Америка?

— Именно это я имею в виду, зайка! — Дамьен потягивается, затем снова откидывается на спинку скамьи в кабинке. — Ничего не могу поделать, Виктор, — говорит он безо всякого выражения. — Это как секс — когда ты ходишь по своему клубу. Я чувствую себя… состоявшимся.

— Чувак, как я тебя понимаю!

— Это не клуб, Виктор. Это афродизиак.

— Итак, вот, гмм, порядок рассадки гостей за столами на банкете, а вот список прессы, приглашенной на предшествующую вечеринку с коктейлями.

Я передаю Дамьену кипу листов, а он небрежно передает ее одному из своих горилл, который смотрит на нее как баран на новые ворота.

— Мне достаточно знать, кто сидит за одним столом со мной, — устало цедит Дамьен.

— Гмм, сейчас…

Я протягиваю руку, чтобы взять список назад, и какое-то мгновение горилла буравит меня взглядом перед тем, как ослабить хватку.

— Гмм, стол номер один — ты с Элисон, Алек Болдуин, Ким Бэсинджер, Тим Хаттон, Ума Турман, Джимми и Джейн Баффет, Тед Фильд, Кристи Терлингтон, Дэвид Геффен, Кельвин и Келли Кляйн, Джулиан Шнабель, Ян Шрагер, Рассел Саймонс плюс их жены и подруги в ассортименте.

— Я сижу между Умой Турман и Кристи Терлингтон, верно?

— Ну, между Элисон и Келли…

— Нет, нет, нет, нет. Я сижу между Умой и Кристи, — изрекает Дамьен, тыкая пальцем в меня.

— Не совсем понимаю, как… — я прочищаю горло, — отнесется к этому Элисон.

— А что она сделает? Может, щипать меня будет?

— Клево, клево, клево, — киваю я головой. — Джей Ди, ты в курсе, что надо делать.

— После сегодняшнего вечера никто сюда бесплатно уже не войдет. Ах нет — за единственным исключением хорошо одетых лесбиянок. Любой, кто будет одет, как Гарт Брукс, автоматически отсекается фэйс-контролем. Нам нужна клиентура, которая поднимает классовый коэффициент.

— Поднимает классовый коэффициент? Да, да! — Внезапно я чувствую, что не могу оторвать взгляда от головы Дамьена.

— Центр вызывает майора Тома, прием[26]! — говорит Дамьен, щелкая пальцами.

Какого хера ты там увидел? — спрашивает он.

— Ничего особенного. Продолжай.

— На что ты смотришь?

— Да ни на что, просто я сегодня не в себе. Продолжай. После короткого и угрожающего молчания Дамьен продолжает ледяным тоном:

— Если я увижу кого угодно — да, да — кого угодно, кто будет тусоваться сегодня вечером в клубе в неприкольном виде, считай, что ты — труп.

— У меня так пересохло от страха во рту, чувак, что я даже не могу проглотить эту информацию.

Тут Дамьен начинает шутить и смеяться, так что я пытаюсь шутить и смеяться вместе с ним.

— Послушай, старик, — говорит он, — я просто не хочу, чтобы к нам попали самые бредовые представители городской богемы, а также типы, которые позволяют себе употреблять словечки типа «обляденно» рядом со мной и моими друзьями.

— Запиши это, пожалуйста, Джей Ди, — прошу я.

— Никого, кто позволяет себе употреблять словечки типа «обляденно», — кивает Джей Ди, записывая это в блокнот.

— И как обстоят дела с этим гребаным диджеем? — равнодушно спрашивает Дамьен. — Элисон сказала мне, что у вас пропала какая-то девица по имени Миша?

— Дамьен, мы обыскали все отели в Саут-Бич, Праге, Сиэтле, — объясняю я. — Мы проверили все наркологические клиники в северо-восточных штатах.

— Поздновато вы за это взялись, верно? — язвит Дамьен. — Поздновато для бедной маленькой Миши?

— Мы с Виктором будем отсматривать диджеев весь день, — заверяет его Джей Ди. — Нам уже звонили все, начиная с Аниты Сарко и Сестры Блисс до Smokin Joe. Все будет в порядке.

— А между тем уже почти восемь часов, чуваки! — говорит Дамьен. — А самая худшая вещь в мире, парни, это дерьмовый диджей. Я бы скорее сдох, чем взял на работу дерьмового диджея.

— Чувак, я так тебя понимаю, ты и поверить не можешь, — отзываюсь я. — У нас сотня запасных вариантов, так что все будет в порядке.

По непонятной причине я начинаю потеть, одновременно испытывая глубокое отвращение к остаткам завтрака на столе.

— Дамьен, где мы тебя сможем найти, если ты нам вдруг понадобишься сегодня?

— Я живу в отеле «Mark» в президентском номере, пока у меня дома заканчивают кое-какой ремонт. Сам не знаю, что они там делают. — Он пожимает плечами и принимается жевать мюсли. — А ты все еще в центре живешь?

— Ага.

— Когда ты наконец переедешь за город, как и все… эй, что это у тебя ноги-то трясутся? — говорит он, глядя на оказавшиеся у меня сегодня на ногах черные сапожки со шнуровкой Agnиs b. — С тобой все в порядке?

— Все хорошо. Дамьен, нам…

— В чем дело?

Он перестает жевать и начинает внимательно разглядывать меня.

— Я просто хотел спросить… — начинаю я снова.

— Что ты от меня скрываешь, Виктор?

— Ничего, чувак.

— Сейчас попробую угадать. Ты тайно подал документы в Гарвард?

Дамьен смеется и оглядывает комнату, призывая всех засмеяться вместе с ним.

— Ага, угадал, — смеюсь я в ответ.

— До меня дошли смутные слухи, чувак, что ты трахаешь мою подругу, но доказательств нет. — Дамьен продолжает смеяться. — Так что пойми меня, я обеспокоен.

Гориллы не смеются.

Джей Ди уставился в содержимое своей папки.

— Чувак, но это неправда. Я ее и пальцем бы не тронул, Богом клянусь.

— Ага. — Видно было, что он обдумывает ситуацию. — У тебя же есть Хлое Бирнс. Зачем тебе Элисон? — Дамьен вздыхает. — Гребаная Хлое Бирнс. — Пауза. — И как тебе это удается?

— Удается… что?

— Знаете, Мадонна однажды назначила этому парню свидание, — говорит Дамьен телохранителям, которые и бровью не поводят, но видно, что эта информация их впечатлила.

Я робко улыбаюсь.

— Ну что ты, чувак, ты же был с Татьяной Патиц.

— С кем?

— С девушкой, которую затрахали до смерти на столе в «Восходящем солнце».

— А, было дело. Но ты-то живешь с гребаной Хлое Бирнс, — говорит Дамьен почтительно. — Как тебе это удается, чувак? Открой тайну?

— Ну… гмм, да нет у меня от тебя никаких тайн!

— Да нет, идиот! — Дамьен швыряет в меня изюминку из мюслей. — Я имею в виду тайну твоего успеха у женщин.

— Гмм… никогда не делать им комплиментов? — вопросительно вякаю я.

— Что? — Дамьен наклоняется ко мне поближе.

— Если точнее, проявлять участие. Ну, если они спрашивают, как тебе их волосы, говори, что они чересчур осветлили их… или что все хорошо, только нос слегка широковат… — Пот течет у меня по спине. — Но знаешь, главное — не перестарайся… — я делаю вид, что задумываюсь на миг, — и тогда они твои.

— Господи Боже, — восхищается Дамьен, пихая в бок одного из горилл. — Ты слышал, что он сказал?

— Как поживает Элисон? — спрашиваю я.

— Черт побери, да ты ее видишь, пожалуй, чаще, чем я.

— Я бы не сказал.

— А что, разве нет, Вик?

— Ну, ты же знаешь, я с Хлое и, гмм, скорее всего нет, но как бы то ни было, ты себе в голову не бери.

После долгого ледяного молчания Дамьен изрекает:

— Почему ты не ешь свои мюсли?

— Сейчас буду, — говорю я, берясь за ложку. — Джей Ди, дай молока, пожалуйста.

— Ох уж эта Элисон, блин, — стонет Дамьен. — Все никак не могу понять, кто она — нимфоманка или просто сумасшедшая.

Кадр из памяти: в то время как Мистер Чау лижет Элисон ноги, она ухмыляется мне, пробивает дырочки в кокосе, перечисляет своих любимых актеров моложе двадцати четырех, включая тех, с кем она спала, опустошает бутылочки «Snapple» одну за другой.

— Может, и то и другое? — отваживаюсь предположить я.

— О черт, я люблю ее! Она — словно радуга. Она — словно цветок. О Боже, — стонет он. — У нее это чертово кольцо в пупке, и еще татуировки надо сводить лазером.

— Я… не знал, что у Элисон есть, гмм, кольцо в пупке.

— А откуда бы ты мог это знать? — спрашивает он.

— Да перестаньте вы, — встревает Джей Ди.

— Кроме того, до меня дошли слухи, что ты ищешь помещение под собственный клуб, — вздыхает Дамьен, глядя мне прямо в лицо. — Пожалуйста, скажи мне, что до меня дошли пустые, необоснованные слухи.

— Злонамеренные слухи, мой друг. У меня и мыслей нет о другом клубе, Дамьен. Сейчас я занят поиском подходящего сценария.

— Да, да, Виктор, я в курсе. Я знаю, что мы ждем большое количество прессы, и, что греха таить, твое имя помогает…

— Спасибо, чувак.

— …но я также не могу отрицать того факта, что если ты используешь нас в качестве — есть одно хорошее выражение, как это? — ах да! — в качестве ступеньки на пути к славе, потом бросишь нас, как только этот клуб окупится, а затем на волне успеха откроешь собственный…

— Дамьен, погоди минутку, это не такой простой вопрос, погоди минутку…

— Оставив меня и нескольких инвесторов, в числе которых ряд зубных врачей из Брентвуда, один из которых, кстати, практически овощ, вложивших большие бабки в этот…

— Дамьен, чувак, кто мне даст столько денег?

— Не знаю. Может, япошки? — Он пожимает плечами. — Или какая-нибудь кинозвезда? Или богатый педик, который нацелился на твою задницу?

— Короче говоря, Дамьен, все это для меня большая новость, и я постараюсь выяснить, кто это старательно распускает подобные слухи.

— Позволь мне заранее выразить тебе глубокую признательность.

— Я просто хочу вернуть улыбку на лицо клубной жизни.

— Мне пора играть в гольф, — говорит безучастно Дамьен, глядя на часы. — Затем у меня ленч в «Fashion Cafй» с Кристи Терлингтон; про нее, кстати, в последнем номере «Top Model» написали, что уж эта «продастся в последнюю очередь». В «Fashion Cafй» есть, кстати, виртуальная Кристи — советую тебе посмотреть. Они называют это «говорящим манекеном». Она говорит всякие фразы, типа: «Я надеюсь вскоре увидеть вас снова — возможно, лично», кроме того, она цитирует Сомерсета Моэма, обсуждает политическую ситуацию в Сальвадоре, а также свой контракт с Kellogg. Я знаю, что ты думаешь по этому поводу, но у нее это классно выходит.

Дамьен наконец встает, и гориллы следуют его примеру.

— Собираешься сегодня на какой-нибудь показ? — спрашиваю я, — или у тебя в планах еще один суд над Готти?[27]

А что, разве его снова судят? — Тут до Дамьена доходит. — А ты у нас, однако, шутник. Только шутки у тебя не смешные.

— Спасибо.

— Да, я пойду на показы. Идет «неделя моды», что еще можно делать в это время? — вздыхает Дамьен. — А ты где-то выступаешь?

— Ага, у Тодда Олдема. Один из парней, которые следуют за моделями, когда те выходят на подиум. Знаешь, это что-то вроде темы: «За каждой женщиной…»

— Вьется какой-нибудь хорек? Смешно! — Дамьен потягивается. — Звучит просто офигительно. Ну и как, ты готов?

— Будь спокоен, чувак! Я — скала, я — остров.[28]

Кто бы стал с этим спорить?

— В этом я весь, Дамьен.

— Уже завязал с ОРР?

— Ты же меня знаешь.

— Ты сумасшедший, — усмехается Дамьен.

— Главное ясность, зайка. Абсолютная ясность.

— Хотел бы я знать, Виктор, что ты имеешь в виду под этим.

— Всего лишь три слова, мой друг: Прада, Прада и ничего кроме Прады.

<p>26</p>

В одном маленьком квартальчике в Трайбека[29] — из тех, что «вот-вот войдут в моду» — вверх по пролету не особенно крутой лестницы и через темный коридор: длинная гранитная стойка бара, стены, украшенные канделябрами из металла, похожими на обломки автокатастрофы, не особенно большой танцпол, десяток видеомониторов, небольшая ниша, которая легко превращается в будку диджея, комнатка сбоку просто взывает, чтобы превратить ее в VIP-зал, зеркальные шары свисают с высокого потолка. Иными словами — фундаменталистский подход. Ты видишь мигающий свет, и тебе кажется, что ты и есть этот свет.

Ах, — вздыхаю я, обводя взглядом помещение. — Клубная сцена.

— Ну да! — Джей Ди нервно следует за мной по пятам, при этом оба мы прихлебываем из купленных им бутылок диетического «Snapple» со вкусом дыни и лесных ягод.

— Есть в этом какая-то красота, Джей Ди, — говорю я. — Ну признай же это, гомик противный. Признай!

— Виктор, я…

— Я знаю, что ты падаешь в обморок уже от одного моего мужественного запаха.

— Виктор, только не нужно привязываться к этому месту, — предостерегает Джей Ди. — Ты же знаешь, что клуб этот будет жить недолго, что в клубном бизнесе вообще все меняется крайне стремительно.

— Это ты будешь жить недолго, — говорю я, проводя рукой по холодному граниту стойки.

— Ты вкладываешь в него массу энергии, а затем все те люди, которые делали это место красивым и интересным, — не надо ржать, прошу тебя! — уходят куда-нибудь в другое место.

Я зеваю.

— Звучит точь-в-точь как история гомосексуальной связи.

— Извини, дорогуша, мы немного заблудились!

Это говорит Уэверли Спиэр, наш дизайнер по интерьерам, вылитая Паркер Поузи. Она явилась в темных очках, в обтягивающем брючном костюме, шерстяном берете, а за ней по следам плетется парочка: какая-то рэпперша жуткого вида и рокер-нытик в футболке с надписью «Я — КОРОЛЬ ЕБЛИ».

— Почему опоздала, зайка?

— Я заблудилась в вестибюле Paramount, — говорит Уэверли. — Я пошла по лестнице вверх, вместо того чтобы пойти по лестнице вниз.

— А…

— Плюс, ну, в общем… — она роется в своей черной сумочке от Todd Oldham, усеянной граненым хрусталем, — Харли Томпсон в городе.

— Продолжай.

— Харли Томпсон в городе.

— Но разве он не должен сейчас находиться на съемках продолжения «Sun City 2»? Я имею в виду «Sun City 3», — спрашиваю я, слегка негодуя. — В Финиксе?[30]

Уэверли отделяется от сопровождающих ее зомби и уволакивает меня в сторонку от Джей Ди.

— Харли Томпсон, Виктор, находится в Paramount, в номере люкс, где обычно останавливается Селин Дион, и пытается, как это, уговорить кое-кого сделать это без презерватива.

— Так Харли Томпсон не в Финиксе?

— Об этом знают уже несколько человек, — резко переходит она на шепот. — Но никто не знает, почему он здесь.

— А в этой комнате кто об этом знает? Только не говори мне, что один из этих кретинов, которых ты притащила с собой.

— Попробуем выразиться следующим образом: Шерри Гибсон некоторое время не сможет больше сниматься в «Вечеринках на пляже».

Уэверли жадно затягивается сигаретой.

— Шерри Гибсон, Харли Томпсон — кажется, я улавливаю связь. Друзья, любовники, большой пиар.

— Он подсел на крэк так мощно, что ему пришлось покинуть съемочную площадку после того, как он ударил Шерри Гибсон прямо по лицу, и теперь он поселился в Paramount под именем Кэрри Фишера.

— Так что, он не будет сниматься в «Sun City»?

— А Шерри Гибсон похожа на заплаканного енота.

— Кто-нибудь знает об этом?

— Никто, кроме moi.

— Кто такой Муа?

— Это я, Виктор.

— Держу губы на замке.

Я отхожу в сторону, хлопаю в ладоши, так что все присутствующие подпрыгивают, и выхожу на середину танцпола.

— Уэверли, я хочу минималистский интерьер без особых примет. Что-нибудь элегантно-индустриальное.

— Но с налетом космополитизма? — спрашивает она, едва поспевая за мной и закуривая на ходу еще одну «Бенсон энд Хеджес Ментол 100».

— Для девяностых годов характерны прямота и искренность. Давай-ка подумаем в этом направлении, — говорю я, продолжая расхаживать по залу. — Я хочу что-нибудь подсознательно классическое, чтобы отсутствовало разграничение между интерьером и экстерьером, формальным и повседневным, сухим и мокрым, черным и белым, полным и пустым — о Боже мой, дайте мне кто-нибудь холодный компресс!

— Ты хочешь простоты, зайка?

— Я хочу делового подхода к ночной жизни. Я закуриваю «Мальборо».

— Продолжай говорить в этом духе, зайка, мы уже на пути к победе.

— Чтобы оставаться на плаву, Уэверли, следует поддерживать репутацию хорошего бизнесмена и крутого во всех отношениях парня одновременно. — Я выдерживаю паузу. — А я — во всех отношениях крутой парень.

— И, эээ, бизнесмен? — спрашивает Джей Ди.

— Я слишком крут, чтобы отвечать на такие вопросы, зайка, — говорю, затягиваясь. — Вы что, не видели меня на обложке «Youth Quake»?

— Нет, но… — говорит Уэверли, тут до нее доходит, и она восклицает: — Ах, так это был ты! Ты выглядел просто великолепно!

— Угу, — говорю я с некоторым сомнением в голосе.

— Но я видела тебя на показе Кельвина Кляйна, зайка, и…

— Я не был на показе Кельвина Кляйна, зайка, а заметила ли ты, что вся эта стена выкрашена в цвет «песто»[31], а это — нарушение всех табу, а, пупсик?

— De rigueur[32], изрекает отпадное юное создание за спиной у Уэверли.

Виктор, — говорит та, — это Руби. Она — дизайнер мисок.

— Дизайнер мисок? Ни фига себе!

— Она делает миски из всяких материалов типа риса, — продолжает Уэверли, глядя мне прямо в глаза.

— Миски из риса? Ни фига себе! — Я тоже смотрю ей прямо в глаза. — Ты что, не слышала, что я один раз уже сказал «ни фига себе!».

Рокер-нытик тем временем выползает на середину танцпола и впадает там в транс, разглядывая зеркальные шары.

— А этот гоблин здесь зачем?

— Феликс раньше работал на Gap, — говорит Уэверли, вдыхая и выдыхая дым. — Потом он рисовал декорации для съемок «Real World» на Бали.

— Не смей упоминать при мне это шоу! — скриплю я зубами.

— Извини, дорогуша, сейчас такая рань! Но прошу тебя, будь поласковее с Феликсом — он только что из нарколечебницы.

— А что с ним случилось — алебастром траванулся?

— Он дружит с Блоупоп и Пикл, а недавно сделал для Конни Чанг, Джеффа Цукера, Изабеллы Росселлини и Сары Джессики Паркер дизайн, эээ, санузлов.

— Круто, круто, — одобрительно киваю я.

— В прошлом месяце он отправился трахаться со своим бывшим дружком Джексоном на Бонневильские солончаки, а через три дня череп Джексона нашли в одном из болот, так что ты уж будь с ним поосторожнее.

— Ага. Боже, ну и холодища здесь!

— Я вижу здесь оранжевые цветы, бамбук, испанских швейцаров, слышу музыку Steely Dan, вижу Феллини. — Уэверли внезапно закашливается, выдыхает дым и гасит сигарету. — Я вижу семидесятые, зайка, и меня от этого тащит.

— Зайка, ты посыпаешь пеплом мой клуб, — говорю я разочарованно.

— А что ты думаешь об идее Феликса сделать здесь бар с соками?

— Феликс думает о том, где бы ему уколоться лошадиным транквилизатором. — Я аккуратно бросаю окурок в протянутую мне Джей Ди полупустую бутылку из-под «Snapple». — Плюс, о Боже, зайка, неужели мне еще придется волноваться по поводу бара с соками, в котором торгуют только соками? Ты не представляешь себе, сколько у меня и без этого проблем. Я тебя умоляю!

— Так что, бар, значит, вычеркиваем?

— Я умоляю, — стону я, — давайте будем продавать сандвичи-субмарины, пиццу, даже гребаные начос. Какие вы, однако, с Феликсом muy muy[33] чувствительные!

Зайка, ты как всегда прав, — говорит Уэверли, делая вид, что стирает пот со лба. — С тобой любое дерьмо нипочем.

— Уэверли, послушай меня внимательно. Новый стиль — это отсутствие стиля.

— Отсутствие стиля — это новый стиль? — переспрашивает она.

— Нет, нет, новый стиль — это отсутствие стиля, — повторяю я нетерпеливо.

— Отстой — это круто? — спрашивает Уэверли.

Я хлопаю Джей Ди по плечу:

— Вот видишь, она понимает!

— Смотри, гусиная кожа! — демонстрирует мне свою руку Джей Ди.

— И лимоны — повсюду лимоны, Виктор, — бормочет Уэверли, кружась на месте.

— А дядюшку Хеши мы не пригласим, верно, зайка?

— Сладкие сны состоят именно из этого[34] — а, Виктор? — говорит Джей Ди, безразлично глядя на то, как Уэверли кружится по комнате.

За нами хвоста не было? — спрашиваю я, закуривая новую сигарету и тоже глядя на Уэверли.

— Если ты задаешь подобные вопросы, не значит ли это, что ты осознал, как нехорошо открывать свой клуб за спиной у Дамьена?

— Нечуткое замечание с твоей стороны. Мне придется ответить ударом на удар, — испепеляю я взглядом Джей Ди. — Твои представления о том, что круто и что не круто, пролетают со свистом мимо кассы, приятель.

— Мне просто кажется, что если нам ноги переломают, то это будет совсем не круто, — осторожно замечает Джей Ди. — Причем из-за чего — из-за какого-то клуба? Ты никогда не слышал такой поговорки: «Не поддавайся первому порыву»?

— Дамьен Натчес Росс — примат, недостойный звания человека, — вздыхаю я. — А твоя линия в этом деле — прикидываться шлангом и молчать.

— Но как тебе в голову пришла сама идея открыть еще один клуб?

— Мой собственный клуб.

— Дай я угадаю… Эврика! Друзья посоветовали? — Джей Ди дрожит, изо рта у него идет пар.

— Я тебя умоляю! Я сам все придумал и просчитал бабки, педик противный.

— Нашему мальчику скучно без хобби, да?

— А нашему мальчику скучно без свежей задницы. Может, пора закинуться таблеткой прозака, гомик?

— А тебе клизму поставить, чтобы трезво взглянул на реальность.

— А тебе нужно остыть, детка, и это не шутки.[35]

Виктор, мы тут в бирюльки играем или как? — спрашивает Джей Ди.

— Нет, мы не играем в бирюльки, мы собираемся в тренажерный зал.

<p>25</p>

В тренажерном зале рядом с «Утюгом»[36], на том участке Нижней Пятой авеню, который вошел в моду на прошлой неделе, мой тренер по фамилии Рид снимается в сюжете для программы «Entertainment Tonight» о тех тренерах знаменитостей, которые более знамениты, чем знаменитости, которых они тренируют. Сейчас в нашем зале — у которого нет названия, а только символ, под которым написан девиз: «Слабость — преступление. Не будь преступником», — под шеренгой низко подвешенных видеомониторов, на которых идут эпизоды из «Флинтстоунов», и приглушенным светом, льющимся из хрустальной люстры, мучаются Мэтт Диллон, Тони Брекстон, жена султана Брунея, Тим Джеффри и Ральф Файнз. Пара мужчин-моделей — Крег Палмер и Скотт Бенуа, которые злятся на меня за какую-то фразу, отпущенную мной по поводу везения Мэтта Ная, чтобы не встречаться со мной, накидывают на плечи полотенца и удаляются в раздевалку, интерьер которой создан Филиппом Старком. Дэнни Эррико из клуба «Equinox»[37] купил это помещение для Рида, после того как номер Playgirl, в котором он появился, продался тиражом десять миллионов, вследствие чего Gap расторгла с ним соглашение об его участии в новой рекламе. Теперь Рид снимается в одной из главных ролей в фильме про детектива, напарниками которого являются пара гиббонов. Тренировки у Рида стоят 175$ в час, но он стоит этих денег до последнего цента (о чем я не раз говорил Хлое). У него длинные светлые волосы, которые он никогда не забирает в конский хвост, короткая и очень сексуальная щетина на лице, естественный загар, серебряная сережка в правом ухе, спортивный пояс, сшитый по спецзаказу, мускулатура такая идеальная, что кажется, будто с него живьем сняли кожу, регистрационный номер его черного «БМВ» — «ШАЛОПАЙ», в общем, все при всем. В зале так холодно, что пар поднимается от осветительных приборов, которые установила съемочная группа.

Репортерша из «Details» опаздывает.

— Извините, я заблудилась, — говорит она бесцветным голосом. На ней — черный кашемировый свитер, белый хлопчатобумажный шарф, белые шелковые брюки и (в полном соответствии со стандартным образом репортерши из «Details») — вязаные налокотники и велосипедная повязка с катафотом на предплечье. — Мне пришлось взять интервью у президента Габона Омара Бонго и его смазливого племянника, эээ… — она сверяется со своим блокнотом, — Спенсера.

— Леди и джентльмены! — Рид поднимает руки над головой, представляя публике меня. — Виктор Вард, нынешний Мальчик Дня!

Со стороны съемочной группы, которой совсем не видно за ярким светом прожекторов, направленных на тренажер StairMaster, доносится несколько сдавленных «приветов» и «салютов», после чего кто-то устало говорит:

— Вы в кадре.

— Сними темные очки, — шепчет мне Рид.

— Я тебя умоляю! Тогда пусть выключат этот свет!

— От тебя пахнет «Мальборо», — говорит Рид, подталкивая меня к тренажеру. — Ты не должен курить, мой мальчик. Это отнимает годы жизни.

— Ага, старческие. Слов нет, как мне их жаль!

— Да, ты за словом в карман не лезешь. Давай прыгай сюда, — говорит Рид, похлопывая чертово устройство по боку.

— Сегодня я хочу работать над икрами, бедрами и, в обязательном порядке, над брюшным прессом, — подчеркиваю я. — Но умоляю, никаких бицепсов. Они и так уже слишком велики.

— Что? Всего-то тринадцать дюймов, мой мальчик! — Рид устанавливает тренажер на режим «смешанный», отметка «10».

— Смотри, на тебе футболка чуть не лопается, — поддразниваю его я.

— Руки сейчас так же важны, как раньше грудь, — изрекает Рид.

— Да, кстати, смотри, у тебя уже, похоже, сосок прорезается, — говорю я, показывая на прыщик, вскочивший у Рида на предплечье.

— Стоп, — выдыхает режиссер с телевидения.

— Виктор, — предупреждает Рид, — со дня на день я принесу этот твой чек, который банк отказался оплачивать…

— Не волнуйся, Хлое все уладит.

— Это бизнес, мой мальчик, — говорит Рид, выдавливая из себя улыбку. — А не благотворительная организация.

— Слушай, если у тебя мало работы, то мне как раз нужны вышибалы.

— У меня работы хватает, чувак.

— Что? Ты называешь это работой? Знать, как устроен тренажер? Я тебя умоляю!

— Мой доход постоянно растет, Виктор.

— Послушай, я, конечно, не имею ничего против того, если мужчина продает себя за деньги — если, разумеется, он предохраняется должным образом и если ему хорошо платят…

Рид дает мне подзатыльник и рычит:

— Сейчас ты у меня приседать будешь.

— И не забудь про пресс, — подчеркиваю я. — У меня сегодня фотосессия, зайка.

— Отлично, — выкрикивает режиссер. — Вы в кадре. Автоматически, с места в карьер, Рид начинает хлопать ладонями и кричать:

— Ты у меня сейчас будешь стараться, ты у меня будешь напрягать все мышцы, ты у меня вспотеешь, Виктор! Ты слишком зажат, приятель. Расслабься! Работай с душой!

— Я отказался от кофеина, Рид. Я учусь расслабляться при помощи визуализации морских глубин. Я стараюсь преодолеть стремление проверять автоответчик каждые полчаса. Я обнимаюсь с незнакомыми людьми. И вот посмотри, — я задираю футболку Calvin Klein, — я купил себе успокаивающие бусы!

— С ума сойти, мой мальчик, — стонет Рид, хлопая в ладоши.

Глядя прямо в камеру, я говорю:

— Я ходил к Раду и к Паскуале Маноккия — это, между прочим, личный тренер Мадонны, зайка, — и заявляю, что как тренер знаменитостей Рид, несомненно, звезда первой величины.

— Я одержим бицепсами, трицепсами, сгибающими мышцами предплечья, — робко признается Рид. — Мускулистая рука для меня — как фетиш.

— Я вынослив как лошадь, но у меня низкий уровень сахара в крови, и мне срочно нужен «Jolly Rancher».[38]

После следующий песни, — говорит Рид, продолжая хлопать в ладоши, — я обещаю дать тебе «PowerBar».[39]

Внезапно из динамиков начинает громыхать «Come Together» в исполнении Primal Scream.

— О Боже! — ужасаюсь я. — Эта песня длится восемь минут и четыре секунды!

— Откуда вы это знаете? — спрашивает девушка из «Details».

— Чем лучше выглядишь, тем больше видишь, — пыхчу я. — Это мой девиз, подруга.

Мой пейджер начинает пищать, и я проверяю его: Джей Ди из клуба.

— Рид, зайка, дай-ка мне мою мобилу! — Я выпускаю из рук рычаги и набираю номер, улыбаясь в камеру. — Эй, Лиза, прошу тебя, только без рук!

Последняя реплика побуждает Рида еще больше поднять скорость, хотя я думал, что это невозможно и что тренажер не имеет режима быстрее десятки.

— Слушай, а я сегодня на банкет приглашен? — спрашивает Рид. — Что-то я не видел моего имени в списке приглашенных.

— Да что ты, ты — за столиком №78 вместе с Лоракс и Поли Шорами, — отзываюсь я. — Джей Ди, это я — говори!

— Только прошу тебя, Виктор, не кипятись, — говорит устало Джей Ди. — Мы — то есть я, Пейтон и Бо — забили для тебя встречу с диджеем X.

— С кем?

— С диджеем X. Ты встречаешься с ним сегодня в пять в «Fashion Cafй», — говорит Джей Ди. — Он хочет работать на сегодняшней вечеринке.

— Я на тренажере, зайка, — говорю я, стараясь не пыхтеть. — Где? В «Fashion Cafй»?

— Виктор, диджей X — самый модный диджей в городе, — говорит Джей Ди. — Представь себе, какая это для нас реклама. Ты должен встретиться с ним лично. Валяй — ты с этим справишься.

— Я знаю, знаю, но, может быть, возьмем его сразу? — говорю я. — Предложи ему столько, сколько он попросит.

— Он хочет сначала встретиться с тобой лично.

— О Боже мой!

— Ему нужны гарантии.

— Пошлите ему пакетик сладкого попкорна. Или какой-нибудь успокоитель в виде сосательных таблеток. Пообещай ему, что ты отсосешь у него по первому разряду. Сумеешь?

— Виктор! — в отчаянии восклицает Джей Ди. — Он откажется, если ты не встретишься с ним лично. Он нам очень нужен. Ну сходи же ты.

— Я не собираюсь выслушивать распоряжения от субъекта, который до сих пор говорит «ложить»! — ору я в ответ. — Заткнись!

— «Fashion Cafй», — говорит Джей Ди. — Пять часов. Я проверил твой распорядок дня. Ты свободен в пять.

— Джей Ди, я на пути к превращению в бесстрастное божество, — стону я. — Я хочу сказать, неужели это такая уж гребаная наглость с моей стороны попросить тебя…

— В пять в «Fashion Cafй». До встречи, Виктор, — говорит Джей Ди и бросает трубку.

— Джей Ди! Не смей бросать трубку, когда разговариваешь со мной. Я тебе говорю: не смей! — Я бросаю трубку сам и машинально объявляю: — Меня внезапно охватило желание залезть на стенку.

— По-моему, ты с ним всю жизнь живешь, приятель, — печально комментирует Рид.

— Ты отказался сниматься в рекламе Reebok и теперь считаешь себя крутым?

После того как съемочная группа снимает, как я делаю добрую тысячу разгибаний, я перехожу на тренажер Treadwall — симулятор скалолазания, на котором ты остаешься на одном месте во время восхождения. Я замечаю, что репортерша из «Details» стоит, прислонившись к стене и спрятав свой блокнот под пилотный выпуск нового журнала, который называется «Bubble». В зале так холодно, что мне кажется, что я карабкаюсь по леднику.

— Господи, — ною я, заметив обложку журнала, — круто, слов нет. Мнение Люка Перри о гребаном Курте Расселе. Только этого нам и не хватало.

— Что это вы так переживаете? — спрашивает она безразлично. — Нервничаете насчет сегодняшнего вечера?

— Помнишь, что однажды Соня сказала Алисе? — говорю я загадочно. — Эй, Мэтт, не сдавайся!

— Вам и на самом деле так это нравится? — переспрашивает репортерша.

— А что плохого в том, чтобы выглядеть хорошо?

Она задумчиво размышляет вслух:

— А если это достигается за счет чего-то другого? Я ни на что не намекаю, я просто строю гипотезы. Только не обижайтесь.

— Я уже забыл, о чем был вопрос.

— Что, если это достигается за счет чего-то другого?

— Чего чего-то другого?

— Все ясно.

На ее лице появляется выражение, которое, как я надеялся, не должно было на нем появиться.

— Эй, зайка, мы здесь все повязаны, — ворчу я, отряхивая ладони, испачканные мелом. — Да, сейчас вот я все это брошу и пойду кормить бездомных. Сейчас я все это брошу и отправлюсь учить орангутангов языку жестов. Буду ездить на велосипеде по сельской местности с блокнотом под мышкой. Или чем еще я должен заняться? Способствовать улучшению межрасовых отношений в этой стране? Баллотироваться на пост президента? Читай по губам мой ответ: я тебя умоляю!

<p>24</p>

К тому времени когда я приезжаю в «Industria» на сегодняшнюю фотосессию, я полностью прихожу к убеждению, что за мной следят, но, оглядываясь назад, я не вижу у себя за спиной никого, кроме курьеров на велосипедах, которые спешат, зажав под мышкой портфолио моделей, адресованные «Click», «Next» или «Elite», и тогда, чтобы стряхнуть с себя паранойю, я ныряю в «Braque», чтобы промочить горло не слишком пенистым латте без кофеина со снятым молоком, и я иду через длинную галерею пустых белых комнат, в то время как у меня на пейджере попискивает послание от Элисон. Парни — нас девять и некоторые уже надели купальные костюмы — пока слоняются без дела. Никитас, Дэвид Боулз, Рик Дин, новичок по прозвищу Скутер, пара парней, которых я не знаю как зовут, включая официанта из «Jour et Nuit»[40] — красавчика с ямайской прической, за которым по пятам следует съемочная группа программы «Fashion File», близняшек, работающих в клубе «Twins» в Верхнем Ист-Сайде, плюс какой-то парень из Европы, который телом вышел лучше всех, но имеет при этом абсолютно ослиную морду. Все парни выглядят более или менее одинаково: смазливое лицо (за единственным исключением), хорошее тело, ухоженные волосы, скульптурные губы, остросовременные или какие вам там понадобятся.

Ожидая своей очереди на выщипывание бровей, я роюсь в стойке с компакт-дисками и убиваю время за трепом с девушкой, которая ест брокколи с рисом, в то время как ей делают педикюр, но единственное выражение, которое ей известно, это «Иди ты!», и вообще повсюду стоит расслабленная и совсем не рабочая атмосфера, которая не становится другой даже в тот момент, когда Стэнфорд Блэч вручает мне пластинку жевательной резинки «Wrigley's doublemint». Прическа «а-ля Цезарь» снова вошла в моду, и чуб — это снова круто, что приводит в бешенство Бинго, Вельветина и фотографа Дидье, так что на свет божий извлекается море баночек с гелем «PhytoPlage», в то время как на проигрывателе играет какая-то оперная музыка, а несколько парней, чтобы усугубить эффект, принимаются пить шампанское, просматривать свои гороскопы в «Post» или играть в «кошкину люльку» с нитью для чистки зубов. Ронни Дэвис, бывший организатор вечеринок у Мадонны, какой-то тип из Dolce & Gabbana, Гаррен (стилист, который работал на последних показах Марка Джейкобса и Анны Суй) и Сэнди Гэллин болтаются по студии без дела, глазеют на нас, как будто мы выставлены на продажу или что-то в этом роде, хотя — если посмотреть правде в глаза — так оно и есть.

Снимаем три комплекта: бермуды, шорты и плавки. Модели снимаются на синем фоне: позже вместо него японские техники подставят вид пляжа, чтобы все подумали, что мы и на самом деле были на этом пляже, «Может, даже где-нибудь в Майами», — обещает Дидье. На бицепсы, грудь и бедра наклеиваются фальшивые татуировки. Жутко холодно.

Бинго втирает гель в мой скальп, увлажняет мои волосы, расчесывает их, в то время как Дидье похаживает рядом, изучая мой пресс и чресла и посасывая успокоительную таблетку. Несколько ошеломленный Скутер — он еще только готовится сдавать на аттестат зрелости — сидит рядом со мной на высокой табуретке, и оба мы смотрим в гигантские овальные зеркала.

— Мне так не хватает бакенбард — нужно удлинить лицо, — стонет Бинго.

— Забудь о естественности, Бинго, — говорит Дидье. — Главное — это смелость и новизна.

— Что, больше уже никто не пользуется шампунем? — возмущается Вельветин. — Боже мой!

— Мне нужен жесткий стиль, Бинго. Я хочу больше злобы. Сдерживаемый гнев. Я хочу подчеркнуть в этом мальчике его агрессивную природу.

— Агрессивную? — переспрашивает Бинго. — Да он работает шеф-поваром по пасте в «Dean & Deluca».

— Я хочу, чтобы он выглядел как очень агрессивный шеф-повар по пасте.

— Дидье, в этом мальчике агрессивности не больше, чем в детеныше морской коровы.

— О Боже, Бинго, ты такой педант, — вздыхает Вельветин.

— Если я не ошибаюсь, мне бросили вызов? — переспрашивает Дидье, делая шаг в его сторону. — Надеюсь, что нет, потому что это мне быстро надоедает.

— Вельветин, — кричит Бинго, — ты небрежно работаешь со Скутером.

— Знаешь, Бинго, ты начинаешь действовать мне на нервы.

— Мне нужен экстрим, — бормочет Дидье. — Мне нужны Red Hot Chili Peppers. Мне нужна энергия.

— А мне нужен толстый плотный косяк, — бормочет Скутер.

— Мне нужны блеск и сексуальность, — говорит Дидье.

— Сейчас мы тебе это обеспечим, зайка.

— Я весь киплю от возбуждения, — задумчиво бормочет Дидье. — Но где у этих ребят бакенбарды? Я же просил бакенбарды! Бинго! Бинго, куда ты запропастился?

— Только не надо вот так вот в лоб, хорошо, Дидье? — ласково спрашивает Вельветин. — Не надо вот этого пламенного закоса под Короля Мамбо, договорились?

Мы стоим перед большим синим полотнищем. Одни делают упражнения для бицепсов с гантелями, другие лежат на полу и отжимаются. Дидье нужны сигары, и он раздает сигары всем присутствующим, затем Дидье нужен глицерин, потому что парни в «бермудах» должны плакать, ведь им грустно, и они курят сигары перед большим синим полотнищем, которое изображает пляж.

— Нам грустно, потому что мы курим сигары? спрашиваю я. — Или потому что все это так похоже на «Пляж»?

— Грустно, потому что вы все идиоты, но дошло это до вас только сейчас на пляже, — туманно отвечает Дидье, стоя с «поляроидом» на изготовку.

Скутер смотрит на свою сигару с недоумением.

— Делай с ней то, что ты делал, чтобы попасть на эту работу, — объясняю я. — Соси!

Скутер бледнеет:

— А… как ты догадался?

— Дэвид, сними никотиновый пластырь, — командует Дидье из-за камеры.

— Моя подружка увидит это и решит, что я — голубой, — стонет Скутер.

— Ты все еще с Фелицией? — спрашивает его Рик.

— Нет, с одной девушкой, с которой я познакомился в туалете возле вестибюля гостиницы «Principe di Savoia», — решительно заявляет Скутер. — Я заблудился, а она была так похожа на Сандру Баллок. По крайней мере так все говорят.

— А как ее зовут? — спрашивает Дэвид.

— Шу Шу.

— А дальше как?

— Фамилии я не знаю.

— А как ты потерял работу у Кельвина? — спрашивает Никитас.

— Он на меня взбеленился, — объясняет Скутер. — Я сделал короткую стрижку, но дело, впрочем, гораздо сложнее.

Воцаряется продолжительное молчание, все кивают головами, съемочная группа «Fashion File» вьется поблизости.

— Поверь мне, — говорю я, поднимая руки в воздух. — Мне доводилось не один раз сцепиться с Кельвином. — Я несколько раз напрягаю бицепсы. — Не один раз.

— Тем не менее он до сих пор дает тебе билеты на лучшие места на показах, — говорит Дэвид, любуясь своими икроножными мышцами.

— Это из-за того, что Хлое у него работает, — встревает Рик.

— Я не ходил на показ Кэлвина Кляйна, — говорю я тихо, а затем ору: — Не ходил я на показ гребаного Кельвина Кляйна!

— Есть фотография, на которой ты там. Ее напечатали в «WWD», солнышко, — говорит Рик. — Ты с Дэвидом и Стивеном. Во втором ряду.

— Пусть мне покажут это фото, и я докажу вам, что вы ошиблись, — заявляю я, потирая свой бицепс и дрожа от холода. — Какой там, в жопу, второй ряд?

Один из близнецов читает сегодняшний номер «WWD»; он осторожно вручает его мне. Я хватаю его и нахожу фото со вчерашнего показа. Фотография не очень четкая: на ней Стивен Дорф, Дэвид Салль и я — все в трикотажных рубашках в духе пятидесятых и темных очках — сидим с каменными лицами на своих местах. Наши имена напечатаны жирным шрифтом под фото, а рядом с моим, словно необходимое разъяснение, написано: «Мальчик Дня». Немедленно на столе появляется бутылка шампанского.

— Так в чем дело, Виктор? — спрашивает Дэвид. — А то я чего-то не понимаю. Ты был или не был на показе? Это ты или не ты на фотографии? Минутку, сейчас угадаю — ах да, это Джейсон Гедрик!

— Может, кто-нибудь лучше спросит меня, как идут дела с клубом? — спрашиваю я, швыряя газету в ее владельца, охваченный внезапным приступом негодования.

— Эээ, так как идут дела с клубом? — спрашивает второй близнец.

— Я хочу танцевать рок-н-ролл каждый вечер и ходить на вечеринки каждый день.[41]

Почему меня не пригласили на открытие? — спрашивает Рик.

— Я-хо-чу-тан-це-вать-рок-н-ролл-каж-дый-ве-чер-и-хо-дить-на-ве-че-рин-ки-каж-дый-день! — скандирую я, выхватывая газету из рук у близнеца, и вновь принимаюсь изучать фото. — Наверное, это ошибка. Наверное, это снимки с другого показа. Наверное, это на самом деле Джейсон Гедрик.

— На каких других показах ты был на этой неделе? — спрашивает кто-то.

— Ни на каких… — еле слышно бормочу я.

— Тогда кончай ходить вокруг да около и скажи нам все как есть, идет? — говорит Дэвид, похлопывая меня по спине. — А Джейсон Гедрик, кстати, в Риме. Он снимается там в продолжении «Летних любовников». Въехал, зайка?

— Главное — быть здесь и сейчас, зайка.

— Такой ответ меня не устраивает, — говорит Никитас, продолжая разминать мышцы.

— Мне абсолютно до лампочки, какую информацию твой мозг в состоянии усвоить, — парирую я.

— Кстати, как у вас дела? Все круто между тобой, Хлое и Бакстером? — спрашивает Дэвид словно невзначай, а на лицах у Никитаса и Рика появляются гнусные улыбочки, которые не остаются мной не замеченными.

— Круче, чем яйца, солнышко. — Я делаю многозначительную паузу, а затем переспрашиваю: — Да, кстати… а что ты имел в виду, о мудрейший из мудрых?

Троица приходит в замешательство; выражения на их лицах свидетельствуют о том, что они ожидали: я, так или иначе, проговорюсь о чем-нибудь важном.

— Эээ, ну… — тянет Рик. — Ну, ты же сам понимаешь…

— Я тебя умоляю! — вздыхаю я. — Если хочешь поделиться какой-нибудь грязной сплетней, делись короче и не тяни резину.

— Ты никогда не смотрел фильм «Жизнь втроем»? — отваживается Дэвид.

— Угу, угу, угу.

— Так вот дело в том, что, похоже, описанная в нем ситуация очень близка Хлое, Бакстеру и Виктору.

— Уж не о Бакстере ли Пристли идет у нас речь, джентльмены? — вопрошаю я. — Неужели мы действительно говорим об этом маленьком противном педике?

— А что, он и вправду педик?

— Мы все знаем, что ты продвинутый парень, Виктор, — говорит Дэвид. — Все, что ты делаешь, круто, и полный вперед.

— Постойте-ка, постойте. — Я машу руками в воздухе. — Если вы хотя бы на одну секунду подумали, что я делю Хлое — Хлое Бирнс — с этим обсосом… я вас умоляю!

— А что, кто-то из нас заикался насчет этого, Виктор? — слышу я.

— Что?

— Никто, по-моему, не говорил, что это была твоя идея насчет Бакстера и что тебе это по кайфу.

— Как мне может быть по кайфу или нет то, чего не существует? — свирепею я.

— Да об этом уже на улице говорят.

— На какой такой улице? На какой улице живешь ты, Дэвид?

— Эээ… Ладлоу…

— Эээ… Ладлоу… — непроизвольно передразниваю его я.

— Виктор, как мы можем верить тому, что ты говоришь? — спрашивает Рик. — Ты сказал, что тебя не было на показе Кэлвина, а ты там был. Теперь ты говоришь, что между вами с Хлое и Бакстером нет mй nage а troi s[42] , но все говорят…

Какие еще гребаные сплетни ты слышал? — выкрикиваю я, отпихивая от лица поднесенный кем-то экспонометр. — Давай рассказывай, не бойся!

— То, что ты трахаешь Элисон Пул, — говорит Дэвид и пожимает плечами.

Я молча смотрю на него пару секунд.

— Довольно, хватит. Я даже с ней не встречаюсь.

— У тебя очень выразительно получается честное лицо, чувак!

— Ты остался в живых только потому, что с девчонками я не дерусь, — отвечаю я Дэвиду. — Кроме того, ты взялся разносить опасные слухи. Опасные для тебя. Опасные для нее. Опасные для меня. Опасные для…

— Да ладно, Виктор, трахай ты кого хочешь, — вздыхает Дэвид. — Мне-то, можно подумать, есть какое дело.

— В любом случае все, что тебя ждет в ближайшем будущем, — это место человека, который раскладывает по стеллажам в Gap дешевые свитера, — бормочу я себе под нос.

— Мои маленькие рыбки! — зовет нас Дидье. — Работать пора!

— Есть идея, — говорю я Дидье. — Может быть, покрыть лицо Дэвида какими-нибудь сухими водорослями или песком с пляжа?

— Ладно, Виктор, — отзывается Дидье из-за фотокамеры. — Я смотрю на тебя так, словно на тебе ничего нет, зайка.

— Дидье! — взывает один из близняшек. — Смотри на меня, на мне и в самом деле совсем ничего нет.

— Я смотрю на тебя так, словно на тебе ничего нет, Виктор, и тебе это нравится.

Далее следует долгая пауза, во время которой Дидье изучает близняшек, затем он внезапно приходит к какому-то решению.

— Сделайте так, чтобы мне пришлось за вами побегать.

— Эй, Дидье! — кричу я. — Ты это мне говоришь? Виктор — это я.

— Танцуйте и кричите «писька».

— Писька! — покорно бубним мы.

— Громче! — кричит Дидье.

— Писька!

— Громче!

— Писька!

— Отлично, но все еще далеко от идеала.

Плавки вслед за «бермудами», бейсбольные кепки козырьком назад, леденцы в руках, звучит Urge Overkill, Дидье убирает «поляроид», затем передает его тому, кто предлагает за него самую большую сумму; дрожащей рукой покупатель выписывает чек перьевой ручкой. У одного из мальчиков случается нервный припадок, другой выпивает слишком много «Taittinger»[43] и начинает всем рассказывать, что он из Аппалачей, в результате чего кто-то начинает поспешно разыскивать таблетку клонопина. Дидье настаивает, чтобы мы все изобразили, как прикрываем ладонями наши яйца, после чего включает в кадр и съемочную группу «Fashion File», а затем все, кроме меня и того парня, который упал в обморок, отправляются на ранний ленч в новое местечко в Сохо, которое называется «Regulation».

<p>23</p>

Быстрым шагом в осеннем свете по лестнице к офису, расположенному на верхнем этаже клуба, роликовые коньки висят у меня на плече, съемочная группа с канала VH1 (увы! увы!) берет на третьем этаже интервью у флориста Роберта Изабель, и то, как все одеты, заставляет меня прийти к выводу, что светло-зеленый и оранжевый (такой, как на банках консервированного супа «Campbell») — наиболее броские цвета нового сезона, а музыка группы I, Swinger, работающей в стиле ультралаунж, витает в воздухе как конфетти, и в ней слышатся такие слова, как «весна пришла» и «настало время танцев», а повсюду — фиалки, тюльпаны и одуванчики, и все вокруг принимает тот вид, который ты пожелаешь: но то ли от этого ледяного шика, то ли от холода у меня зуб на зуб не попадает. В офисе на стенах — фотографии загорелых брюшных прессов, трицепсов, бедер и белых, как кость, ягодиц закрывают собой всю стену. Кое-где мелькают и лица: все, что хочешь, — от Джоэля Уэста до Харли Томпсона, от Марки Марка до Джастина Лазарда, от Кирка Камерона (прости, Господи!) до Фридома Уильямса — и части, части тела (может быть, даже и моего). Это святая святых Джей Ди и Бо, и хотя я ежедневно срываю со стен фотографии 8x10 Джои Лоуренса, они снова вешают их. Все парни так похожи друг на друга, что становится все сложнее и сложнее различить кто есть кто. Одиннадцать пиар-агентов будут работать сегодня вечером на мероприятии. Я ругаюсь с Бо по поводу крутонов семь минут кряду. Наконец появляется Джей Ди с распечатками электронной почты, сотнями факсов и девятнадцатью просьбами об интервью.

— Мой агент звонил? — спрашиваю я.

— А как ты думаешь? — фыркает Джей Ди и добавляет. — Какой агент?

— Мне так понравилась статейка, которую ты написал для журнала «Young Homo», Джей Ди, — бросаю я, просматривая уточненный по состоянии на 10:45 список гостей.

— Какую ты имеешь в виду, Виктор? — вздыхает Джей Ди, роясь в факсах.

— Ту, которая называлась «Помогите! Я западаю на парней!».

— А к чему ты это говоришь? — спрашивает Бо.

— К тому, как вам не стыдно не быть гетеросексуалами до такой степени, — говорю я, потягиваясь.

— Может быть, я и гомик, Виктор, — зевает Джей Ди. — Но я все равно мужчина, и мужчина с чувством собственного достоинства.

— Ты — гомик, Джей Ди, и этим все сказано.

Я покачиваю головой, глядя на новые вырезки на стене над их рабочим столом, — Киану, Том Круз, несколько фотографий Брюса Вебера, Андреа Боккалетти, Эмери Робертc, Джейсон Пристли, Джонни Депп и Крис О'Доннелл — мой зловещий рок и судьба моя.

— Боже мой, вам, гомикам противным, так немного надо, чтобы запасть на парня. Хорошее тело, смазливое личико — о Господи!

— Виктор, — говорит Бо, вручая мне факс, — я знаю совершенно точно, что в прошлом ты и сам спал с парнями.

Я захожу в мой кабинет в надежде найти там бутылочку «Snapple» или косяк.

— Как-то раз в студенческие годы я посвятил модной игре в бисексуальность ровно три часа, — пожимаю я плечами. — Не стоит упоминания. С тех пор и доныне меня волнуют только булочки с мехом.

— Ты хочешь сказать, что эта пластмассовая пизда Элисон Пул намного лучше, чем, скажем, Киану Ривз? — спрашивает Джей Ди, семеня за мной следом.

— Чувак, с Киану у нас до этого ни разу не доходило, — говорю я, направляясь к стереосистеме. — Мы просто хорошие друзья. — Я роюсь в своей стойке с компактами: Elastica, Garbage, Filter, Coolio, Pulp. Я ставлю альбом Blur. — Знаешь ли ты, что «киану» по-гавайски означает «холодный бриз с океана» и что он получил японского «Оскара» за роль агента ФБР, ставшего серфером, в фильме «На гребне волны»? — Я выставляю на проигрывателе треки 2, 3 и 10. — Господи, и после этого мы еще боимся япошек!

— Ты должен перестать заниматься сексом с девушкой Дамьена, Виктор, — выпаливает Бо плаксивым голосом. — Нас просто жуть разби…

— Черт побери, — взвываю я и бросаю стойку с компактами в Бо.

— Если Дамьен узнает, он нас всех убьет, Виктор.

— Он убьет вас, если узнает, что я на самом деле открываю мой собственный клуб, — говорю я вкрадчиво. — Обвинят во всем при любых обстоятельствах вас. Постарайтесь этим проникнуться.

— О Виктор, твоя беспечность, конечно, нас очень прикалывает, и…

— Прежде всего, я не могу понять, с чего вы, гомики противные, взяли, что я трахаю девушку Дамьена…

— И то, как ты умеешь лгать, тоже.

— Эй, какой козел слушал здесь ABBA Gold? Постойте, я сам догадаюсь.

— Виктор, мы не доверяем Дамьену, — говорит Бо. — И Дигби с Дьюком тоже не доверяем.

— Тсс, — говорю я, прикладывая палец к губам. — Это помещение, возможно, прослушивается.

— И совсем даже не смешно, Виктор, — мрачно роняет Джей Ди. — Скорее всего так оно и есть.

— Сколько раз, парни, я говорил вам, что этот город населен ужасными людьми? — стону я. — Пора к этому привыкнуть.

— Дигби и Дьюк — славные парни, Виктор, но так отупели от стероидов, что с удовольствием порвут тебя на мелкие клочки, — говорит Бо, а затем добавляет: — И поделом.

Я смотрю на часы.

— Через пятнадцать минут это сделает со мной мой отец, так что я вас умоляю! — вздыхаю я, шлепаясь на кушетку. — Послушайте, Дигби и Дьюк — просто, эээ, приятели Дамьена. Они, конечно, внешне похожи на вышибал — ну и что?

— Это его крыша, зайка, — говорит Джей Ди.

— Боже мой, — стону я. — Крыша? От кого? От Banana Republic?

— Это крыша, Виктор, — солидарно кивает головой Бо.

— Черт побери, да они обыкновенные вышибалы, ребята, — говорю я, рывком садясь на кушетке. — Мне их даже жалко: представьте себе — им приходится зарабатывать себе на жизнь, разбираясь с пьяными туристами и законченными кокаинистами. Их стоит пожалеть!

Но Бо не в состоянии понять моей иронии:

— Пожалел бы лучше себя, Виктор! Как только Дамьен увидит ту самую фотографию — ой что начнется!

— Ты чего, Бо, мне на ногу наступаешь? — говорю я вкрадчиво, глядя на них в упор.

— Кого ты защищаешь, Джей Ди? — выпаливает Бо. — Он должен знать все. Это правда. Так оно и будет.

Я встаю с кушетки.

— Я думал, что вы об этом позаботились, Джей Ди.

— Виктор, Виктор… — Джей Ди заламывает руки.

— Скажи мне прямо сейчас. Что, где, когда, кто?

— Обратите внимание, что он не задает самого главного вопроса: почему?

— Кто сказал тебе про фото? Ричард? Хой? Реба?

— Реба? — переспрашивает Джей Ди. — Кто такой на хер этот Реба?

— Кто сказал тебе, Джей Ди? — Я бью его по руке.

— Бадди. Не смей меня трогать!

— Из «News»?

Бо мрачно кивает головой:

— Бадди из «News».

— И Бадди сказал тебе…

— Эээ, что твои страхи насчет некоей фотографии, эээ, «обоснованы» и что с высокой… — Джей Ди косится на Бо.

— Долей вероятности, — подсказывает Бо.

— Верно. И что с высокой долей вероятности она будет, эээ…… — Джей Ди вновь косится на Бо.

— Опубликована, — шепчет Бо.

— Опубликована, эээ… — Джей Ди запинается. — Ах да, «опубликована у нас».

Пауза, во время которой я прочищаю горло и моргаю.

— И сколько вы выжидали, прежде чем поделились со мной этой бесценной информацией?

— Я позвонил тебе на пейджер, как только информацию подтвердили.

— Кто подтвердил?

— Я не разглашаю свои источники.

— Когда? — стону я. — Вы меня понимаете? Скажите когда!

— Откуда я могу знать когда, Виктор? — нервно сглатывает слюну Джей Ди. — Я просто подтвердил то, что ты хотел узнать. Фото существует. Что на нем? Об этом я могу только догадываться по, гмм, описанию, которое ты мне дал вчера. И вот тебе номер Бадди.

Долгое молчание, во время которого звучит музыка Blur, а мой взгляд мечется по кабинету, пока не останавливается на каком-то растении.

— Да, и, гмм, звонила Хлое и сказала, что хочет видеть тебя перед показом Тодда, — сообщает Джей Ди.

— И что ты ей сказал? — вздыхаю я, глядя на телефонный номер, который мне вручил Джей Ди.

— Что ее несчастная и плохо одетая половина обедает вместе со своим отцом в «Nobu».

— Стоит ли мне еще раз напоминать об ужасе, который меня ожидает? — морщусь я. — Господи, ну и денек!

— А еще она поблагодарила тебя за цветы.

— За какие цветы? — спрашиваю я. — И прошу тебя, перестань пялиться на мою ширинку.

— Двенадцать белых французских тюльпанов, которые ты послал за сцену во время показа коллекции Донны Каран.

— Ну что ж, спасибо тебе, Джей Ди, что позаботился, — бормочу я, возвращаясь на кушетку. — Все-таки не зря я плачу тебе два доллара в час.

Пауза.

— Но… я не посылал цветов, Виктор.

Пауза. Мой ход.

— Ну что же, я их тоже не посылал.

Пауза.

— Там была карточка, Виктор! На ней было написано «Ни одна женщина не может сравниться с моей» и «Я хочу тебя, детка, ты нужна мне, детка».[44] — Джей Ди смотрит в пол, затем переводит взгляд на меня. — Это в твоем духе, Виктор.

На данный момент у меня нет никаких объяснений случившемуся, — говорю я, разводя руками, и тут меня осеняет, кто мог прислать цветы. — Слушай, ты не знаешь такого паренька, которого зовут Бакстер Пристли?

— А, этот новый Майкл Бергин.

— А кто у нас был старым Майклом Бергином?

— Бакстер Пристли выступает в новом шоу Даррена Стара и играет в группе, которая называется «Эй, это мой ботинок». Его подругами были Дэйзи Фуэнтес, Марта Плимптон, Лив Тайлер и Гленда Джексон, хотя необязательно именно в этом порядке.

— Бо, я сейчас наглотался клонопина, так что я не впитываю ничего из того, что ты мне сейчас говоришь.

— Круто, это очень круто, Виктор.

— И что мне теперь прикажете делать с этим вашим Бакстером Пристли? У него такие сладенькие щечки.

— Ревнивая ты скотина, — шипит Бо.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «и что мне теперь прикажете с ним делать»? — спрашивает Джей Ди. — Я вот сразу знаю, что я бы стал с ним делать.

— Восхитительные щечки, — твердо заявляет Бо.

— Да, но при этом мозгов нет совсем. Я бы у него на твоем месте не стал отсасывать, — бормочу я. — Дай-ка мне этот факс.

— А какое отношение ко всей этой истории имеет Бакстер Пристли?

— Не мешало бы записать этого паренька на курс разговорного английского с полным погружением. О черт, мне пора бежать! Вернемся к делу. — Я кошусь на факс. — Адам Горовиц[45] проходит у нас под своей собственной фамилией или как Ad-Rock?

Как Адам Горовиц.

— Хорошо. А это что? Новые подтверждения?

— Люди, которые просят приглашения.

— Блин, прочитайте кто.

— Франк Де Каро?

— Нет. Да. Нет. О Боже, я не могу сейчас заниматься этим.

— Слэш и Ларе Ульрих придут вместе, — сообщает Джей Ди.

— А с MTV приходят Эрик Нис и Дафф Маккэган.

— Хорошо, хорошо.

— Крис Айзек. Ответ тоже положительный? — спрашивает Джей Ди.

— Ой, он такой лапусик! — восклицает Бо.

— У него уши как у Джамбо, но, пожалуй, я бы с ним был не прочь, будь я гомиком, — вздыхаю я. — Фли у нас идет под буквой F, или у него есть настоящее имя?

— Какая разница? — говорит Джей Ди. — Фли придет вместе со Слэшем и Ларсом Ульрихом.

— Минутку, — перебиваю я. — А разве Аксель приходит не с Энтони?

— По-моему, нет. — Бо и Джей Ди смотрят друг на друга вопросительно.

— Только не говорите мне, что Энтони Кидес не придет, — стону я.

— Он придет, Виктор, придет, — говорит Бо. — Просто не с Акселем.

— Королева Латифа — она у нас на К или на Л? — спрашивает Джей Ди.

— Стоп, — восклицаю я, просматривая букву Л. — Что, придет Липсинка? Вы что, забыли, парни, что я вам говорил — никаких трансвеститов.

— Но почему?

— Потому что они похожи на этих ужасных мимов новой школы, вот почему.

— Липсинка вовсе не трансвестит, Виктор, — ворчит Бо. — Липсинка — тендерный иллюзионист.

— А ты — педик противный, — огрызаюсь я, срывая со стены фото Тайсона в рекламе Ральфа Лорена. — Разве я тебе об этом уже не говорил?

— А ты — гребаный расист! — выкрикивает Бо, вырывая у меня из рук помятую фотографию.

В ответ я тут же достаю из кармана кепку с надписью «Malcolm X», которую мне дали на премьере — подписанную Спайком Ли, — и машу ей перед носом у Джей Ди.

— Видишь это? Что здесь надписано? «Malcolm X». Так что не тебе меня обвинять в отсутствии мультикультурности, гомик противный.

— Пол Верховен сказал, что даже Бог бисексуален, Виктор.

— Пол Верховен — нацист, и поэтому мы его не приглашаем.

— Ты сам нацист, Виктор, — ухмыляется Бо. — Ты и никто другой.

— Я — самый пушистый в мире нацист, а ты — педик противный. Что? Ты посмел пригласить Жан-Клода Ван Дамма у меня за спиной?

— Нам все время звонит пиар-агент Като Кейлин, Дэвид Кроули.

— Так пригласите этого Дэвида Кроули.

— Но народу нравится Като, Виктор.

— А они видели ее последний фильм «Доктор Череп»?

— Это не имеет значения. Людям нравится все, что она делает.

— Далее, Джордж Стефанопулос.[46]

Кто? Снаффлупагус?[47]

Нет. Джордж…

— Я не глухой, — рычу я раздраженно. — Только в том случае, если он придет с кем-нибудь известным.

— Но, Виктор…

— Повторяю: только если, — я смотрю на свои часы, — до девяти часов он подтвердит, что придет вместе с Дженнифер Джейсон Ли, или Лайзой Кудроу, или Эшли Джадд, или с кем-нибудь действительно знаменитым.

— Гмм…

— Дамьена хватит удар, Джей Ди, если этот тип придет один.

— Дамьен постоянно напоминает мне, Виктор, что небольшое количество политиков поднимет класс.

— Дамьен хотел нанять танцоров с MTV, и это я отговорил его от этой затеи! — кричу я. — Неужели вы думаете, что мне будет сложно заставить его вышвырнуть этого гречонка?

Джей Ди смотрит на Бо:

— Как ты думаешь, то, что он сейчас сказал, круто или тупо? Я не уверен.

Я хлопаю в ладоши:

— Давайте сначала закончим с последними подтверждениями.

— Лайза Лойб?

— О, она, несомненно, будет пользоваться блестящим успехом. Дальше.

— Джемс Иха — гитарист из Smashing Pumpkins.

— Билли Корган, конечно, был бы лучше, но ладно…

— Джордж Клуни.

— Ну, это веселый перец. Дальше.

— Дженнифер Анистон и Дэвид Швиммер?

— Бла-бла-бла.

— Отлично, Виктор. Нам нужно просмотреть еще буквы Б, Д и С.

— Валяйте.

— Стэнфорд Блэч.

— О Боже мой!

— Виктор, пора становиться взрослым. Ему принадлежит половина отеля «Savoy».

— Пригласите того, кому принадлежит вторая половина.

— Виктор, он нравится братьям Вайнштейн.

— Он такой жирный, что, наверное, пошел бы работать в зоомагазин за то, чтобы ему разрешили бесплатно есть кроличье дерьмо.

— Андре Балаж?

— Если с Кэти Форд, то да.

— Дрю Бэрримор?

— Да, включая банкет.

— Габриэль Бирн?

— Если без Эллен Баркин, то да.

— Дэвид Бозом?

— Да, но только на коктейль.

— Скотт Бенуа?

— Коктейль.

— Лелиани Бишоп?

— Коктейль.

— Эрик Богосян?

— У него сегодня вечером концерт. Он не сможет быть на банкете. Но на коктейль придет.

— Брэнди.

— Господи, Бо, ей же всего шестнадцать!

— Но Moesha сейчас в чартах, а пластинка стала платиновой.

— Пусть приходит.

— Сандра Бернар.

— Только коктейль.

— Билли, Стивен и/или Алек Болдуин.

— Банкет, только коктейль, банкет.

— Борис Беккер.

— Гмм, это начинает все больше и больше походить на церемонию открытия «Planet Hollywood», в которой потом ни за что есть не захочешь, — вздыхаю я. — Я правильно понял вот этот факс? Лайза Бонет!

— Если Ленни Кравиц придет, то ее не будет.

— А Ленни Кравиц придет?

— Да.

— Тогда вычеркните ее.

— Тим Бертон?

— О Боже, я сгораю от нетерпения!

— Халли Берри.

— Вычеркнуть.

— Хэмиш Боулс.

— Угу.

— Тони Брекстон.

— Да.

— Итан Браун?

— Ах, мне уже, честно говоря, все до лампочки, — хныкаю я, а затем отрезаю: — Только коктейль.

— Мэттью Бродерик.

— Банкет, если он придет с Сарой Джессикой Паркер.

— Да. Антонио Бандерас.

— Ты знаешь, что Антонио сказал Мелани Гриффит, когда они в первый раз встретились?

— У меня член больше, чем у Дона?

— Давай представим, что ты — Мелани, а я — Антонио. Как поживаешь, Мелани?

— Ему стоило бы немедленно перестать повторять во всех интервью, что он «совсем не дурак».

— Росс Блекнер.

— Вычеркнуть.

— Майкл Бергин.

— Вычеркнуть — верно, парни?

— Дэвид Бартон?

— Ах, я надеюсь, он придет вместе с Сюзанной, на которой будет надето что-нибудь миленькое от Raymond Dragon, — взвизгиваю я. — Только коктейль.

— Мэттью Барни.

— Да.

— Кэндес Бушнелл.

— Да.

— Скотт Бакула.

— Да.

— Ребекка Брохман.

— А это кто такая?

— Наследница Kahlua.

— Отлично.

— Тайра Бэнкс.

— Все, что мне остается, это держать себя в руках, пока я не успокоюсь.

— Ясмин Блит.

— Я просто дрожу в предвкушении.

— Кристиан Бейл.

— Угу.

— Джил Беллоуз.

— Кто?

— В определенных, гмм, кругах он весьма известен.

— В кругах с одним междугородним кодом?

— В кругах с одним почтовым индексом. Продолжаем.

— Кевин Бэкон.

— Отлично, отлично. Но, извините меня, где же Сандра Баллок? — спрашиваю я.

— Ее пиар-агент сказал… — Бо делает паузу.

— Продолжай, продолжай.

— Она еще не знает, — заканчивает Джей Ди.

— О Господи!

— Виктор, не строй такие гримасы! — говорит Бо. — Неужели ты не знаешь, что для этих людей гораздо важнее быть приглашенными, чем на самом деле прийти.

— Нет! — восклицаю я, махая указательным пальцем. — Людям надо научиться вести себя в соответствии со статусом звезды.

— Виктор…

— Элисон Пул сказала, что Сандра Баллок придет, что она обязательно придет…

— А когда это ты говорил с Элисон? — спрашивает Джей Ди. — Или, может, я не имею права спросить?

— Ничего у него не спрашивай, Джей Ди, — предупреждает Бо.

— О черт, — пожимает плечами Джей Ди, — что может быть круче, чем изменять Хлое Бирнс.

— Послушай, ты, педик противный!

— Может быть, это потому, что однажды Камилла Палья[48] написала восемь тысяч слов о Хлое и даже ни разу не упомянула о тебе!

Редкостная сука, — бормочу я, и меня передергивает. — Ладно, займемся буквой D.

— Беатрис Даль.

— Она снимается в кино у Ридли Скотта в Пруссии с Жан-Марком Барром.

— Барри Диллер.

— Да.

— Мэтт Диллон.

— Да.

— Клифф Дорфман.

— Кто?

— Приятель Леонардо.

— Ди Каприо?

— Он придет в костюме от Ричарда Тайлера и красных бархатных туфлях и приведет с собой Клиффа Дорфмана.

— Роберт Дауни-младший.

— Только если он нарядится под Чаплина! Да, да, ради бога, уговорите Дауни нарядиться под Чаплина!

— Уильям Дефо.

— Коктейль.

— Майкл Дуглас.

— Он не придет. Придет Диандра.

— Я всегда пристально следил за их сложными брачными отношениями. Вычеркнуть.

— Зельма Дэвис.

— Боюсь, что мое самообладание скоро даст трещину.

— Джонни Депп.

— С Кейт Мосс. Банкет.

— Стивен Дорф.

— Стивен, — размышляю я в сомнении, — Дорф. Интересно узнать, почему всех этих людей считают звездами?

— Особенности структур ДНК? Счастливый случай?

— Продолжаем.

— Пилар и Неся Деманн.

— Без вопросов.

— Лора Дерн.

— Гип-гип-ура!

— Гриффин Данн.

— Без него ни одна вечеринка не может считаться удавшейся.

— Меган Дуглас.

— Облейте меня водой из шланга!

— Патрик Демаршелье.

— Да.

— Джим Дейч.

— Кто?

— Более известный как Скиппер Джонсон?

— Ах да, верно, верно!

— Шененн Догерти придет с Робом Вейссом.

— Специальная парочка, — киваю я головой, как ребенок.

— Кэмерон Диас.

— А как насчет Майкла Де Лука?

— Будет.

— Отлично. Тогда переходим к С.

— Алисия Сильверстоун подтвердила свой приход.

— Отлично!

— Шэрон Стоун скорее всего придет, хотя ответ «весьма вероятно».

— Дальше, дальше, дальше.

— Грета Скакки, Элизабет Зальцман, Сьюзен Сэрендон…

— Тим Роббинс тоже?

— Дай мне заглянуть в перекрестные ссылки — гмм, погоди — да.

— Быстрее.

— Итан Штайфель, Брук Шилдс, Джон Стамос, Стефани Сеймур, Дженни Шимуцу…

— Отлично, отлично!

— Дэвид Салль, Ник Скотти…

— Еще, еще, еще!

— Сейдж Сталлоне.

— Тогда почему бы нам не пригласить гребаного зайчика-энерджайзера? Продолжайте.

— Маркус Шенкенберг, Джон Стюарт, Адам Сандлер…

— Но только не Дэвид Спэйд!

— Уэсли Снайпс и Лайза Стенсфилд.

— Великолепно, чувак!

— Антонио Сабато-младший, Ионе Скай…

— Она приведет с собой призрак Ривера Феникса[49], — добавляет Бо. — Я серьезно. Она попросила, чтобы его включили в список гостей.

Это так дико прикольно, что я хочу, чтобы вы немедленно послали факс в «News».

— Майкл Стайп…

— Только если он чем-нибудь прикроет свой дурацкий шрам от грыжи.

— Оливер Стоун, Дон Симпсон, Табита Сорен…

— Черт, кажется, мы попали в горячее местечко!

— Дж. Е. Смит, Анна Суй, Таня Сарна, Эндрю Шу…

— И Элизабет Шу?

— И Элизабет Шу.

— Великолепно. Да, кстати, что будет играть во время коктейля? — спрашивает Бо, когда я уже выхожу за дверь.

— Начните с чего-нибудь помягче. Киномузыка Эннио Морриконе, что-нибудь из Stereolab, любой эмбиент. Уловили мысль? Берт Бакара. Затем перейдем к чему-нибудь более агрессивному, но не навязчивому, но чтобы это не походило ни в коем случае на музыку, которую крутят в лифтах.

— Что-нибудь в духе фоновой музыки для холостяцкой норы космического века?

— «Романтическое настроение»?

— Полинезийское тики-тики или крайм-джаз? Джей Ди мчится за мною следом.

— Пусть это будет в своей основе коктейль-микс в стиле «ультралаунж».

— Не забудь, у тебя встреча в пять в «Fashion Cafй» с диджеем X, — кричит мне вслед Бо. — В пять!

— Что-нибудь слышно про Мику? — кричу я с третьего этажа, где очень холодно и при этом с веселым жужжанием вьется пара мух.

— Ничего. Ты, главное, не забудь: «Fashion Cafй», пять часов, — кричит Бо.

— Почему никто не может найти Мику? — кричу я, спускаясь все ниже и ниже.

— Виктор! — кричит откуда-то издалека Джей Ди. — В чем разница между лемуром и лиманом?

— Один из них… такой, вроде крысы?

— А который?

— О Боже, ну и вопросики у тебя! — хныкаю я. — Где мой пиар-агент?

<p>22</p>

Чтобы «гарантировать мое присутствие» на обеде, отец прислал за мной машину, так что сейчас я, развалившись на заднем сиденье «линкольн таун кар», пытаюсь вызвонить по мобильному Бадди из «News», а водитель продирается сквозь полуденный поток машин на Бродвее, иногда застревая в пробках по направлению к «Nobu», проезжает мимо еще одного плаката Хлое, висящего на автобусной остановке, — реклама какой-то светорассеивающей косметики от Estйe Lauder, и солнце так ярко отсвечивает от корпуса лимузина, едущего впереди нас, что в глазах после этого еще долго плавают алые пятна, так что, несмотря на затемненные стекла лимузина, мне приходится надеть солнцезащитные очки Matsuda; мы проезжаем мимо нового магазина Gap на Хаустон-стрит, группа взрослых людей играет в «классики», где-то нежно поет Аланис Мориссетт, две девочки на тротуаре проплывают мимо окон лимузина как в замедленной съемке, и я делаю им «знак мира», потому что боюсь посмотреть назад и увидеть, что Дьюк и Дигби висят у меня на хвосте. Я закуриваю сигарету, а затем поправляю микрофон, который спрятан у меня за воротником рубашки.

— Эй, здесь не курят! — говорит водитель.

— И что ты со мной можешь сделать? Крути давай баранку. Господи!

Он вздыхает и крутит баранку.

Наконец Бадди снимает трубку. В его голосе нет ни капли удивления.

— Привет, Виктор. В чем дело? Подтверди мне эту сплетню: правда ли, что ты встречаешься со Стивеном Дорфом?

— Я тебя умоляю, Бадди! — рычу я. — Давай с тобой договоримся…

— Не мели чепуху, — вздыхает он.

После небольшой паузы я говорю:

— Погоди. Правда ли, что я до сих пор числюсь в списке парней, которых ты хотел бы трахнуть?

— Нет, ты же уже завел себе дружка.

— Гребаный Стивен Дорф вовсе не мой дружок! — кричу я.

Водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида. Я наклоняюсь к нему и бью кулаком по спинке его сиденья:

— Здесь есть подъемное стекло или что-нибудь в этом роде, что бы могло разделить нас?

Водитель отрицательно качает головой.

— Ну, что тебе от меня нужно, Виктор? — вздыхает Бадди.

— Зайка, ходят слухи, что у тебя есть одна моя, эээ, фотография.

— Виктор, у меня есть миллион твоих фотографий.

— Я имею в виду несколько специфическую фотографию.

— Специфическую? Специфическую фотографию? Не думаю, мой котеночек.

— На ней я вместе с одной, эээ, девушкой.

— Какой девушкой? Гвинет Пэлтроу? Кристин Херольд? Чери Отери?

— Нет! — кричу я. — Черт тебя дери, я там вместе с Элисон Пул.

— Ты с Элисон Пул? И что вы, гмм, делаете?

— Пьем холодное латте, флиртуя при этом друг с другом по Интернету, козел!

— Элисон Пул… это та, которая подружка Дамьена Натчеса Росса? Ты говоришь об этой Элисон Пул?

— Она также трахается с доброй половиной состава «Никс», так что я не одинок.

— Гадкий мальчишка. Все время ходишь по краю пропасти. Нехорошо, нехорошо.

— Как там поется в самом известном хите Бон Джови? «Послушай…»

— Я полагаю, что фотография эта была сделана с одобрения и позволения мистера Росса и мисс Бирн — верно, безнравственный маленький негодник?

— Это я-то безнравственный? — задыхаюсь я от гнева. — Ну и дела! Кто бы мне это говорил! Ведь это ты продал фотографии со вскрытия Роберта Максвелла, ты, мерзавец! Ты раздобыл «поляроиды» с разнесенным пулей черепом гребаного Курта Кобейна! Ты напечатал снимки агонии Ривера Феникса на бульваре Сансет. Ты…

— А еще я первым помог тебе прорваться на страницы печатных изданий, неблагодарный засранец.

— Да, это верно, ты прав. Послушай, я вовсе не осуждаю тебя. Я хотел сказать, что я восхищаюсь тобой.

— Виктор, о тебе пишут в основном благодаря мне, хотя ты ровным счетом ничего собой не представляешь.

— Нет, чувак, я бы и так этого добился, все и сразу — это мой девиз, ты же знаешь…

— Для того чтобы успешно сосать у кого надо, тоже требуется талант. Или, по крайней мере, некоторый шарм, которого ты лишен.

— Мое последнее слово: что я могу тебе дать в обмен на эту фотографию?

— А что у тебя есть? И давай короче: у меня интервью.

— Ну а что, гмм, ты, типа, хочешь знать?

— Правда ли, что Хлое встречается с Бакстером Пристли и что ты вовлечен в какой-то грязный сексуальный треугольник?

— Блин, чувак, ничего подобного! В последний раз тебе говорю — ничего подобного! — рычу я, а затем, услышав, что Бадди недоверчиво молчит, выкрикиваю: — И я не встречаюсь со Стивеном Дорфом.

— Почему Хлое так часто выходит на подиум в этом сезоне?

— Ну, это простой вопрос. Потому что она выходит на подиум последний год. Это ее, так сказать, прощальный привет и все такое, — вздыхаю я с облегчением.

— Почему Бакстер Пристли посещает все ее показы?

Я резко выпрямляюсь и кричу в телефон:

— Кто это маленькое дерьмо? — Пытаясь взять себя в руки, я меняю тон: — Эй, Бадди, а как насчет Вайноны?

— Что насчет Вайноны?

— Ну, она приходит на открытие клуба сегодня.

— Что я могу сказать? Многообещающее начало, Виктор. О черт, у меня прямо в жопе екнуло! С кем она? — вздыхает он.

— Дейв Прайнер, наследница Wrigley's, и басист из группы Falafel Mafia.

— И что они делают? И где?

— В отеле «Four Seasons», обсуждают, почему не оправдало ожиданий Reality Bites.

— У меня снова екнуло!

Я молчу, пристально глядя в окно.

— Харли Томпсон, — говорю я наконец, надеясь, что он возьмет наживку.

— Я уже слегка заинтригован.

— Гмм, блин, Бадди… — Я осекаюсь. — Но запомни — ты этого от меня не слышал.

— Я никогда не раскрываю свои источники, так что просто расскажи своему повелителю все, что ты знаешь.

— Ну, короче, Харли в городе.

Пауза.

— Я начинаю возбуждаться.

Слышно постукивание по клавиатуре компьютера, затем:

— Где?

— В Paramount.

— Ты трогаешь меня за самые интимные места, — говорит Бадди. — Почему он не в Финиксе на съемочной площадке «Sun City 3» вместе со всеми остальными?

Пауза.

— Гмм, Шерри Гибсон…

— Я возбуждаюсь. Я возбуждаюсь все сильнее и сильнее, Виктор.

— Она… бросила его…

— У меня просто торчком стоит. Продолжай.

— Из-за… проблем с крэком. Его проблем.

— Я вот-вот кончу.

— И он, эээ, избил… Шерри.

— Виктор, я кончаю!

— Так что Шерри тоже пришлось уйти из «Вечеринок на пляже»…

— Брызги летят во все стороны…

— Потому что на ее лицо теперь просто смотреть нельзя…

— Я кончаю, я кончаю, я кончаю…

— И он теперь думает о том, чтобы лечь в нарколечебницу где-нибудь в Поконосских горах.[50]

О Боже, все, я кончил…

— И Шерри теперь напоминает, эээ, «заплаканного енота»…

— Я кончил. Ты слышишь, как я постанываю?

— Ну и редкостный же ты козел, — шепчу я.

— Так уж у меня на роду написано.

— Бадди, я чувствую удивительную близость с тобой.

— А где же его братец, Керли?

— Он повесился.

— Кто был на похоронах?

— Джулия Робертс, Эрика Кейн, Мелисса Этеридж, Лорен Холли и, гмм, Сельма Хайек.

— Разве у нее не было романа с его отцом?

— Был.

— Значит, он старался ей особенно на глаза не попадаться?

— Так что, Бадди, фотографии больше нет?

— Фотография, на которой ты и Элисон Пул, исчезла.

— Для протокола, а что на ней было?

— Для протокола? Тебе не стоит даже и знать.

— Понимаешь, Бадди, Элисон только что потеряла роль в экранизации «Отражений», — добавил я, — чего бы это ни значило.

— А означает это ровным счетом nada . Спасибо тебе, Виктор. Приехали для интервью.

— Нет, это тебе спасибо, Бадди. И пожалуйста, я тебе ничего не говорил. — Я замолкаю на мгновение, затем до меня кое-что доходит, и я кричу: — Только не говори, что это я, не говори…

— Положись на меня, — говорит Бадди и вешает трубку.

<p>21</p>

Возле «Nobu» в полдень: я заглатываю половинку таблетки ксанакс, проходя мимо запаркованного у входа лимузина, который, очевидно, доставил сюда моего отца, и ныряю внутрь — толпа администраторов с MTV, а нового управляющего интервьюирует программа утренних новостей CBS, Хелена Кристенсен, Мила Йовович и французский дизайнер обуви Кристиан Лубутен за одним столом, за другим же — Трейси Росс, Саманта Клюге, Робби Кравиц и Козима фон Бюлов, а мой папа — худой образцовый англосакс в темно-синем костюме от Ralph Lauren — сидит во второй кабинке от входа, черкая что-то в желтом блокноте, а на столе рядом с миской с суномоно[51] лежит подозрительного вида толстая папка. Два его помощника сидят в первой кабинке. Ему полагалось бы выглядеть на средний возраст, но благодаря недавней подтяжке лица и тому, что, по словам моей сестры, он с апреля принимает прозак (секрет), выглядит он в общем-то блестяще. На досуге: охота на оленей, астролог, чтобы уладить дела с планетами, сквош. Диетолог рекомендовал ему сырую рыбу, коричневый рис, темпура абсолютно исключена, но хидзики[52] — пожалуйста, ну а я сюда пришел в основном ради торо-сашими[53], светской беседы и ненавязчивой просьбы одолжить немного наличных. Отец улыбается, сверкая зубами.

Извини, папа, я заблудился.

— Какой-то ты худой.

— Это все наркотики, папа, — вздыхаю я, усаживаясь на скамью.

— Совсем не смешно, Виктор, — говорит он устало.

— Папа, я не употребляю наркотики. Я в великолепной форме.

— Да нет, я вижу. Как твои дела, Виктор?

— Я пользуюсь успехом, папа. Сногсшибательным успехом. Я в прорыве. Все идет по плану. Я контролирую все аспекты. Ты посмеиваешься как-то нехорошо, папа, но на самом деле я нахожусь в состоянии непрерывного движения.

— А толк-то от этого есть?

— Я осваиваю новую территорию, папа.

— Это какую же?

Я направляю взгляд в светлую даль.

— Будущее.

Папа глядит на меня хмуро, не выдерживает моего взгляда, смотрит по сторонам, смущенно улыбается.

— Ты стал намного изощреннее, Виктор, в формулировке своих, гмм, амбиций.

— Еще бы, папа. Я научился брать быка за рога.

— Ну и славненько.

Он жестом просит официанта, которого зовут Эветт, принести еще холодного чая.

— Итак, откуда ты сейчас?

— У меня была фотосессия.

— Надеюсь, ты больше не снимаешься голым для этого Вебстера или как там его, Господи!

— Почти голым. Для Брюса Веббера. Я стараюсь больше не злить тебя, папа.

— Вихлял задницей, словно…

— Это была реклама Obsession, папа, а ты ведешь себя так, словно я снялся в порнухе.

— Докажи мне это, Виктор.

— Сейчас докажу, папа. Говорю медленно: колонна — прикрывала — мои — гениталии.

Но он уже листает свое меню.

— Пока я не забыл, хочу поблагодарить тебя за, эээ, компакт Патти Лупоне, который ты прислал мне на день рождения. Это был очень удачный подарок.

Я тоже углубляюсь в меню.

— Не стоит благодарности, чувак.

Отец беспокойно смотрит на столик MTV, за которым, похоже, кто-то явно острит по его поводу. Я едва удерживаюсь оттого, чтобы помахать им рукой.

Отец спрашивает:

— Почему они на нас так смотрят?

— Может быть, потому что на тебе написано печатными буквами: «Я не туда попал»? — предполагаю я. — Господи, мне нужно срочно выпить стакан минеральной воды. Или пива.

Эветт приносит холодный чай, молча принимает заказ, а затем нерешительно направляется на кухню.

— Классная девчонка, — восхищается мой отец.

— Папа, — начинаю я.

— Что?

Я опускаю глаза.

— Вообще-то это парень, но какая разница?

— Шутишь?

— Нет, это действительно парень. Он сейчас как раз находится в процессе, ну понимаешь, смены пола.

— Ты забыл снять темные очки.

— Я не забыл. — Я снимаю очки и пару раз моргаю. — Ну так что за дела, стоит как стрела?[54]

Я же все вырезки о тебе собираю, — говорит он, зловеще поглаживая папку. — И стоит мне только подумать о моем единственном сыне, как мне вспоминается тот разговор, что был у нас прошлым летом. Не собираешься ли ты вернуться в колледж?

— О черт, папа, — стону я. — Я учился в Кэмдене! Я его даже почти закончил. Я даже уже забыл, на какой специальности я учился.

— «Экспериментальные оркестры», насколько я помню, — сухо отзывается отец.

— Эй, ты забыл про «Анализ дизайна».

Отец скрипит зубами и оглядывает зал — видно, что ему отчаянно хочется выпить.

— Виктор, у меня есть связи в Джорджтауне, в Колумбийском университете, в Нью-Йоркском, в конце концов, черт побери! Это не так сложно, как ты думаешь.

— О черт, папа, да я об этом вообще не думаю.

— Я волнуюсь о твоей карьере и…

— Знаешь, папа, — перебиваю я, — еще когда я учился в школе Horace Mann, там был один советник, который постоянно задавал мне ненавистный вопрос — это был вопрос о моих планах на будущее.

— Почему? Потому что у тебя их не было?

— Нет. Потому что я знал, что он засмеется, если я скажу ему правду.

— Я помню, как однажды тебя выгнали с занятий за то, что ты отказался снять темные очки на уроке алгебры.

— Папа, я открываю клуб. Я немного прирабатываю моделью, — я слегка выпрямляюсь, чтобы звучать убедительнее. — Да, и с минуты на минуту я получу роль в «Коматозниках 2».

— Это что, кино? — спрашивает он недоверчиво.

— Да нет, бутерброд, — отвечаю я в ошеломлении.

— Боже мой, Виктор, я скажу тебе лишь одно, — вздыхает он. — Тебе уже двадцать семь, а ты все еще только модель.

— Только модель? — говорю я, все еще ошеломленный. — Только модель? Ты хорошенько подумал, прежде чем это сказать, папа?

— Я ожидал, что ты займешься чем-нибудь серьезным и действительно важным…

— Да, папа, я все помню. Я помню, что вырос в среде, где богатства приходилось достигать, занимаясь чем-нибудь серьезным и действительно важным. Это так.

— Только не надо мне рассказывать, что ты намереваешься добиться самосовершенствования и творческого развития, демонстрируя — будем называть вещи своими именами — тряпки.

— Папа, мужская топ-модель зарабатывает до одиннадцати тысяч долларов в день.

— Ты что, мужская топ-модель?

— Нет, но не в этом дело.

— Я ночами глаз не смыкал, пытаясь понять, в чем же все-таки дело, Виктор.

— Я неудачник, детка, — вздыхаю я, откидываясь на спинку скамьи, — так почему бы тебе не убить меня?[55]

Ты не неудачник, Виктор, — вздыхает в ответ отец. — Просто ты должен, эээ, найти себя. — Он вздыхает еще раз. — Найти, что ли, — уж не знаю — нового себя?

— «Нового себя»? — Я открываю рот от изумления. — О Боже, папа, ты делаешь все для того, чтобы я почувствовал себя бесполезным.

— А открывая этот клуб, ты чувствуешь себя ужасно полезным?

— Папа, я знаю, знаю…

— Виктор, я просто хочу…

— Это я просто хочу делать что-нибудь такое, чтобы зависело целиком от меня, — подчеркиваю я. — Где я был бы, что ли, незаменимым.

— И я того же хочу, — идет на попятную отец. — Я хочу для тебя именно этого.

— Модели… модели все заменимы… — вздыхаю я. — На свете тысячи парней с пухлыми губами и симметричным лицом. Но вот открыть клуб — это…

У меня перехватывает дыхание.

После продолжительного молчания отец говорит:

— На прошлой неделе мне попалась на глаза твоя фотография в журнале «People».

— В каком номере? Я не видел. Кто на обложке?

— Не знаю. — Отец пристально рассматривает меня. — Кто-то из моих сотрудников обратил на нее мое внимание.

— Черт побери! — Я бью кулаком по столу. — Вот почему мне срочно нужен пиар-агент.

— Короче говоря, Виктор, ты находился в шикарном отеле где-то…

— В шикарном отеле где-то?

— Да. Где-то в Майами.

— Я был в отеле? Где-то в Майами?

— Да. В отеле. Где-то в Майами. И на тебе ничего не было, кроме белых хлопчатобумажных плавок, к тому же очень мокрых…

— Я хорошо выглядел?

— На тебе были темные очки. Ты что-то курил — надеюсь, что это была всего лишь сигарета. А руки — на плечах у двух цветущих плейбоевских девок…

— Как бы я хотел это увидеть, папа!

— Когда ты ездил в Майами?

— Я не был в Майами уже много месяцев, — отрезаю я. — Как это печально — ты путаешь собственного сына, плоть от плоти своей, того, кого…

— Виктор, — спокойно сообщает мне отец, — твое имя значилось в подписи под фотографией.

— Чувак, по-моему, это был не я.

— Хорошо, — заходит он с другой стороны, — если это был не ты, Виктор, то кто это был?

— Придется выяснить, зайка.

— А как теперь твоя фамилия? — спрашивает он. — По-прежнему Вард?

— Мне казалось, это ты предложил мне поменять фамилию, брателло.

— В то время мне казалось, что это — хорошая идея, — бормочет он, аккуратно открывая папку, которая содержит статьи из журналов и мои фотографии.

— Вот цитата, — говорит мой отец, переворачивая нечеткий факс, — из «New York Times», из рубрики «Стиль». В небольшой заметке о тебе приводятся твои слова: «В утробе любви мы все — как слепые пещерные рыбы». Это правда, Виктор? Можешь ли ты объяснить, что означает термин «утроба» в контексте данного предложения? А также существуют ли в реальности слепые пещерные рыбы?

— Ну, блин, это же фраза с двойным дном. Чувак, это все — откровенный вымысел, — вздыхаю я. — Журналисты постоянно искажают мои слова.

— А каковы они были на самом деле?

— Папа, ну почему ты такой буквалист?

— Теперь реклама «СК One». Мы видим на ней двух парней — хотя по мне их легко можно принять за двух девок, и — да, да! — они целуются, а ты смотришь на это, положив руки на свою мотню. Почему ты положил их туда? Этот жест означает, что «СК One» — качественный продукт?

— Секс помогает продажам, чувак.

— Понимаю.

— Чем лучше выглядишь, тем больше видишь.

— А вот интервью, которое ты дал журналу «Youth Quake» — кстати, прими мои поздравления: на обложке глаза у тебя подведены миленьким таким коричневым карандашом…

— Это терракота, — вздыхаю я. — Но не суть.

— …и они спрашивают тебя, с кем бы ты хотел пообедать, и ты отвечаешь: с Foo Fighters, с астрологом Патриком Уокером — который, кстати, уже умер — и (это ведь не опечатка, верно?) с Унабомбером.[56]

Мы смотрим друг на друга.

— И что такого? — говорю я.

— Ты хотел бы пообедать… с Унабомбером? — спрашивает он. — Ты считаешь, что это — важная информация? Ты полагаешь, публике действительно стоит знать об этом?

— Моим поклонникам — стоит.

— Еще одна цитата, которую приписывают тебе, если это не очередное искажение: «Вашингтон, округ Колумбия, — самый отстойный город в мире, в котором живут самые отстойные в мире люди».

— Но папа…

— Я живу и работаю в Вашингтоне, округ Колумбия. То, что ты говоришь и делаешь, может оказать большое влияние на мою жизнь, а поскольку моя жизнь такова, какова она есть, — влияние это может быть крайне негативным.

— Папа…

— Я просто хочу, чтобы ты это помнил.

— Я тебя умоляю!

— Тут также сказано, что ты играешь в группе, которая называется Pussy Beat, а прежде она называлась Kitchen Bitch…

— Мы поменяли название — теперь мы называемся просто Impersonators.

— О Боже, Виктор, а с какими людьми ты водишься…

— Папа, когда Чарли и Моник татуировали своего грудного ребенка, я устроил целый скандал. Ну и что? Из-за этого ты считаешь меня преступником?

— Прибавь к этому то, что, по словам твоей сестры, твои фотографии, не вошедшие в книгу Мадонны, показывают в Интернете.

— Папа, я держу все под контролем.

— Откуда ты знаешь, Виктор? — спрашивает он. — Это все дурно пахнет. Очень дурно.

— Папа, вся жизнь дурно пахнет.

— Но тебе-то зачем стремиться пахнуть еще дурнее?

— Итак, ты мне хочешь, в сущности, сказать, что я еще не добился этого?

— Нет, — говорит он. — Не вполне.

— Это следует понимать так, что на наличные рассчитывать не приходится?

— Виктор, прошу тебя, не надо! Мы об этом уже столько раз говорили.

После непродолжительного молчания я повторяю:

— Так на наличные рассчитывать не приходится?

— На мой взгляд, тебе должно хватать содержания.

— Послушай, Нью-Йорк безумно дорог…

— Переезжай в другой город.

— О Господи, посмотри на вещи реально!

— Что ты от меня хочешь, Виктор?

— Папа, — шепчу я, — пойми меня: я — банкрот.

— Через пару дней тебе придет чек.

— Я уже его потратил.

— Как ты мог его потратить, если ты его еще даже не получил?

— Поверь мне, я и сам теряюсь в догадках.

— Раз в месяц ты получаешь чек, Виктор. Не чаще. Не реже. Понял?

— Что ж, видимо, придется мне изнасиловать VISA.

— Блестящая идея, сынок.

Аманда де Кадене останавливается возле нашего столика, целует меня в губы и уходит, сказав, что мы встретимся вечером, даже не дав мне возможности представить ее моему отцу.

— Как поживает Хлое? — спрашивает он.

<p>20</p>

Обед оказался щадяще недолгим; сейчас всего лишь 13:10, и я прошу водителя выкинуть меня на углу Бродвея и Четвертой, так что я могу заскочить в «Tower Records» до начала репетиции, чтобы прихватить какой-нибудь исключительно желанный новый компакт, а внутри группа Sheep — та самая новая альтернативная рок-группа, клип на сингл которой «Diet Coke at the Gap» — стал последним писком моды на MTV в этом месяце, — толчется в зале магазина перед объективами видеокамер, в то время как Майкл Левин — вот уж поистине Энни Лейбовиц альтернативного рока — фотографирует их, а на экранах всех мониторов — «Aeon Flux»[57], и я роюсь по полкам магазина, разыскивая новый номер «Youth Quake», чтобы посмотреть, есть ли там какие-нибудь письма читателей с отзывами на статью обо мне. В моей корзине: Трей Льюд, Rancid, Cece Пенситон, Yo La Tengo, Алекс Чилтон, Machines of Loving Grace, Jellyfish, the 6th, Teenage Fanclub. Туда же я швырнул мое модельное портфолио, и тут я засекаю хорошенькую девчонку-азиатку в белых джинсах с серебряным пояском-цепочкой, жакетке из джерси с глубоким вырезом и черных сандалиях без каблука, которая что-то высматривает на задней стороне компакта ELO, и я «случайно» роняю портфолио, так что мои снимки в плавках рассыпаются у нее прямо под ногами. Затем, слегка помедлив, я наклоняюсь, чтобы собрать их, делая вид, что я страшно смущен, и надеясь, что она обратит на это внимание, но она всего лишь смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Не стоит волноваться по пустякам», и уходит, а мне бросается на помощь невероятно смазливый голубой паренек. «Все в порядке, все в порядке», — говорю я ему, вырывая снимок моего тела у него из рук, и тут я замечаю самую отвальную девчонку во всем «Tower Records».

Она стоит возле стенда для прослушивания, наушники на голове, нажимает на кнопки, покачиваясь, — на ней пара капри дынного цвета в обтяжку в сочетании с маленькими черными сапожками и расстегнутым фиолетово-бежевым пальто от Todd Oldham, а когда я подхожу к ней поближе, то вижу, что она держит в руках компакты Blur, Suede, Oasis и Sleeper. В тот момент, когда она снимает наушники, я оказываюсь прямо у нее за спиной.

— Это дико прикольная запись, — говорю я, показывая на компакт Oasis. — Дорожки три, четыре, пять и десять просто великолепны.

Она поворачивается, испугавшись от неожиданности, видит меня, странное выражение — которое можно описать только как на треть улыбка, на треть волнение, на треть что-то еще — появляется у нее на лице, а затем она спрашивает:

— Разве мы знакомы?

Но делает она это со слегка насмешливой интонацией, которая мне привычна, поэтому я уверенно отвечаю:

— Знакомы. Лос-Анджелес или Майами — верно?

— Ничего подобного, — говорит она, и ее взгляд тяжелеет.

И тут меня озаряет:

— Ты не училась ли в Кэмдене?

— Горячее, — отвечает она.

— Постой! Ты — модель?

— Нет, — вздыхает она. — Не модель.

— Но насчет Кэмдена я угадал? — спрашиваю я с надеждой.

— Да, конечно, — вздыхает она опять.

— Так-так, туман потихоньку развеивается.

— Отлично! — Она скрещивает руки на груди.

— Итак, ты училась в Кэмдене? спрашиваю я, добавив для верности: — Штат Нью-Хемпшир.

— А что, есть какой-то другой? — нетерпеливо спрашивает она.

— Эй, зайка, очнись!

— Ну ладно, — говорит она, постукивая пальцем по компакту Oasis. — Спасибо за рецензию на запись, Виктор.

— Блин, так ты меня знаешь?

Она поправляет круглую сумочку из красной замши на молнии у себя на плече, опускает темные очки Matsuda — У нее голубые глаза — и говорит, надув губки:

— Если тебя на самом деле зовут Виктор Джонсон, то знаю.

— Ну да, — покорно соглашаюсь я. — Сейчас, правда, меня зовут Виктор Вард, но я от этого другим не стал.

— Ну вот и славненько! — восклицает она. — Ты женился? И кто этот счастливчик?

— Вон тот дурень с земляничным штруделем на голове, — говорю я, показывая на голубого парнишку, который, как я только сейчас заметил, все же присвоил себе один из снимков. Заметив, что я показываю на него, парень улыбается, а затем улепетывает. — Он, гмм, такой застенчивый, — разъясняю я.

И тут до меня доходит, что я и в самом деле знаю эту девушку.

— Блин, у меня такая плохая память на имена, извини, — говорю я.

— Давай, — говорит она, явно сдерживаясь, — будь большим мальчиком, попытайся угадать.

— Ладно, попытаюсь пробудить мои экстрасенсорные способности. — Я подношу руки к вискам и закрываю глаза. — Карен… Нэнси… Джоджо… У тебя не было брата по имени Джо? Я чувствую присутствие «дж». …Эээ, много «дж»… Я вижу… я вижу… я вижу котенка… по кличке Кути?

Я открываю глаза.

— Меня зовут Лорен.

Она смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— Лорен, верно!

— Да, — говорит она сурово. — Лорен Хайнд. Теперь вспомнил?

У меня перехватывает дыхание от услышанного.

— Ни хрена себе! Лорен Хайнд. Вот это да!

— Теперь ты понял, кто я? — спрашивает она.

— Ах, зайка, мне так… — озадаченный, я вынужден оправдываться. — Знаешь, говорят, что клонопин вызывает кратковременные провалы в памяти, так что…

— Тогда почему бы не начать с того, что мы дружим с Хлое?

— Да, да, — говорю я, стараясь успокоиться. — Мы как раз недавно о тебе говорили.

— Ммм… — И она начинает идти по проходу между стеллажами с компактами, ведя пальцами руки по кромке стеллажа и удаляясь, удаляясь от меня.

Я следую за ней.

— Слушай, ну мы так, эээ, мило болтали о том о сем, верно?

— О чем именно?

— Не суть, главное, позитивно.

Она не останавливается, и тогда я отстаю от нее немного и опускаю темные очки, чтобы изучить тело, скрывающееся под расстегнутым пальто: стройное, с большой грудью, длинные красивые ноги, короткие светлые волосы, все остальное — глаза, зубы, губы и т. д. — тоже в полном порядке. Я догоняю Лорен и иду рядом, непринужденно покачивая корзинкой с компактами.

— Итак, ты помнишь меня по Кэмдену? — спрашиваю я.

— О да, — говорит она несколько презрительно. — Я-то тебя помню.

— Извини, в колледже ты тоже вела себя со мной так, или это я вел себя с тобой по-другому?

Она останавливается и поворачивается ко мне лицом.

— Ты что, серьезно не помнишь, кто я такая, Виктор?

— Почему, помню. Ты — Лорен Хайнд. — Пауза. — Пойми, мы давно не виделись, а клонопин вызывает долговременные провалы в памяти…

— А мне послышалось — кратковременные…

— Вот видишь — я уже ничего не помню.

— О Боже, хватит об этом.

Она уже собирается отвернуться, когда я спрашиваю:

— Скажи, а я все такой же?

Она тщательно изучает меня.

— Пожалуй, да, как мне кажется. — Она останавливает взгляд на моей голове и внимательно рассматривает лицо. — Ну разве что баков у тебя тогда не было.

Это брешь в обороне, в которую я тут же устремляюсь.

— Надо учиться любить свои баки, зайка. Они — твои лучшие друзья. Приласкай их. — Я поворачиваюсь к ней в профиль, наклоняюсь и мурлыкаю.

Она смотрит на меня как на абсолютного болвана.

— Что такое? Что с тобой? — удивляюсь я. — Приласкай мои баки, зайка!

— Приласкать баки?

— Люди боготворят мои баки, зайка.

— Ты водишься с людьми, которые боготворят волосы? — спрашивает она чуть ли не в ужасе. — С людьми, которые хотят всю жизнь выглядеть на двадцать лет?

Я отмахиваюсь от ее вопроса, словно от мухи, и меняю тему.

— Итак, что же такое творится, Лорен Хайнд? Выглядишь ты просто великолепно. В чем дело? Где ты пропадала?

Возможно, я неверно выбрал тон, потому что в ответ тут же звучит неизбежное:

— Я столкнулась с Хлое у Патриции Филд на прошлой неделе, — говорит она.

— Дома? — спрашиваю я, впечатленный.

— Нет, — говорит она и как-то странно смотрит на меня, — У нее в магазине, тупица.

— А! Все равно круто!

Долгая пауза, в течение которой мимо проходят разнообразные девушки. Пара-другая из них здоровается со мной, но я делаю вид, словно их не замечаю. Лорен провожает их настороженным взглядом, что само по себе хороший знак.

— Гмм, я не совсем помню, о чем мы сейчас говорили… Пищит пейджер. Я смотрю на экран: Элисон.

— Кто это? — спрашивает Лорен.

— Да так, скорее всего очередной звонок, призывающий всех мужчин-моделей объединиться в профсоюз, — пожимаю я плечами и, выдержав небольшую паузу, добавляю: — Я ведь работаю моделью.

— Профсоюз мужчин-моделей?

И она снова идет прочь от меня, а я снова следую за ней по пятам.

— Ты сказала это с какой-то насмешкой в голосе.

— Мне просто всегда казалось, что в профсоюз могут объединиться только идейные люди, Виктор.

— Эй, долой темный сарказм из наших классов![58]

Это просто смешно, — говорит она. — Мне пора идти.

— Куда?

— У меня обед с одним человеком.

— Мужчиной?

— Виктор!

— Да ладно, говори…

— С Бакстером Пристли, если тебе хоть что-то говорит это имя.

— Ну, здорово, — стенаю я. — Кто такой этот маленький засранец? Послушай, зайка, я тебя умоляю!

— Виктор, мы с Хлое подруги. Предполагаю, что тебе это известно, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — По крайней мере ты должен был бы это знать.

— А с чего бы я был должен это знать? — улыбаюсь я.

— Потому что она — твоя девушка? — неуверенно предполагает она, приоткрыв от удивления рот.

— И что, это к чему-то повод?

— Нет, Виктор, это причина. В повод ее превратить пытаешься ты.

— Ты теряешь контакт со мной, зайка. Похоже, нас обоих глючит.

— Ну так очнись.

— Что ты скажешь насчет капуччино?

— Ты не знаешь подруг твоей девушки? Ты что, с ней вообще ни о чем не разговариваешь? — Видно, что Лорен перестает понимать что бы то ни было. — Какая муха тебя укусила? Боже, зачем я это спрашиваю? Все и так понятно, понятно, понятно… Мне пора.

— Погоди, постой — я хочу купить вот это. — Я показываю на корзинку с компактами, которую несу в руке. — Пойдем со мной к кассе, а потом я провожу тебя. У меня репетиция группы, но я найду время, чтобы выпить с тобой латте.

Она колеблется, а затем направляется вслед за мной к кассе. Разумеется, аппарат не принимает мою карточку American Express, я цежу сквозь зубы свое: «Я тебя умоляю!», но Лорен тут же улыбается — и эта улыбка пробуждает во мне смутное dй j а vu — и платит своей карточкой и за свои, и за мои диски, причем даже не говорит ничего насчет того, как и когда я верну ей деньги.

В магазине так холодно, что все — воздух, витающие в нем звуки, стеллажи с компактами — кажется снежно-белым. Люди проходят мимо, направляясь к соседней кассе, но свет флуоресцентных ламп на потолке, делающий все вокруг плоским, блеклым и бесцветным, не в состоянии справиться с кожей Лорен, которая выглядит как покрытая загаром слоновая кость, и все в ее облике — даже жест, которым она подписывает слип кредитной карточки, — трогает меня так сильно, что я не могу стряхнуть с себя очарования, а музыка, звучащая вокруг, — «Wonderwall»[59] — вызывает у меня такое ощущение, словно я нахожусь под кайфом и полностью оторвался от окружающей действительности. Вожделение — это то, с чем я уже давненько не сталкивался, и вот оно посетило меня в торговом зале «Tower Records», и теперь мне почти невозможно отрешиться от мысли, что Лорен Хайнд — часть моего будущего. Выйдя наружу, я кладу руку ей на поясницу и веду ее через толпу прохожих к повороту на Бродвей. Она оборачивается, пристально смотрит на меня, и я убираю руку.

Виктор, — начинает она, поняв мое состояние, — я хочу, чтобы ты понимал все правильно. Я встречаюсь с одним человеком.

— С кем?

— Это не имеет значения, — отвечает она. — Но я не свободна.

— Хорошо, но почему ты не хочешь сказать мне, кто он? — спрашиваю я. — Если вдруг им окажется этот прохвост Бакстер Пристли, я даже готов дать тебе тысячу долларов.

— Боюсь, у тебя нет тысячи долларов.

— У меня дома есть большая копилка с мелочью…

— Было очень интересно повидаться с тобой, — обрывает она меня.

— Брось, давай пойдем выпьем кофе с молоком в «Dean & Deluca». Клевая идея, а?

— А как же репетиция группы?

— Этим неудачникам торопиться некуда.

— А мне есть куда.

Она поворачивается и уходит. Я догоняю ее, ласково трогаю руку.

— Погоди, ты придешь на показ Тодда Олдема? Это в шесть. Я там работаю.

— О Боже, Виктор, очнись, — говорит она, даже не замедляя шага.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.

— Вся эта публика меня не очень интересует.

— Какая «эта публика», зайка?

— Та, которую всегда интересует, кто кого трахает, у кого член длиннее, у кого сиськи больше, кто кого знаменитее и так далее.

Обескураженный, я тем не менее следую за Лорен.

— Так тебе все это, значит, эээ, не интересно? — кричу я, глядя, как она ловит такси. — У тебя, что, типа, проблемы какие-то?

— Я опаздываю, Виктор.

— Эй, оставь мне хотя бы номер телефона.

Перед тем как Лорен захлопывает дверцу, даже не посмотрев в мою сторону, я успеваю услышать:

— Возьми его у Хлое.

<p>19</p>

Хлое и я отправились прошлым сентябрем в Лос-Анджелес по причине, которую мы и сами толком не могли понять, хотя в ретроспективе я теперь понимаю, что это было как-то связано с попыткой спасти наши отношения, к тому же ожидалось, что Хлое будет вести церемонию вручения MTV Awards, от чего у меня сохранились только смутные воспоминания о бесконечных разговорах об «Оскаре», Фриде Кало, мистере Дженкинсе, о том, какого размера член у Двизила Заппы, Шэрон Стоун в пижаме, Эдгар Бронфман-младший, который старался обратить на себя внимание Хлое, две зеленые жевательные конфеты «Juicyfruit» в коробке, которую я держал в руках во время церемонии, и везде была одна только Синди, Синди, Синди, и на всех фотографиях со мной, которые напечатали и в «W», и в «US», и в «Rolling Stone», я держу в руках одну и ту же полупустую бутылку «Evian».

Мы остановились в «Chateau Marmont» в огромном номере с балконом, который был еще раза в два больше самого номера, и с балкона открывался шикарный вид на западный Лос-Анджелес. Когда Хлое не хотела разговаривать со мной, она кидалась в ванную, включала фен на полную мощь и направляла струю горячего воздуха в мое спокойное, недоуменное лицо. В те недели она звала меня обычно не иначе как «мой маленький зомби». Я в то время пытался получить, но так и не получил роль приятеля героя-наркомана в пилотной серии одного больничного сериала, который так и не сняли, но даже это уже не могло утешить меня, потому что я дошел до такого отчаяния, что начал перечитывать старые интервью с Полой Абдул. Хлое все время «умирала от жажды», нам все время всучивали пригласительные на какие-то беспонтовые просмотры, мы все время недопонимали друг друга, улицы были постоянно — по совершенно непонятной причине — усыпаны конфетти, мы то и дело оказывались на барбекю у Херба Ритца, куда то и дело являлись или Мадонна, или Джош Бролин, или Эми Локайн, или Вероника Уэбб, или Стивен Дорфф, или Эд Лимато, или Ричард Гир, или Лела Рошон, или Асе of Base и где всегда подавали гамбургеры с индейкой, которые мы всегда запивали холодным чаем с соком красного грейпфрута, а по всему городу горели костры, и гигантские световые конусы прожекторов возвещали о близящихся премьерах.

Когда мы отправились на благотворительный вечер в пользу фонда по борьбе со СПИДом, устроенный Лили Тартикофф в «Barneys», кругом сверкали фотовспышки, и сухая рука Хлое впивалась в мою безвольную конечность, и она сжала ее один только раз — предупредительно, когда репортер с канала Е! спросил меня, зачем я сюда приехал, а я ответил, что мне нужен был повод, чтобы надеть мой смокинг от Versace. Я с трудом одолел несколько крутых лестничных пролетов, ведущих на верхний этаж, но как только я там оказался, Кристиан Слейтер хлопнул своей пятерней по моей, и мы зависли с Деннисом Лири, Хелен Хант, Билли Зейном, Джоули Фишером, Клаудией Шиффер и Мэттью Фоксом. Кто-то показал мне на кого-то еще и прошептал на ухо: «Даже пирсинг ей не помог» — перед тем как снова слиться с толпой. Люди разговаривали о том, кто постриг свои волосы и кто обжег свои пальцы.

Большинство гостей, слонявшихся по залу, были настроены добродушно и имели здоровый, упитанный и загорелый вид. Другие явно находились в состоянии истерики: их тело покрывали синяки и шишки, и я не мог понять ни слова из того, что они говорили мне, так что я пытался не упускать Хлое из виду, чтобы у нее не возникло соблазна вернуться обратно к своему опасному пристрастию, а на ней были брючки-капри и макияж от Kamali, и она ради этой вечеринки отменила сеанс ароматерапии, о котором я даже и не подозревал, а диета ее сводилась в основном к бесконечным гранитас на основе виноградного или свекольного сока и лимонеллы. Хлое не ответила на телефонные звонки от Ивана Дандо, Роберта Тауна, Дона Симпсона, Виктора Драя, Франка Манкузо-младшего, Шейна Блэка. Хлое постоянно рвала и метала, она купила эстамп Франка Гери[60] где-то штук за тридцать и туманную картину Эда Руши[61] за гораздо большую сумму. Хлое купила также настольные лампы в стиле сегуната работы Люсьена Го[62] и кучу чугунных корзин и отправила все это посылками в Манхэттен. Мы изо всех сил старались оттолкнуть от себя как можно больше людей. Мы много занимались сексом. Все говорили про две тысячи восемнадцатый год. В один день мы решили притвориться привидениями.

Дани Янсен хотел показать нам какие-то таинственные места, а четыре совершенно разных человека спросили меня, какое мое любимое наземное животное, но поскольку я не знал, какие наземные животные вообще существуют, я не смог им даже соврать. Тусуясь с двумя парнями из Beastie Boys в доме на Серебряном озере, мы повстречались с толпой коротко постриженных блондинок, а также Тамрой Дэйвис, Грегом Киннейром, Дэвидом Финчером и Перри Фарреллом. Тот день прошел под постоянные возгласы «Ммм, а где лед?», поскольку мы все время пили теплую смесь «баккарди» с колой и проклинали налоги. На заднем дворе незаполненный бассейн был забит мусором, а в пустых шезлонгах валялись использованные шприцы. Единственный вопрос, который я задавал в течение всего ужина, был таким: «А почему вы траву покупаете, а не растите сами?» С того места, где я стоял, я видел, как одному из гостей понадобилось примерно десять минут, чтобы отрезать себе кусок сыра. Еще на заднем дворе рядом с загаженным бассейном рос куст, фигурно постриженный под скульптуру Элтона Джона. Мы глотали викодин[63] и слушали записи Velvet Underground эпохи Нико.

Мелочное уродство нашего существования кажется столь ничтожным перед лицом всех этих красот природы, — сказал я.

— Ой, зайка, посмотри! У тебя за спиной куст в виде Элтона Джона! — откликнулась Хлое.

Мы снова в номере Chateau: компакты и разодранные упаковки из-под посылок Federal Express разбросаны по всей комнате. Слово «кавардак» лучше всего характеризует состояние наших отношений — по крайней мере так считает Хлое. Мы несколько раз поссорились в пивном ресторане Chaya, три раза в торговом центре Беверли, позже еще один раз в ресторане «Le Colonial» на ужине в честь Ника Кейджа и еще один раз в «House of Blues». Мы постоянно заверяли друг друга в том, что это ничего не значит, что не стоит придавать этому значения, и пошло оно все куда подальше, что было довольно несложно. Во время одной из этих ссор Хлое обозвала меня «батраком», у которого амбиций не больше, чем «у сторожа на автостоянке». Она была одновременно и права, и не права. Если после очередной ссоры мы оказывались в своем номере, то нам некуда было деться, разве что на кухню или на балкон, где постоянно ошивались два попугая — Мигун и Растрепа, он же Лепечущий Идиот. Хлое лежала в постели в одном нижнем белье, в темноте комнаты мерцал свет от экрана телевизора, музыка Cocteau Twins монотонно лилась из динамиков, я же в моменты такого затишья выбирался побродить вокруг бассейна, запивая жевательную резинку «Fruitopia» и листая старый номер «Film Threat» или читая «Последний поворот»[64], бесконечно перечитывая главу под названием «Освобождение от страданий с помощью пластикового пакета». Мы жили на нейтральной полосе.

Бездыханные тела десяти или одиннадцати продюсеров были найдены в особняках района Бель-Эр. На обложке джонсовских спичек я накаорябал своим «абсолютно неразборчивым почерком» автограф для какого-то юного создания. Я подумывал о том, не опубликовать ли мне отрывки из своих дневников в «Details». В «Maxfields» была распродажа, но у нас не хватило терпения. Мы ели тамалес[65] в пустых небоскребах и заказывали скатанные вручную роллы с экзотическими начинками в суши-барах, оформленных в стиле «индустриальный шик», в ресторанах с названиями типа «Muse», «Fusion», «Buffalo Club» в компании таких людей, как Джек Николсон, Энн Магнусон, Los Lobos, Шон Макферсон и четырнадцатилетней модели мужского пола по кличке Стрекоза, на которого всерьез запал Джимми Рип. Мы проводили слишком много времени в баре отеля «Four Seasons» и слишком мало — на пляже. Подруга Хлое родила мертвого ребенка. Я разорвал отношения с ICM. Незнакомые люди или говорили нам, что они вампиры, или утверждали, что у них есть знакомый вампир. Пьянка с Depeche Mode. Огромное количество людей, которых мы едва знали, исчезло или умерло за те несколько недель, что мы провели там, — попали в автокатастрофы, скончались от СПИДа, были убиты, передозировались, попали под грузовик, упали сами (или не сами) в чан с кислотой — счет за одни только венки, оплаченные с кредитки Хлое, составил пять тысяч долларов. Все это время я выглядел просто великолепно.

<p>18</p>

В лофте Конрада на Бонд-стрит, сейчас 13:30 — единственное подходящее для репетиции время, потому что в этот момент все обитатели билдинга находятся или на работе, или в «Time Cafй», где за обедом с легкостью изображают друг перед другом идиотов; слегка просунув голову в дверной проем, ведущий в лофт, я отчетливо вижу всех членов группы Impersonators, рассредоточившихся по комнате в самых различных позах, каждый возле собственного усилителя: Ацтек, в футболке с надписью «Hang-10», скребет татуировку у себя на бицепсе, положив на колени гитару Fender; Конрад, наш вокалист, наделенный некоторым патологическим обаянием и имевший в свое время роман с Дженни Маккарти, увенчан копной блеклых волос лимонадного цвета и облачен в мятое х/б; Ферги, в длиннополом кардигане забавляется с «Волшебным шаром 8»[66], опустив на нос солнцезащитные очки; Фицджеральд — раньше играл в готической рок-группе, передозировался, его откачали, он вновь передозировался, его вновь откачали, по глупости принял участие в агитации за Клинтона, работал моделью для Versace, встречался с Дженнифер Каприати — сейчас на нем пижама, и он дремлет в гигантском кресле-набивнушке в зеленую и розовую полоску. Все они ведут свое существование в этом промерзшем, загаженном лофте, где постоянно повсюду разбросаны DAT-кассеты и компакт-диски, на телевизоре всегда MTV, композиция «The Presidents of the United States» плавно перетекает в рекламу «Mentos», которая, в свою очередь, плавно перетекает в рекламу нового фильма Джеки Чана, пустые коробки для обедов на вынос из «Zen Palate» валяются повсюду, белые розы вянут в пустой бутылке из-под «Столичной», одну стену целиком занимает гигантская фотография грустной тряпичной куклы работы Майка Келли, собрание сочинений Филиппа К. Дика занимает целиком всю длину единственной книжной полки, «лава»-лампы, жестянки из-под «Play-Doh».

Я набираю побольше воздуха в легкие и вхожу в комнату, скинув конфетти, налипшие на мой пиджак.

Все, кроме Фица, поднимают глаза, а Ацтек тут же начинает бренчать на гитаре что-то из «Tommy».[67]

Ни на какие раздраженья не реагирует он, — напевает Ацтек, — и все показывают тесты, что чувств отныне он лишен.

— Заткнись, — зеваю я, доставая ледовое пиво из холодильника.

— Он видит, он слышит, он может говорить, — продолжает Ацтек.

— Все стрелки на приборах находятся в движенье, — подхватывает Конрад.

— Машина не способна настолько ошибаться, — подводит итог Ферги, — должны мы попытаться стряхнуть с него оцепененье.

— Что творится в его голове? — поют они хором.

— Как бы мне хотелось знать, — внезапно приходит в себя заснувший в кресле Фицджеральд. — Как бы мне хотелось зна-а-ать!

Дотянув до конца последнюю ноту, он вновь возвращается в позу эмбриона.

— Ты опоздал, — констатирует Конрад.

— Я опоздал? Ребята, да у вас только на настройку уходит час, — зеваю я, падая на груду индейских подушек. — Это не я опоздал, — зеваю я вновь, прикладываясь к банке ледового пива, и замечаю, что все как один уставились на меня. — А что вы на меня так глядите? Мне пришлось отказаться от визита к Орибе[68], чтобы успеть сюда.

Я швыряю номер «Spin», который валяется на полу рядом с античным кальяном, в Фица, который даже не делает попытки увернуться.

— «Magic Touch»! — выкрикивает Ацтек.

Я отвечаю не задумываясь:

— Plimsouls, «Everywhere at Once», 3:19 , Геффен.

— «Walking Down Madison», — наносит он следующий удар.

— Кристи Маккол, «Electric Landlady», 6:34 , Virgin.

— «Real World».

— Jesus Jones, «Liquidizer», 3:03, SBK.

— «Jazz Police».

— Леонард Коэн, «I'm Your Man», 3:51 , CBS.

— «You Get What You Deserve».

— Big Star, « Radio City », 3:05, Stax.

— «Ode to Boy».

— Yaz, «You and Me Both», 3:35 , Sire.

— «Top of the Pops», — Ацтек явно начинает терять интерес.

— The Smithereens, «Blow Up», 4:32, Capitol.

— Если бы ты только уделял столько же внимания нашей группе, — говорит Конрад своим фирменным тоном, который следует понимать как «эй, со мной сегодня лучше не связываться».

— А кто, по-твоему, пришел сюда на прошлой неделе со списком песен для группы? — парирую я.

— Я не собираюсь петь кавер-версию «We Built This City» в стиле эсид-хауз, — начинает вскипать Конрад.

— Ты швыряешь бабки в окно, чувак, — пожимаю я плечами.

— Кавер-версии нас никуда не приведут, Виктор, — встревает Ферги. — На каверах денег не заработаешь.

— Это то, что мне всегда говорит Хлое, — отзываюсь я. — А если я не верю даже ей, с чего это я буду верить вам?

— Какой в этом смысл, Виктор? — вздыхает кто-то.

— Ты, зайка, — я показываю пальцем на Ацтека, — обладаешь уникальной способностью взять песню, которую люди слышали миллион раз, и сыграть ее так, как никто и никогда не играл ее раньше.

— А ты, — говорит Конрад, тыкая пальцем в меня и источая яд человека, пришедшего из среды инди-рока, — настолько охренительно ленив, что не в состоянии написать свой собственный материал.

— Я лично думал о версии в стиле коктейль-микс «Shiny Happy People»…

— Но это же REM, Виктор, — терпеливо разъясняет Конрад. — Это — классический рок, а мы договаривались не делать каверы классического рока.

— О Боже, мне хочется наложить на себя руки, — стонет Ферги.

— Да, кстати, у меня есть хорошая новость для всех: Кортни Лав наконец перевалила через тридцатник, — говорю я радостно.

— Отлично. Я чувствую себя гораздо лучше.

— А какие авторские получает Кортни с продаж дисков Nirvana? — спрашивает Ацтек у Ферги.

— Интересно, заключали ли они брачный договор? — задумывается Ферги.

Все пожимают плечами.

— Так что, — заключает Ферги, — после того как Курт помер, возможно, и ничего.

— Эй, брось, Курт Кобейн жив, — говорю я. — Его музыка живет в наших сердцах.

— Нам следует уделять больше внимания новому материалу, парни, — говорит Конрад.

— Блин, можем мы в конце-то концов написать хоть одну песню не в ритмике этого дерьмового регги, которая не начиналась бы со строчки «Я ла-вил свой кайфф на тоу-чке пад крэ-кам»? — вопрошаю я. — Или со строчки «У ми-ня на кухне крысса — что ми-не дье-лать те-те-теперь»?

Ацтек с хлопком открывает банку пива Zima и вновь начинает задумчиво бренчать на своей гитаре.

— Когда вы в последний раз записывали демо, парни? — интересуюсь я.

Я замечаю Хлое на обложке последнего номера «Manhattan File», лежащего рядом с последним номером «Wired» и с номером «Youth Quake» со мной на обложке. Моя фотография старательно обезображена фиолетовыми чернилами.

— На прошлой неделе, Виктор, — цедит сквозь зубы Конрад.

— С тех пор прошла целая вечность, — бормочу я, пролистывая статью о Хлое.

Сплошная болтовня — последний год выходит на подиум, контракт с Lancфme, ее диета, роли в кино, отрицает слухи о пристрастии к героину, рассуждения Хлое о том, что она хочет иметь детей («Купить огромный манеж и все такое», — ее собственные слова), фотография нас вдвоем на вручении наград в области музыки и моды телеканала VH1 (я смотрю отсутствующим взглядом в камеру), фотография Хлое на вечеринке в «Doppelganger's» под названием «Пятьдесят самых легендарных людей мира», Бакстер Пристли, который волочится следом за ней, — я отчаянно пытаюсь вспомнить, каковы были мои отношения с Лорен Хайнд в Кэмдене и были ли у нас вообще какие-то отношения, как будто сейчас, в этом лофте на Бонд-стрит, это имеет хоть какое-то значение.

— Виктор, — изрекает Конрад, уперев руки в боки, — огромное количество групп приходит в шоу-бизнес с совершенно ложными намерениями: зарабатывать деньги, спать с кем попало…

— Стой, погоди-ка, Конрад. — Я вытягиваю руки вперед и принимаю сидячее положение. — Ты называешь это совершенно ложными намерениями? Ты серьезно? Я просто хочу уточнить.

— На репетициях, Виктор, — говорит Конрад, склоняясь надо мной, — ты только пьешь пиво да перечитываешь журналы, в которых есть что-нибудь о тебе или твоей подружке.

— А ты все еще живешь в легендарном прошлом, брат, — говорю я устало. — Записи Капитана Бифхарта? Йогурт? Что за херня здесь творится, а? И кстати, Ацтек — ты когда-нибудь подстрижешь ногти на ногах? Мать вашу так, где ваша сила духа? Что вы вообще делаете на этом свете, не считая того, что таскаетесь на дурацкие поэтические чтения в «Fez»? Почему бы вам не начать ходить для начала в гребаный тренажерный зал?

— Мне и без того физических нагрузок хватает, — неуверенно заявляет Ацтек.

— Забить косяк — вот и все твои физические нагрузки, парень, — чеканю я. — И сбрей чертову щетину с морды. Ты выглядишь как натуральный козел.

— Мне кажется, тебе пора немного остыть, Виктор, — говорит Ацтек, — и занять свое место в среде избранных.

— Я просто подсказываю вам, как вырваться из всего этого затхлого хиппанского нафталина.

Ферги смотрит на меня и как-то странно ежится.

— Ты ставишь под удар нашу дружбу, — говорю я, хотя эти слова сами срываются у меня с языка без особого напряжения.

— Ты никогда не бываешь здесь достаточно долго, Виктор, — выкрикивает Конрад, — чтобы было что ставить под удар!

— О, я тебя умоляю, — бормочу я, готовясь встать и уйти.

— Иди, иди, Виктор, — вздыхает Конрад. — Ты никому здесь не нужен. Иди открывай свой большой занюханный клуб.

Я хватаю свой портфолио и сумку с компактами и направляюсь к двери.

— Вы все такого мнения? — спрашиваю я, останавливаясь возле Фица, который вытирает нос об свитер от хоккейной формы, служащий ему подушкой. Глаза его закрыты, он явно безмятежно спит и видит во сне полные упаковки с таблетками метадона.

— Могу поспорить, что Фиц не хочет, чтобы я уходил. Правда, Фиц? — спрашиваю я, склоняясь над ним и тряся за плечо. — Эй, Фиц, проснись!

— Не стоит даже пытаться, Виктор, — зевает Ферги.

— Что случилось с нашим синтетическим мальчиком? — изумляюсь я. — Если не считать, разумеется, того, что он прожил десять лет в Гоа.

— Он перепил «Jдgermeister» прошлой ночью, — вздыхает Конрад. — А сейчас он закинулся ибогаином.

— Ну и что? — спрашиваю я, по-прежнему пихая Фица.

— А на завтрак — экстази, разбавленный слишком большой дозой героина.

— Слишком большой дозой?

— Героина.

— Вместо…

— Правильной дозы героина, Виктор.

— О Боже, — бормочу я себе под нос.

— Ну и ну, Виктор, — ухмыляется Конрад. — Тебе бы в деревне жить.

— Лучше я буду жить в деревне, чем водиться с людьми, которые сосут сами у себя кровь, вы, гребаные хиппующие вампиры.

— Фиц также страдает бинокулярной дисфорией[69] и ущемлением лучезапястного нерва.

Сияй же, безумный бриллиант![70]

Я роюсь в карманах, извлекаю оттуда купоны на бесплатную выпивку и раздаю их ребятам.

— Ну что ж, я пришел сюда исключительно чтобы сообщить вам о моем уходе из группы — да, кстати, купоны действительны только в период от 23:46 до 00:01 сегодня вечером.

— Так вот в чем дело, — говорит Конрад. — Ты просто уходишь?

— Я благословляю вас продолжать наше дело, — говорю я, возлагая два купона на бесплатную выпивку на бедро Фица.

— Как будто это тебя волнует, Виктор, — бурчит Конрад.

— Я думаю, Конрад, что это хорошая новость, — говорит Ферги, тряся в руке «Волшебный шар». — Я бы воскликнул по этому поводу: «С ума сойти!» Надо заметить, что «Волшебный шар» придерживается того же мнения — посмотрите, он говорит: «С ума сойти!» — и он поднимает шар так, чтобы всем было видно.

— Короче говоря, весь этот ваш инди-рок — это один большой пшик, — говорю я. — Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

Конрад молча смотрит на Фица.

— Конрад, послушай, может, нам стоит сходить на выходных попрыгать с «тарзанки» вместе с Дуэйн и Китти? — говорит Ацтек. — Что ты на это скажешь, Конрад? Конрад? — Пауза. — Конрад?

Конрад продолжает взирать на Фица, а затем, когда я уже выхожу за дверь, он говорит:

— Понимает ли хоть кто-нибудь из вас, что в нашей группе у барабанщика самая дурная голова?

<p>17</p>

Пешком по Лафайет, не в силах отделаться от ощущения, что за мной кто-то следит, и останавливаюсь на углу Четвертой Ист, заметив свое отражение в стекле, покрывающем рекламу Armani Exchange, которое сливается с изображением мужской модели, выдержанном в светло-коричневых тонах, таким образом, что оба мы сливаемся в единое существо, и мне до такой степени трудно оторвать от этой картины взгляд, что на мгновение шум города вокруг стихает, если не считать попискивания пейджера, а сухой воздух вокруг меня начинает потрескивать, но не от статического электричества, а от чего-то другого, более трудноуловимого. Мимо беззвучно проезжают такси, кто-то, одетый в точности как я, пересекает улицу, три красивые девушки проходят рядом и смотрят на меня, им всем не больше шестнадцати, а за ними плетется какой-то бычара с видеокамерой в руках, приглушенная, звучащая диссонансом музыка Моби доносится из открытой двери гимнастического зала «Crunch» на другой стороне улицы, а над дверью на самой крыше здания возвышается огромный рекламный щит, на котором печатными черными буквами написано «ТЕМПУРА». Но тут некто кричит «Стоп!», и все оживает — шумит стройка нового магазина сети Gap у меня за спиной, пищит пейджер — на нем по какой-то странной причине высвечивается телефон ресторана «Indochine» — этот-то звук и заставляет меня направиться к телефонной будке, где, перед тем как набрать номер, я представляю себе обнаженную Лорен Хайнд, которая идет ко мне через холл номера люкс отеля « Delano » с намерениями столь серьезными, что даже я не способен оценить до конца всю их серьезность. Элисон снимает трубку.

— Я хочу заказать у вас столик, — говорю я, пытаясь изменить свой голос.

— Мне нужно сказать тебе что-то важное, — говорит Элисон.

— Что? — Я делаю вид, будто сглатываю слюну. — Т-т-ты раньше была мужчиной?

Элисон ударяет трубкой по какой-то твердой поверхности.

— Ах, извини, меня вызывают к столику, мне пора идти.

— По звуку не похоже на, эээ, вызов, зайка.

— Это новый звонок такой. Он симулирует звук, который возникает, когда женщина, уставшая поддерживать отношения с бестолковым идиотом, в гневе бьет трубкой по стене.

— Ты очень доходчиво объясняешь, солнышко, очень доходчиво.

— Я хочу, чтобы ты явился сюда в течение двух минут.

— Я в запарке, зайка, я в дикой запарке!

— Что у тебя там такое? Обращение к нации, что ли? — отрезает она. — Подними задницу и будь здесь немедленно.

— У моей задницы, эээ, совсем другие планы.

— О Господи, Виктор, эта многозначительная пауза, наполненная мычанием, означает только одно: у тебя свидание с этой твоей идиоткой.

— Зайка, увидимся вечером, — изображаю я натужное мурлыканье.

— Слушай, я отлично знаю номер Хлое и могу позвонить прямо сейчас и…

— Ее нет дома, Горгона.

— Ты прав, ее нет дома, она в баре «Spy» снимает рекламу для японского телевидения, и…

— Черт тебя подери, Элисон, ты…

— …я в настроении испортить всем нам жизнь по-крупному. И меня необходимо срочно вывести из этого настроения, Виктор, — предупреждает Элисон. — Иначе я действительно испорчу все по-крупному.

— Ты такая стерва, зайка, что слушать тошно, — вздыхаю я. — Ой-ой-ой! Последнее восклицание, типа, подчеркивает мою мысль, — разъясняю я.

— Ах, Хлое, это был сплошной ужас! Он набросился на меня. Он вел себя как последняя un animate[71]! Он говорил мне, что он тебя даже вот ни чуточки не любит!

Что ты от меня хочешь в конце-то концов, зайка?

— Я просто больше не хочу ни с кем делить тебя, Виктор, — говорит Элисон с безразличным вздохом. — Я на сто процентов уверена, что пришла к этому заключению во время показа коллекции Alfaro.

— Но ты ни с кем меня не делишь, — говорю я, понимая всю бесполезность своих слов.

— Ты спишь с ней, Виктор.

— Зайка, но если бы этого не делал я, это делал бы какой-нибудь больной СПИДом подонок, и тогда…

— О Боже!

— …мы все влипли бы по самые уши.

— Заткнись! — вопит Элисон. — Немедленно заткнись!

— А ты что, собралась бросить Дамьена?

— У нас с Дамьеном Натчесом Россом…

— Зайка, прошу тебя, не называй его полной кличкой. У человеческого существа не может быть такого имени.

— Виктор, я пытаюсь тебе кое-что объяснить, а ты ведешь себя так, словно меня в упор не слышишь.

— Что? — делаю я снова вид, будто сглатываю слюну. — Т-т-ты раньше была мужчиной?

— Без меня, а следовательно, и без Дамьена, у тебя бы не было никакого клуба. Сколько еще раз я должна напоминать тебе об этом? — Пауза, во время которой слышно, как Элисон выдыхает дым. — И тогда у тебя не было бы ни малейшего шанса открыть тот, другой клуб, который ты собираешься открыть…

— О!

— …в тайне от всех нас!

Мы оба молчим. Я вижу мысленным взглядом, как верхняя губа Элисон расплывается в торжествующей ухмылке.

— Уж не знаю, откуда тебе в голову приходят такие мысли, Элисон.

— Заткнись! Продолжать беседу с тобой я намерена, только если ты явишься в «Indochine». — Повисает пауза, которой я даже не пытаюсь воспрепятствовать. Поэтому последнее слово остается за Элисон: — Тед, не можешь ли ты набрать для меня телефон бара «Spy»?

Она вешает трубку, бросая мне вызов.

Мимо лимузина, запаркованного перед входом рядом с гигантской кучей черного и белого конфетти, вверх по лестнице, ведущей в «Indochine», где метрдотель Тед, водрузив на голову гигантскую шляпу-цилиндр, дает интервью программе «Meet the Press», и я спрашиваю его: «Что стряслось?», и он, не прерывая визуального контакта со съемочной группой, указывает мне пальцем кабинку на задах пустого, вымерзшего ресторана, и я следую в указанном направлении под музыку из последнего альбома Пи Джей Харви, которая доносится откуда-то из промозглых глубин. Элисон замечает меня, гасит сигарету и, прервав беседу по своему мобильному телефону Nokia 232 с Наном Кемпером, встает из-за столика (возле каждого прибора лежит по свежему номеру «Mademoiselle»), за которым она ела кекс в компании Питера Габриэля, Дэвида Лашапеля, Жанана Гарофало и Дэвида Кореша, ведя занимательную беседу об игре в лакросс и новом обезьяньем вирусе.

Элисон волочет меня вглубь ресторана, заталкивает в мужской туалет и захлопывает за нами дверь.

— Давай по-быстрому, — хрипло рычит она.

— Как будто с тобой можно по-другому, — вздыхаю я, выплевывая жевательную резинку.

Она бросается на меня, впиваясь губами в мой рот. Не успеваю я и глазом моргнуть, как она уже торопливо расстегивает свою жилетку в полоску зебры и отчаянно пытается стащить ее с себя.

— В последний раз ты был со мной так холоден, — стонет она. — И все же вынуждена признать, от одного взгляда на тебя я сразу промокла.

— Зайка, но мы же с тобой сегодня не виделись, — говорю я, извлекая ее груди из бежевого Wonderbra.

— А как же показ коллекции Alfaro, солнышко?

Она стягивает с себя синтетическую мини-юбку с оплавленными термической сваркой швами, обнажая загорелые бедра, а затем срывает белые трусики.

— Зайка, сколько раз мы еще будем начинать эту тему по-новой? — спрашиваю я, расстегивая джинсы. — Меня не было на показе коллекции Alfaro.

— Ты был там мимоходом, но мы успели побеседовать. Я впиваюсь ей в шею, но на середине поцелуя резко выпрямляюсь, так что мои джинсы падают на пол, и смотрю в ее обезумевшее от предвкушения секса лицо.

— Ты куришь слишком много травки, зайка.

— О, Виктор…

Элисон в исступлении, моя рука лежит у нее между ног, я ввожу два пальца внутрь, три, она откидывает голову назад, облизывает пересохшие губы, давит на мою руку своей, сжимает бедра.

— Мне бы хотелось покончить со всем этим…

— С чем «этим»?

— Иди сюда.

Она хватает меня за член, крепко его сжимает и водит им, без презерватива, по своим влажным гениталиям.

— Чувствуешь? Это реальность?

— Вопреки всему я вынужден с тобой согласиться, — говорю я, вонзаясь в нее со всего размаху — так, как ей это нравится. — Но, зайка, у меня такое ощущение, что кто-то затеял крупный розыгрыш.

— Солнышко, трахай меня сильней, — хрипит Элисон. — И задери рубашку: я хочу видеть твое тело.

Уже после, медленно направляясь к выходу через пустынный ресторан, я хватаю недопитый «Greyhound» co стола и полощу им рот перед тем, как выплюнуть его обратно в коктейльный стакан. Пока я вытираю губы рукавом пиджака, Элисон, уже ублаготворенная, поворачивается ко мне и сообщает:

— За мной весь день следили.

Я резко останавливаюсь:

— Что?

— А то, что за мной весь день следили.

Закурив сигарету, она отправляется дальше, лавируя между официантов, которые накрывают столы к вечеру.

— Элисон, ты что, хочешь мне сказать, что эти гориллы ждут снаружи прямо сейчас? — Я ударяю кулаком по столу. — О черт, Элисон!

Она поворачивается ко мне.

— Я скинула их с хвоста в одной из кофеен Starbucks час назад. — Элисон выпускает дым и предлагает мне «Мальборо». — Я даже не представляю себе, до какой степени надо быть кретином, чтобы упустить человека в Starbucks.

— В Starbucks иногда бывает полным-полно народу, зайка, — говорю я, все еще ошеломленный, но уже слегка успокоившийся, и беру предложенную сигарету.

— Они меня не очень беспокоят, — говорит Элисон пренебрежительно.

— Я полагаю, что занятия сексом в туалете «Indochine» позволят тебе сделать существенный перерыв, зайка.

— Я хотела бы отпраздновать то, что наши тревоги по поводу небезызвестной фотографии можно считать завершенными.

— Я говорил с Бадди, — сообщаю я. — Я в курсе.

— Какой ужасный секрет ты вытянул на свет божий? — с восхищением спрашивает она. — Подтвердил, что Хлое сидела на игле?

— Тебе лучше об этом не знать.

Она обдумывает услышанное.

— Ты прав. Лучше не надо.

— Это ты заставила Дамьена купить новый 600-й?

— На самом деле он взял его в лизинг, — роняет Элисон, — засранец.

— Дамьен не засранец.

— Я говорила не про него, но его тем не менее это тоже касается.

— Слушай, расскажи мне, что тебе известно про Бакстера Пристли?

— У него восхитительные скулы. — Элисон пожимает плечами. — Играет в группе, которая называется «Эй, это мой ботинок». Он модель дефис актер. В отличие от тебя, который модель дефис неудачник.

— Он у нас, часом, не педик или что-нибудь в этом роде?

— На мой взгляд, Бакстер потерял голову от любви к Хлое Бирнс, — говорит она, радостно вглядываясь в мое лицо в ожидании реакции, затем, подумав о чем-то, она пожимает плечами. — Мог бы подвернуться и кто-нибудь похуже.

— Блин, Элисон!

Элисон, довольная, смеется.

— Будь бдителен, Виктор!

— Что ты имеешь в виду? — говорю я, потягиваясь.

— Как это ты всегда говоришь? — переспрашивает она. — Чем лучше выглядишь, тем больше видишь? Я правильно сказала?

— Не хочешь ли ты сказать, что Бакстер и Хлое — эээ, как это ты выражаешься? — спрашиваю я, по-прежнему потягиваясь. — Чпокаются?

— А тебя-то это почему беспокоит? — Она передает мне сигарету назад. — И что вообще ты нашел в этой бедной девочке, не считая потрясающих воображение умственных способностей?

— Как там у Лорен Хайнд дела? — спрашиваю я непринужденно.

Элисон заметно напрягается, выдергивает сигарету из моего рта, докуривает ее и вновь начинает двигаться к выходу.

— Какие у нее могут быть дела? Две роли в фильмах Атома Эгояна, две — у Хэла Хартли, одна — в последней картине Тодда Хайнса. Ах да — и маленькая роль в новом фильме Вуди Аллена. Вот и все дела. А что?

— Ни фига себе! — изумленно восклицаю я.

— Вы с ней настолько в разных весовых категориях, Виктор, что это даже смешно.

Элисон берет свои пальто и сумочку, которые лежат на табуретке у бара.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что тебе не стоит даже и пытаться обратить ее внимание на себя, — говорит Элисон. — Все равно ничего не выйдет.

— Да я так, просто интересуюсь, зайка, — пожимаю я плечами.

— У нее, судя по всему, эта самая болезнь, при которой на себе волосы выдирают. Впрочем, симптомы полностью исчезли после лечения прозаком. По крайней мере так говорят.

— Короче говоря, ты утверждаешь, в сущности, что мы попали в мышеловку, дверца захлопнулась, и уклониться невозможно? Так? — спрашиваю я.

— Ну, это ведь ты у нас пытаешься уклониться, — говорит она и целует меня в нос.

— Элисон, я знаю, что это бесполезно.

— Тогда дай мне передышку, — зевает она, застегивая пальто.

— Куда ты сейчас? — спрашиваю я робко. — Учитывая обстоятельства, подозреваю, что ты меня вряд ли подвезешь, а?

— У меня встреча, опоздать на которую равносильно смерти. Я записалась на стрижку к Стефену Ноллу, — говорит Элисон, прижимаясь к моей щеке. — Чмок, чмок и до скорого.

— Увидимся вечером, — роняю я, вяло махая рукой.

— Удачи, — отзывается она, уже спускаясь по лестнице и уходя все дальше и дальше от меня.

<p>16</p>

Умберто охраняет дверь в бар «Spy» на Грин-стрит, отмахиваясь от мух своей рацией; он желает мне удачи сегодня вечером, впускает меня, и я направляюсь вверх по лестнице, обнюхивая на ходу пальцы, затем ныряю в мужской туалет, где мою руки и разглядываю свое отражение в зеркале над умывальником, пока не вспоминаю, что время летит стремительно и безумие пожинает свои плоды[72] и все такое, а в зале уже собрались режиссер, ассистент режиссера, осветитель, оператор, электрик, еще два ассистента, Скотт Бенуа, сестра Джейсона Ворхиса, Джерлинда Костифф, режиссер спецэффектов, еще один оператор со «Стедикамом», и все они стоят молча вокруг большого белого яйца, и повсюду вьются видеокамеры, документируя процесс съемки рекламного ролика, а фотографы делают снимки съемочной группы.

Хлое сидит отдельно от всех в большой кабинке у задней стены зала. Толпа гримеров с гелями и кисточками в руках вьется вокруг нее, а на ней — бриджи с нашитой хрустальной бижутерией, мини-платье с легкомысленной юбочкой, и она выглядит неестественно счастливой в этой сумеречной зоне, но, поймав мой взгляд, она беспомощно передергивает плечиками. Некто по имени, кажется, Дарио, который одно время встречался с Николь Миллер, в темных очках и шляпе из кокосовой соломки от братьев Брукс с полосатой лентой и складным верхом и в сандалиях, лежит по соседству на татами, а на бицепсе у него татуировка с надписью «Mighty Morphin Power Rangers». С телефона в баре я проверяю свой автоответчик: Бальтазар Гетти, чек на оплату занятий у моего инструктора по тай-чи не принят банком, Элейн Ирвин, пиар-агент из моего гимнастического зала, Вэл Килмер, Риз Уитерспун. Кто-то подает мне кофе с молоком, а я зависаю с моделью по имени Андре и выкуриваю с ним слишком туго набитый косяк возле длинного закусочного стола, на котором расставлен весьма шикарный ассортимент суши и корзиночки с мороженым от Kenny Scharf, но Андре все это нельзя, потому что жизнь его сводится к питьевой воде, грилеванной рыбе и всем видам спорта, на которые у него только хватает сил, так что он выглядит весьма молодо, при этом как-то по гранжевому изможденно, но это ему дико идет.

— Я хочу, чтобы люди улыбались чуть-чуть почаще, — говорит Андре, — к тому же меня очень беспокоит планетарный экологический кризис.

— Это дико круто, — говорю я, глядя на тонкие пластинки светло-голубого льда, которые покрывают всю стену, а также отдельные участки бара и зеркало за баром. Мимо проходит кто-то, одетый в парку.

— А еще мне хочется открыть ресторан в форме гигантского скарабея.

Мы оба стоим и глядим на яйцо, а затем я покидаю Андре, бросая ему через плечо:

— Что-то в моем кофе слишком много пенки, парень.

Гримеры закончили, они оставили Хлое в одиночестве, так что я подхожу туда, где она стоит и рассматривает всех нас в гигантском переносном зеркале, которое установлено посреди стола. Повсюду вокруг нее разбросаны журналы, некоторые — с лицом Хлое на обложке.

— С чего это вдруг очки? — спрашивает она.

— Риф утверждает, что в этом сезоне модно выглядеть как интеллектуал.

В зале так холодно, что наше дыхание замерзает на лету, превращаясь в клубы пара.

— Если кто-нибудь скажет тебе, что ты должен съедать в день пластилина столько же, сколько весишь, ты это тоже будешь делать? — спрашивает она спокойно.

— Я верчусь на месте, я прыгаю, зайка.

— Виктор, я очень рада, раз ты так хорошо разбираешься, что в этой жизни важно, а что — нет.

— Спасибо, детка.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в шею, но она уклоняется и шепчет что-то по поводу нанесенного грима, который я могу размазать, поэтому губы мои утыкаются в ее макушку.

— Чем пахнет? — спрашиваю я.

— Я протирала волосы водкой, чтобы осветлить их, — говорит она печально. — Бонго слегка пыхнул на показе Донны Каран и начал декламировать вслух мантру блаженства.

— Не напрягайся, зайка! Помни, что от тебя не требуется почти ничего — знай себе повторяй «cheese» двести раз в день. Вот и все!

— Когда тебя фотографируют шесть часов кряду, это превращается в сущую пытку.

— А что это за чувак там, в углу, солнышко? — И я показываю на лежащего на татами парня.

— Это Ла Тош. Он всюду за мной ходит. Мы знакомы уже несколько недель. Мы встретились за китайскими блинчиками в «Kin Khao».

— Tresjolie[73]! — говорю я, пожимая плечами.

Предположительно он один из самых влиятельных психопатов в Риме, — вздыхает она. — У тебя есть сигареты?

— Вот те на, а что случилось с никотиновым пластырем, который ты собиралась наклеить сегодня? — озабоченно спрашиваю я.

— У меня от него на подиуме голова кружилась. — Она берет меня за руку и смотрит мне в глаза. — Мне так не хватало тебя сегодня. Когда я сильно устаю, мне всегда тебя очень не хватает.

Я наклоняюсь, обнимаю Хлое и шепчу ей в ухо:

— Эй, а кто здесь моя самая любимая маленькая супер-моделька?

— Сними немедленно эти очки, — говорит Хлое разочарованно. — Ты похож на человека, который переигрывает. Ты похож на Дина Кейна.

— Ну и что же здесь происходит?

Я снимаю очки и кладу их в футляр.

— Элисон Пул звонила мне сегодня раз десять, — говорит Хлое, ища сигареты по всему столу. — Я не стала ей перезванивать. Ты имеешь хоть малейшее представление о том, чего она хочет?

— Нет, зайка. А что?

— Ну, ты ее не видел на показе Альфаро?

— Зайка, я не был на показе Альфаро, — говорю я, вынимая маленький кружочек конфетти из ее волос.

— Шалом сказала, что видела тебя там.

— Значит, Шалом пора менять контактные линзы, зайка.

— Ну а сюда ко мне ты зачем пришел? — спрашивает она. — Ты уверен, что у тебя совсем нет сигарет?

Я проверяю все карманы.

— Похоже, нет, зайка.

Я нахожу упаковку «Mentos» и предлагаю ей.

— Ну, эээ, я просто хотел заскочить поболтать, как обычно. Вообще-то мне надо в клуб — у меня там встреча с диджеем, который нам отчаянно нужен для сегодняшней вечеринки, а затем я тебя увижу на показе у Тодда.

— Мне нужно выбраться отсюда через сорок минут, если я хочу успеть привести в порядок волосы.

Она делает глоток из бутылки «Fruitopia».

— Боже, да здесь закоченеть можно, — говорю я, дрожа от холода.

— Эта неделя была просто адской, Виктор, — сообщает Хлое безо всякого выражения. — Возможно, самой адской за всю мою жизнь.

— Я здесь с тобой, зайка.

— Очевидно, подразумевается, что это должно быть для меня большим утешением, — говорит Хлое, — но в любом случае большое спасибо.

— Я в такой запарке сегодня, зайка, что это просто ужас! — восклицаю я. — Я просто в полной запарке.

— Нам просто необходимо выцарапать себе каникулы, — говорит Хлое.

— И все же что за дела? — предпринимаю я вторую попытку. — Что это все означает?

Я показываю на съемочную группу, на яйцо и на парня, спящего на татами.

— Я не совсем уверена, но похоже, что Скотт изображает нечто вроде призрака-андроида, помешавшегося на карри — на приправе карри, и мы ссоримся, ну, как обычно ссорятся люди в нашем кругу, и я бросаю кубик, ну, типа, ну, в общем, какой-то кубик в него, и тогда, если верить сценарию, он «спасается бегством».

— Да, да, что-то в этом роде, — говорю я. — Сценарий я помню.

— А затем злой призрак-андроид…

— Зайка, — перебиваю я ласково, — синопсис может подождать.

— Вот мы все и ждем, — говорит Хлое. — Скотт забыл свой диалог.

— Зайка, я читал сценарий, — говорю я. — У него всего одна реплика за весь ролик.

Семнадцатилетний режиссер подходит к кабинке с уоки-токи в руках: на нем серебряные джинсы DKNY и темные очки, и все остальное тоже выдержано в духе «глэм».

— Хлое, мы решили вначале снять последнюю сцену.

— Тейлор, мне позарез нужно выбраться отсюда в течение часа, — умоляет Хлое. — Это вопрос жизни и смерти, Тейлор, да, кстати, — это Виктор.

— Привет, — говорит Тейлор. — Мы встречались в баре «Pravda» на прошлой неделе.

— Я не был в «Pravda» на прошлой неделе, но, черт побери, забудем об этом — как дела?

— Массовка подобрана хорошая, но нам бы хотелось воссоздать жизненный стиль, с которым люди могли бы отождествлять себя, — объясняет Тейлор. — Я киваю задумчиво. — Я вижу это как полную противоположность перевозке контрабандного первитина из Праги на взятой в прокате «тойоте», что бы это ни значило. — Нас перебивают — шум статических разрядов из рации, крики с другого конца комнаты. — Это всего лишь Ларе, курьер, — подмигивает Тейлор.

— Тейлор… — вновь начинает Хлое.

— Солнышко, ты выпорхнешь отсюда быстрее чем через тридцать минут, это я тебе обещаю. — И Тейлор возвращается к группе, сбившейся вокруг яйца.

— Боже, у меня удрученные нервы.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы снимаем это уже целую неделю и при этом отстаем от графика на целые три.

Возникает пауза.

— Нет, что ты имеешь в виду под «удрученными нервами»?

— Я хотела сказать «напряженные». У меня очень-очень напряженные нервы.

Наконец я решаюсь:

— Зайка, нам нужно с тобой кое о чем поговорить.

— Виктор, я же сказала, если тебе нужны любые деньги…

— Нет, я не об этом… — Пауза. — Ну, в общем, и об этом тоже, но…

— «Но» что? — Она смотрит на меня, ожидая. — «Но» что, Виктор?

— Зайка, просто в последнее время я дико нервничаю, когда открываю журнал и читаю твои рассуждения о том, каков твой идеал мужчины.

— С чего бы это, Виктор? — Хлое поворачивается к зеркалу.

— Ну, наверное, основная причина в том, что… — я бросаю взгляд на Ла Тоша и понижаю голос, — …Что это — полная противоположность мне?

— Ну и что? — Она пожимает плечами. — Ну сказала я, что мне нравятся блондины…

— Но, зайка, я-то брюнет.

— Виктор, ради всего святого, это же написано в журнале.

— Господи, а вся эта чушь насчет желания иметь детей. — Я начинаю ходить кругами. — Я тебя умоляю, зайка. Что происходит? Что за сказка про белого бычка?

— Извини меня, Виктор, но я абсолютно не понимаю, что ты имеешь в виду под «сказкой про белого бычка».

— Зайка, я — твой лучший друг, так почему бы…

— Зеркало — твой лучший друг, Виктор.

— Зайка, но я же просто… — я окончательно теряюсь, — …просто волнуюсь за нас с тобой, и…

— Виктор, что стряслось? Что ты вытворяешь? К чему все эти разговоры?

Я немного прихожу в себя.

— Ничего. Ничего, все в порядке.

Я трясу головой, пытаясь привести в порядок мысли.

— Я целый день держала в пальцах ледяной кубик, — говорит Хлое.

— И твои пальцы посинели, а Скотт Бенуа вился вокруг все время. Ты это хочешь сказать?

Музыка из бумбокса, что-то английское, наверное, Radiohead — грустная и вычурная баллада — звучит на заднем плане.

— Виктор, все, что я хочу на настоящий момент, это: а) показ Тодда, б) открытие клуба, в) рухнуть в постель, причем первые два пункта я бы с удовольствием вычеркнула.

— Кто такой Бакстер Пристли? — выпаливаю я.

— Друг, Виктор. Друг, мой друг, — отвечает Хлое. — Тебе бы следовало быть знакомым хотя бы с некоторыми моими друзьями.

Я уже порываюсь взять ее за руку, но тут же передумываю.

— Сегодня утром я тут с одной встретился. Звать Лорен Хайнд. — Я жду реакции, но реакции не следует. — Да, видел перед репетицией группы, когда покупал компакты в «Tower Records». Вела себя как-то очень враждебно.

— Ты покупал компакты в «Tower Records»? Ходил на репетицию? Это твои «важные дела»? Ты был в запарке? А чем еще, интересно, ты был занят сегодня? Посещал частный зверинец? Брал уроки у стеклодува?

— Эй, солнышко, остынь. Я встретился с твоей подругой. Это должно было бы утешить тебя…

— Выясняется, что мой парень — имбецил, и это должно меня утешить?

Долгое молчание, затем:

— Зайка, я — не имбецил, а ты — очень клевая.

Хлое поворачивается от зеркала ко мне.

— Виктор, ты просто не представляешь себе, сколько раз за день я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не нахлестать тебе по морде. Ты просто не представляешь.

— Блин, зайка, я не хочу об этом даже думать. Я с ума сойду, — улыбаюсь я, дрожа от холода.

Курьер подбегает к кабинке.

— Хлое, твой лимузин здесь, а Тейлор хочет, чтобы ты была готова через пять минут.

Хлое отвечает кивком. Затем, когда становится ясно, что мне нечего больше сказать, она заполняет паузу, пробормотав: «Я хочу скорее покончить со всем этим», и, поскольку я не знаю, что именно она имеет в виду под этим, я начинаю лепетать:

— Зайка, я вообще не пойму, зачем ты этим занимаешься? Я думал, что ты теперь соглашаешься только на роли в большом кино. Ты отклонила даже предложение MTV.

— Ты заставил меня отклонить предложение MTV, Виктор.

— Да, но только после того, как я выяснил, какие суточные они тебе положили.

— Нет, после того, как ты выяснил, что они не положили суточных тебе.

— Следует признаться, — говорю я, — что ты подсел на любовь.[74]

Хлое, — взывает Тейлор из яйца. — Мы готовы. И пожалуйста, побыстрее, Мистер Бенуа может снова забыть свою реплику.

— До скорого, Виктор, — говорит Хлое и выскальзывает из кабинки.

— Ладно, — отвечаю я. — Бывай.

— Ах да, Виктор, а то я потом забуду…

— Что?

— Спасибо за цветы.

Она чмокает меня и удаляется.

— Да, конечно. Не стоит благодарности.

<p>15</p>

16:00. С моей смотровой площадки на третьем этаже клуб выглядит таким оживленным, каким он не был с начала строительства, столы накрывают отборные официанты, передвигающиеся со скоростью скейтбордистов, официанты размахивают бокалами, скатертями и свечами и расставляют стулья вокруг столиков, ковры пылесосят парни с растрепанными прическами, а пару рано явившихся официанток постоянно фотографируют передвигающиеся стайками фотографы, в то время как танцоры репетируют под ногами у техников, охраны и ответственных за список гостей, и три шикарные девчонки-гардеробщицы жуют жевательную резинку, выставив напоказ свои голые животы с кольцами в пупках, в бары загружают запас спиртного, а в стратегически важных точках огромной витрины с цветами расставляют лампы, где-то приглушенно звучит песня Мэттью Свита «We're the Same», детекторы металла установлены у входа и ждут первых посетителей, а я отмечаю все это про себя равнодушно, размышляя мимоходом, что все зто означает и что быть полузнаменитым довольно трудно само по себе, но поскольку в клубе очень холодно, долго оставаться на одном месте практически невозможно, поэтому я бегом взлетаю на два пролета выше, туда, где расположены офисные помещения, чувствуя неожиданное облегчение оттого, что все наконец становится на свои места.

— Куда подевался Бо? Я звонил ему сегодня четырежды, — спрашиваю я Джей Ди прямо с порога.

— Актерские курсы, затем кастинг на новый большой вампирский фильм, — отвечает Джей Ди.

— И как он называется? — говорю я, швыряя пачку приглашений к себе на стол. — Трахула?

— В настоящий момент он отбирает диджеев в VIP-комнате на тот случай, если мы не договоримся с диджеем X, — говорит Джей Ди с легким оттенком осуждения в голосе.

— Ты знаешь, Джей Ди, твой сегодняшний наряд на девчонке бы смотрелся просто первый сорт.

— Вот, Виктор, — говорит Джей Ди, мрачно вручая мне факс.

«Я ЗНАЮ, КТО ТЫ И ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ» — накорябано на адресованном мне факсе, который Джей Ди буквально впихивает мне в руки. Видно, что он несколько напуган.

— Что это такое? — спрашиваю я, уставившись в бумагу.

— Нам таких прислали семь с тех пор, как ты ушел обедать.

— Семь? — переспрашиваю я. — И какого хрена это значит?

— По-моему, их присылают из гостиницы Paramount, — говорит Джей Ди, беря в руки второй факс. — Кто-то старательно замазал шапку на листах бумаги для факсов, но мы с Бо нашли половину телефонного номера на одном из них, и он совпал.

— Paramount? — вопрошаю я. — А это что значит?

— Виктор, я не желаю знать, что это значит, — говорит Джей Ди дрожа. — Просто сделай так, чтобы злой дядя нас больше не тревожил.

— Но Господи, это же может значить все, что угодно, — бубню я. — В конце-то концов, это полная бессмыслица. Можете это съесть, — добавляю я, сминая факс в кулаке. — Только жуйте тщательно.

— Виктор, тебе следует появиться перед пришедшими диджеями, — осторожно предлагает Джей Ди.

— Неужели ты на самом деле думаешь, что мне угрожают? — спрашиваю я. — Погоди — но это ведь круто!

— Репортерша из «Details» тусуется там с диджеями и… Я уже иду к выходу, Джей Ди плетется за мной следом.

— …вот запоздавшие ответы от приглашенных. — Джей Ди вручает мне еще один факс по пути к VIP-комнате.

— Дэн Кортезе? — спрашиваю я. — Смелый мужик. Прыгает с «тарзанки», занимается скай-серфингом, работает официальным представителем Burger King, но он постоянно нюхает, а мне нужен Дэн Кортезе, так сказать, в натуральном соку.

— Ричард Гир все-таки приходит, Виктор, — говорит Джей Ди, не отставая. — А также Итан Хоук, Билл Гейтс, Тупак Шакур, братец Билли Айдола Дилли, Бен Стиллер и Мартин Дейвис.

— Мартин Дейвис? — воплю я. — Почему бы нам тогда не пригласить заодно Джорджа Глотателя Мочи и его хорошего приятеля Вуди Безногого Танцора?

— Также придут Уилл Смит, Кевин Смит и, гм, Сэр Микс-э-Лот[75], — продолжает Джей Ди, игнорируя мое замечание.

Лучше доложите мне ситуацию с крутонами, — говорю я, стоя перед бархатной занавеской, отгораживающей вход в VIP-комнату.

— Крутоны в отличной форме, и все мы испытали невероятное облегчение, — сообщает Джей Ди, отвешивая мне поклон.

— Не передразнивай меня, Джей Ди, — предупреждаю я. — Меня передразнивать нельзя.

— Подожди — прежде чем ты войдешь, — говорит Джей Ди. — Ситуация почти катастрофическая, так что ты, ну, в общем, проагитируй их, как ты это умеешь, и сразу же сваливай оттуда. Они просто хотят убедиться своими глазами в твоем, эээ, существовании. — Джей Ди задумывается: — Если хорошенько подумать… — Он уже почти готов схватить меня за рукав.

— Надо отнестись с пониманием к их желанию, Джей Ди, — говорю я. — Они не диджеи, они — музыкальные дизайнеры.

— Пока ты не зашел: на Джеки Кристи и Крис Спирит тоже можно рассчитывать.

— Лесбиянки диджеи, чувак? Не знаю, не знаю… Это покатит? Это круто?

Я надеваю темные очки wraparound с зелеными стеклами, а затем вхожу в VIP-комнату, где в двух кабинках расположились семеро диджеев обоих полов, перед которыми на стуле восседает Бо с клипбордом в руках. Придурковатая девица из «Details» вьется в опасной близости и машет мне ручкой, а Джей Ди произносит весьма профессионально поставленным голосом: «Привет, Бо!», после чего торжественно представляет собравшимся меня:

— Прошу внимания — Виктор Вард.

— Моя партийная кличка в клубном мире, — тут же симулирую я откровенность.

— Виктор, — говорит Бо, вставая со стула, — знакомься — Рыбка-Куколка, Бумеранг, Джупи, Си-Си Фентон, На-На и, гмм, — он сверяется с клипбордом, — Сенатор Клей-борн Пелл.

— Ита-а-ак, — вопрошаю я, показывая пальцем на парня с блондинистыми дредлоками, — что играешь ты?

— Ну, в основном Ninjaman, но еще много Chic и Thompson Twins, ну и, сам понимаешь, всякую фигню, которая граничит и с этим и с тем.

— Бо, запиши это, — командую я.

— А ты? — спрашиваю я, обращаясь к девушке, одетой в костюм арлекина, на которую навешано с десяток ниток хипповских бус.

— Анита Сарко научила меня всему, что я знаю, к тому же я еще жила вместе с Джонатаном Петерсом, — отвечает она.

— От тебя здесь становится жарко, крошка, — мурлыкаю я.

— Виктор, — говорит Джей Ди, показывая еще на одного диджея, которого почти не видно в темноте. — Это Фанкмейстер Флекс.

— Привет, Фанки! — Я опускаю мои темные очки, чтобы подмигнуть. — О'кей, ребята, вот вам три вертушки, кассетник, DAT, два CD-проигрывателя и катушечный дилей, чтобы вы могли продемонстрировать перед нами свое мастерство. Звучит увлекательно? — Сдавленные выражения восторга, бессмысленные взгляды, вспыхнувшие огоньки сигарет. — Пока вы тут крутите, — продолжаю я, расхаживая по комнате, — старайтесь выглядеть квело. Мне не нужны диджеи, которые тащатся сами от себя. Врубились? — Я останавливаюсь, чтобы прикурить. — Есть техно, есть хауз, есть хард-хауз, есть бельгийский хауз, есть габба-хауз, — я снова делаю паузу, не совсем уверенный, к чему я все это говорю, но затем решаю завершить речь следующим пассажем. — Играйте что хотите, только чтобы народ потел как на настоящем рэйве, сознавая при этом, что танцует в ночном клубе стоимостью в три миллиона долларов с двумя VIP-комнатами и четырьмя полностью оборудованными барами.

— Все должно быть очень свежо, — добавляет Джей Ди. — И не забывайте про амбиентный даб, он нам тоже нужен.

— Я хочу, чтобы об этом заговорили все, и на следующий же день, — говорю я, продолжая расхаживать. — Я не прошу невозможного. Я всего лишь хочу, чтобы вы заставили этих людей танцевать. — Я снова выдерживаю паузу, перед тем как добавить: — И никаких протестов против насильственных акций в абортариях.

— Эээ… — Рыбка-Куколка нерешительно тянет вверх руку.

— А, Рыбка-Куколка! — отзываюсь я. — Что ты хочешь сказать?

— Эээ, Виктор, уже пятнадцать минут пятого, — сообщает Рыбка-Куколка.

— И что дальше, сестренка? — вопрошаю я.

— Во сколько тебе нужен один из нас? — спрашивает она.

— Бо, займись, пожалуйста, всеми этими вопросами, — бросаю я, перед тем как раскланяться и покинуть комнату.

Джей Ди следует за мной по пятам всю дорогу до кабинета Дамьена.

— Просто превосходно, Виктор, — говорит Джей Ди, — ты, как всегда, вдохновляешь массы.

— Это моя работа, — пожимаю я плечами. — Где Дамьен?

— Дамьен дал мне распоряжение, чтобы в ближайшее время к нему никого не пускали, — говорит Джей Ди.

— Я хочу поругаться с ним из-за того, что он пригласил Мартина Дейвиса, — говорю я, шагая по лестнице. — Дело приобретает ужасный оборот.

— Это плохая идея, Виктор, — говорит Джей Ди, забегая вперед. — Он очень настаивал на том, чтобы к нему никого не пускали.

— Смени пластинку, Джей Ди.

— Эээ… почему?

— Потому что заело.

— Ради бога, Виктор, не делай этого! — умоляет Джей Ди. — Дамьен просил, чтобы его оставили одного!

— Но мне это по кайфу, а-ха, а-ха, по кайфу, а-ха, а-ха.[76]

Ну ладно, ладно, — говорит запыхавшийся Джей Ди. — Главное вовремя доставь твою сиятельную задницу в «Fashion Cafй», хватай диджея X и, ради всего святого, не пой «Выхухолевую любовь»!

— Выхухоль Сюзи, выхухоль Сэ-э-эм…[77]

Виктор, я сделаю все, что ты попросишь!

— В Лондоне, Париже, Нью-Йорке и Мюнхене только и разговоров, что о поп-музыке. — Я щипаю Джей Ди за нос и направляюсь к кабинету Дамьена.

— Виктор, прошу тебя, пойдем в другую сторону! — говорит Джей Ди. — Так будет лучше!

— Но мне это по кайфу, а-ха, а-ха, по кайфу, а-ха, а-ха.

— Он просил, чтобы ему не досаждали, Виктор.

— Я тоже просил, чтобы мне не досаждали, так что отвали в сторону, педик противный.

— Виктор, он мне сказал даже звонки не передавать, и…

— Слушай! — Я резко останавливаюсь, вырываю руку из его хватки и говорю: — Я — Виктор Вард, и я открываю этот клуб сегодня вечером, и у меня есть основания полагать, что на меня не распространяется — как это говорится? ах да! — юрисдикция тех законов, которые устанавливает мистер Росс.

— Виктор…

Я врываюсь в кабинет без стука и прямо с порога начинаю разоряться:

— Дамьен, я знаю, что ты запретил к себе пускать, но ты хоть просматривал список гостей? К нам собираются заявиться такие личности, как Мартин Дейвис, а ведь я думаю, что нам небезразлично, кого у нас увидят, а кого не увидят папарацци, и…

Дамьен стоит у окна кабинета — это сплошной лист стекла от пола до потолка, за которым открывается вид на Юнион-сквер. На нем — рубашка в горошек и пиджак в стиле «гавана», и он прижимается к девушке в пальто-пелерине от Azzedine Alaпa и туфлях на высоком каблуке от Manolo Blahnik, украшенных розовым и бирюзовым, которая немедленно прерывает свои объятия и бросается на зеленую софу.

Лорен Хайнд успела переодеться с момента нашей встречи возле Tower Records.

— …и я, эээ, решительно, эээ… — Я сбиваюсь, затем вновь овладеваю собой и говорю: — Дамьен, зайка, в этом прикиде ловеласа со средствами ты решительно обворожителен.

Дамьен оглядывает себя, затем меня, натужно улыбается делая вид, что ничего решительным образом не произошло, хотя, учитывая весь контекст событий, может, так оно и есть, и говорит:

— Привет, а мне нравится на тебе этот прикид боксера-неудачника.

Изумленный, я оглядываю мои брюки с узкими бедрами, атласную рубашку в обтяжку и длинный кожаный плащ, заставляя себя не смотреть на зеленую софу и растянувшуюся на ней девушку. Долгое ледяное молчание, которое никто из нас не в состоянии прервать, повисает над нами, витает вокруг, живет само по себе.

Внезапно в комнату просовывает голову Джей Ди, из-за плеча которого выглядывает репортерша из «Details»; оба они застывают на пороге, словно по нему проведена некая незримая черта, пересекать которую опасно.

— Дамьен, я извиняюсь за вторжение, — говорит он.

— Все клево, Джей Ди, — отзывается Дамьен, подходит к двери и закрывает ее прямо у них перед носом.

Затем он проходит мимо меня, а я стараюсь сосредоточиться на изучении людей, гуляющих в парке под окном, пытаясь рассмотреть некоторых из них подробнее, но они слишком далеко, и, кроме того, Дамьен занимает большую часть моего поля зрения. Он берет со стола сигару и коробок спичек из «Delano». Рядом с лампой Hermes лежит последний номер «Vanity Fair», какие-то глянцевые японские журналы, компакт-диски, PowerBook, бутылка «Dom Perignon» урожая 1983 года в ведерке со льдом, два полупустых фужера, дюжина роз, которые Лорен не станет уносить из этой комнаты.

— Гребаный боже! — выкрикивает Дамьен. Я пячусь. — Какого черта Джина Дэйвис оказалась на обложке этого проклятущего «Vanity Fair»? Что, у нее картина на выходе? Нет. Что, она делает что-то новенькое? Опять-таки нет. Господи, мир идет ко дну, а всем наплевать! Как мы дошли до жизни такой?

По-прежнему стараясь не глядеть на Лорен Хайнд, я жизнерадостно пожимаю плечами.

— Ах, ну ты же знаешь, как это бывает: реклама обуви там, появление в музыкальной телепрограмме там, эпизодическая роль в «Спасателях Малибу», никудышный фильм независимой студии, затем — бум! и вот вам Вэл Килмер.

— Может, у нее рак? — пожимает плечами Лорен. — Или она потратила невероятные деньги во время шопинга?

— Да, кстати, ребята, вы друг с другом знакомы? — спрашивает Дамьен. — Лорен Хайнд, это Виктор Вард.

— Привет, Лорен, — говорю я, изображая неловкий взмах рукой.

— Привет.

Не поднимая глаз на меня, Лорен пытается улыбнуться своим ногтям.

— Вы уже знакомы? — спрашивает Дамьен снова с некоторым нажимом.

— Ах да, разумеется, — говорю я. — Ты ведь подруга Хлое?

— Да, — отвечает она. — А ты…

— Я ее… эээ… ну…

— Вы же знакомы еще по колледжу, верно? — спрашивает Дамьен, по-прежнему не сводя с нас глаз.

— Но мы с тех пор ни разу не виделись, — говорит Лорен, а я гадаю, заметил ли Дамьен резкость ее тона, которая так радует меня.

— Так что у нас тут что-то вроде встречи одноклассников, — шутит Дамьен. — Верно?

— Типа, — говорю я безо всякого выражения. Дамьен принимает решение не сводить с меня пристального взгляда.

— Итак, Дамьен, эээ, понимаешь… — Я запинаюсь, затем начинаю снова: — Ситуация с диджеями…

— Я звонил сегодня Джуниору Васкесу, — говорит Дамьен, закуривая сигару. — Но у него сегодня другая вечеринка.

— Другая вечеринка? — возмущенно вздыхаю я. — О Боже, какая подлость!

Лорен закатывает глаза, продолжая изучать свои ногти. Дамьен нарушает молчание:

— Разве ты не опаздываешь на встречу?

— Да-да, мне пора рвать когти, — говорю я, направляясь к двери.

— Ага, а у меня через десять минут семинар на тему «Как релаксировать в киберпространстве», — говорит Дамьен, — меня туда пригласил Рикки Лэйк.

Раздается жужжание интеркома и голос Джей Ди:

— Извини, Дамьен, тут Элисон на третьей линии.

— Секунду, Джей Ди, — говорит Дамьен.

— Мне будет трудно объяснить ей это, — говорит Джей Ди перед тем, как отключиться.

— Виктор, — говорит Дамьен, — ты не проводишь Лорен?

Лорен одаряет Дамьена незаметным, но энергичным взглядом и как-то чересчур поспешно встает с софы. У меня на глазах она чмокает Дамьена в губы, а он прикасается к ее щеке, всем своим видом демонстрируя близость, так что я не могу оторвать от них глаз, пока Дамьен не переводит взгляд на меня.

Мне не удается вымолвить ни слова, пока мы не выходим из клуба. Я забираю свой мопед из гардероба и качу его рядом с собой через Юнион-сквер, в то время как Лорен апатично следует рядом со мной, а у нас за спиной постепенно глохнет шум пылесосов, доносящийся из клуба. На лужайке расставлены юпитеры, съемочная группа что-то снимает, и массовка потерянно слоняется по парку. Мимо проходят Гийом Гриффин, Жан-Поль Готье и Патрик Робинсон. Орды японских школьников проносятся на роликовых коньках мимо нового магазина Gap на Парк-авеню, очаровательные девушки спешат мимо в замшевых шляпках, кардиганах «в резинку» или в ирландских жокейках, по всем скамейкам рассыпаны конфетти, а я все смотрю вниз на мои ноги, которые медленно шагают по бетону, переступая через широкие участки, покрытые льдом, таким толстым, что он не трескается даже под колесами «веспы», а от мопеда все еще пахнет маслом с ароматом пачули, которым я натер его на прошлой неделе, — импульсивный порыв, который в тот момент показался мне дико стильным. Я не свожу глаз с парней, которые проходят мимо Лорен, причем пара парней даже вроде бы узнают ее, и белки скользят по льду в тусклом свете сумерек, и уже почти стемнело, но еще не совсем.

— Ну, так что стряслось? — наконец спрашиваю я.

— Ты куда идешь? — интересуется Лорен, плотнее закутываясь в пальто.

— На показ Тодца Олдема, — вздыхаю я. — Я там работаю.

— Моделью, — говорит она. — Работа для настоящих мужчин.

— Не так уж это легко, как кажется на первый взгляд.

— Да, Виктор, тяжелее не бывает, — говорит она. — Главное, выходить вовремя. Даже страшно подумать.

— Но это на самом деле нелегко, — жалуюсь я.

— Ах да, еще нужно знать, как носить одежду, верно? — спрашивает она. — И как — поправь меня, если я ошибаюсь, — правильно ходить?

— Ну, в основном я разучивал различные выражения лица.

— А, в смысле умственного развития?

— Ах, конечно! — восклицаю я. — Типа, в этом мире ум важнее, чем брюшной пресс. О Боже, подними руку, если ты сама в это веришь. — Мы молчим. — Кстати, насколько я помню, ты в Кэмдене тоже не на нейрохирурга училась.

— Ты же все равно не помнишь меня по Кэмдену, — говорит она. — Сомневаюсь даже, что ты помнишь, что случилось с тобой в этот понедельник.

Застигнутый врасплох, я пытаюсь поймать ее взгляд и говорю:

— Ну, я на подиум выходил и еще, по-моему, сандвич съел…

Я вздыхаю.

Молча мы продолжаем идти через парк.

— Он выглядит как полный идиот, — бормочу я наконец под нос. — Он даже трусы шьет у портного. Господи, детка.

Мопед я по-прежнему качу рядом с собой.

— Хлое заслуживает лучшего мужчину, чем ты, Виктор, — говорит Лорен.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Когда ты в последний раз был с ней вдвоем? — спрашивает она.

— Послушай, зайка…

— Нет, я серьезно, Виктор, — перебивает она. — Просто вы вдвоем, целый день, безо всей этой шушеры вокруг?

— Мы ездили на MTV Movie Awards, — говорю я. — Вместе.

— О Боже! — вздыхает она. — Зачем?

— Послушай, но это же что-то вроде «Оскара» для тех, кому нет тридцати.

— Вот именно.

Огромный щит с Хлое, который установили на прошлой неделе над магазином «Toys R Us» на Парк-авеню, внезапно четко прорезается сквозь голые ветви деревьев; глаза ее смотрят на нас, и Лорен замечает это тоже, а затем я оборачиваюсь на здание, в котором расположен клуб, и окна его кажутся темными в холодном свете раннего вечера.

— Ненавижу такой ракурс, — бормочу я, выходя из поля зрения фотографической Хлое, волоча Лорен следом за собой, так, чтобы мы оказались в относительном уединении на улице за Зекендорфскими башнями. Она закуривает сигарету. Я следую ее примеру.

— Возможно, он следит за нами, — говорю я.

— Так веди себя естественно, — говорит она. — Ты же меня все равно не знаешь.

— А хотел бы знать, — говорю я. — Давай встретимся завтра.

— Я думала, ты будешь завтра слишком занят купанием в лучах своей славы.

— Да, но я хотел бы купаться вместе с тобой, — говорю я. — Пообедаем?

— Не могу, — говорит она, затягиваясь. — Я обедаю у «Chanel».

— Что ты хочешь, Лорен? — спрашиваю я. — Чтобы какой-нибудь яппи водил тебя каждый вечер в «Le Cirque»?

— А какие существуют альтернативы? — отвечает она вопросом на вопрос. — Не иметь денег на квартплату и трястись в депрессии где-нибудь в уголке «KFC»?

— Бога ради, что, других альтернатив нет?

— Слушай, мне кажется, ты бы на нем женился, если б мог.

— Дамьен совершенно не в моем вкусе, зайка.

— Ну, это не совсем так, — мягко возражает она.

— Что тебе от него нужно? Вещи? Или чтобы он привил тебе вкус к жизни в пригороде? Может быть, ты думаешь, что этого выскочку уже занесли в «Светский календарь»?

— Дамьена уже занесли в «Светский календарь».

— Ах вот как, кто бы сомневался!

— Были времена, Виктор, когда я мечтала о тебе, — говорит Лорен, затягиваясь сигаретой. — Был даже такой момент, когда мне в жизни вообще никого кроме тебя не было нужно. — Пауза. — Сейчас я сама в это с трудом верю, но такой момент был.

— Зайка, ты просто зашибись, — говорю я ей нежно. — Ты просто зашибись.

— Прекрати, Виктор, — отвечает она. — У тебя в голове одни глупости.

— Что? Ты все еще не очарована мной?

— Мне нужны настоящие чувства, Виктор, — говорит Лорен. — Ты — последний человек на земле, от которого их можно ожидать.

— А от Дамьена Натчеса Росса можно? Я тебя умоляю, зайка. Я тебя умоляю!

Она докуривает сигарету и медленно начинает идти в сторону Парк-авеню.

— Как давно у вас это с Элисон Пул?

— Ты о чем? — Я инстинктивно озираюсь по сторонам, ища взглядом Дьюка или Дигби, но их нет. — Почему ты веришь всяким дерьмовым сплетням?

— Это сплетни?

— А откуда тебе знать, сплетни или нет?

— О Боже, Виктор, все этому верят.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У нее дома только две книги — Библия и «Дневники Энди Уорхола», причем Библию ей подарили, — цедит сквозь зубы Лорен. — Королева гребаного свинарника.

— Я не очень понимаю, куда тебя несет.

— Это на тебя совсем не похоже, Виктор, — улыбается мне Лорен и добавляет: — Так приятно иметь рядом с собой надежного человека…

— «Надежный» — это означает со средствами? Богатый? С бабками?

— Возможно.

— Что? Ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь, потому что мне приходится вертеться, чтобы жить? Я не нравлюсь тебе, потому что я — жертва экономической конъюнктуры?

— Виктор, — говорит Лорен. — Если б ты только проявил такой пыл, когда мы встретились с тобой в первый раз!

Я наклоняюсь, крепко целую ее в губы и удивляюсь тому, что она позволяет мне это сделать, а затем она прижимается ко мне, не позволяя поцелую прерваться, она хватает мои руки, ее пальцы впиваются в мои ладони. Наконец я вырываюсь из ее объятий и бормочу, что мне нужно торопиться в центр, и очень легко и элегантно, без видимого усилия, я вскакиваю в седло мопеда, завожу двигатель и мчу в сторону Парк-авеню, даже не оглянувшись, хотя, если бы я оглянулся, я бы увидел, как Лорен прикрывает рукой зевок, голосуя другой рукой такси.

<p>14</p>

Черный джип с затемненными стеклами катится следом за мной по Двадцать Третьей улице, и когда я ныряю в туннель на Парк-авеню, водитель джипа включает фары и прижимается ко мне так плотно, что решетка джипа задевает заднее крыло моей «веспы».

Я сворачиваю на разделительную полосу и двигаюсь навстречу потоку машин, обгоняя такси, выстроившиеся в ряд на моей стороне, направляясь к повороту на Гранд-Сентрал. Я ускоряюсь на наклонном участке, вписываюсь в кривую, проношусь на волосок от лимузина, стоящего с включенным двигателем перед входом в «Grand Hyatt», и возвращаюсь безо всяких затруднений обратно на Парк-авеню, пока, доехав до Сорок Восьмой улицы, я не оборачиваюсь и не обнаруживаю джип у себя за спиной на расстоянии одного квартала.

На светофоре на углу с Сорок Седьмой вспыхивает зеленый. В тот же миг джип трогает с места, стремительно вырываясь вперед.

Как только зеленый загорается на моем светофоре, я рывком достигаю Пятьдесят Первой, где встречный поток транспорта вынуждает меня остановиться, чтобы дождаться стрелки налево.

Я оборачиваюсь и смотрю через плечо, но джипа нигде не видно.

Когда я снова оборачиваюсь назад, вот он — стоит у меня прямо за спиной, мотор урчит на холостом ходу.

Я вскрикиваю, дергаю с места и тут же врезаюсь в медленно идущее навстречу по Парк-авеню такси, чуть не падая с «веспы». Кругом стихают все звуки, я не слышу ничего, кроме собственного тяжелого дыхания. Я поднимаю мопед, вскакиваю в седло и закладываю вираж, очутившись на Пятьдесят Первой раньше джипа.

На Пятьдесят Первой — жуткая пробка, и я выскакиваю на тротуар, но джипу и на это наплевать: он тащится за мной, заехав на тротуар обоими правыми колесами, а я ору прохожим, чтобы они уходили с дороги, и колеса мопеда скользят на кучах конфетти, которое слоями покрывает асфальт, и бизнесмены отмахиваются от меня своими портфелями, таксисты выкрикивают мне вслед ругательства и гудят в клаксоны, и мое вторжение на тротуар напоминает падение выстроенных в ряд костяшек домино.

Следующий светофор, на Пятой, оказывается желтым. Я газую, слетаю с тротуара за секунду до того, как поперечный поток транспорта устремляется по улице, сметая все на своем пути, небо у меня над головой темное и низкое, а джип застыл на перекрестке под красным светофором.

До «Fashion Cafй» остается один квартал. На углу Рокфеллеровского центра и Пятьдесят Первой перед дверями кафе я спрыгиваю с мопеда и загоняю его за бессмысленное ограждение из виниловых канатов, которое никому не преграждает дорогу, поскольку никто не пытается попасть внутрь.

Запыхавшимся голосом я прошу Бьяну, который сегодня стоит на дверях, впустить меня.

— Ты видел? — кричу я. — Эти засранцы пытались убить меня!

— Тоже мне новость! — пожимает плечами Бьяна. — Теперь по крайней мере ты в курсе.

— Послушай, мне нужно закатить это вовнутрь, — говорю я, показывая на мопед. — Позволь мне оставить его здесь на десять минут.

— Виктор, — спрашивает Бьяна, — как там насчет встречи с Брайаном Макнелли, которую ты мне обещал?

— Дай мне десять минут, Бьяна, и я все тебе скажу, — отвечаю я, закатывая мопед внутрь.

Черный джип останавливается на углу, не заглушая двигателя, и я ныряю внутрь и вижу через толстые стеклянные двери «Fashion Cafй», как он медленно поворачивает за угол и исчезает.

Жасмин, старшая официантка, вздыхает, когда видит меня через гигантские линзы, которые увеличивают вдвое все, что происходит в вестибюле, и тут я вхожу в главный зал ресторана.

— Жасмин, — восклицаю я, поднимая руки вверх, — только десять минут, зайка, десять минут!

— Ах, Виктор, ну ты как всегда, — говорит Жасмин и становится на свое возвышение у входа с мобильным телефоном в руках.

— Мне просто нужно оставить здесь «веспу», — говорю я, прислоняя мопед к стене возле гардероба.

— Да у нас все равно пусто, — сдается она. — Давай проходи.

Ресторан действительно пустынен. Кто-то насвистывает глухо мелодию «На солнечной стороне улицы» у меня за спиной, но, когда я оборачиваюсь, за спиной никого нет, и на мгновение мне кажется, что, может быть, я просто принял за свист последние ноты песни из нового альбома Pearl Jam, звучавшей по акустической системе ресторана, я напрасно жду начала новой песни, и тут до меня доходит, что свист этот звучал слишком по-человечески, и тогда я пожимаю плечами и иду дальше вглубь «Fashion Cafй», мимо человека с пылесосом, убирающего с пола конфетти, мимо пары барменов, сдающих друг другу смену, и официантки, пересчитывающей чаевые в кабинке с надписью «Mademoiselle».

Во всем зале за столиком сидит единственное существо — молодящийся мужчина с прической «а-ля Цезарь», похожий на тридцатилетнего Бена Арнольда, в темных очках и черном костюме на трех пуговицах вроде бы как от Agnиs b., в кабинке с надписью «Vogue» за копией Триумфальной арки, которая занимает добрую половину большого ресторанного зала. Для сегодняшнего дня диджей X одет как-то чересчур сурово, хотя все равно не без шика.

Он смотрит на меня вопросительно, опускает очки, а я с несколько надменным видом делаю круг по залу перед тем, как направиться непосредственно к нему.

Он снимает очки и, протягивая руку, говорит мне:

— Привет.

— Что за дела, а где же твои штаны-трубы? — вздыхаю я и просачиваюсь в кабинку, делая неопределенный жест рукой. — Где твоя широченная футболка в зигзагах? Где последний номер «Urb»? Где эта клевая копна стриженных «лесенкой» пергидрольных волос?

— Извините, — говорит он, слегка наклоняя голову. — Извините, о чем это вы?

— Я пришел, — говорю я, разводя в стороны руки. — Я существую. Скажи мне просто, будешь ты работать у нас сегодня вечером или нет?

— Работать кем? Он откладывает в сторону лиловое меню, вырезанное в форме фотоаппарата Hasselblad.

— Один из диджеев, с которым я беседовал сегодня, сказал, что он будет играть «Bartman Returns». Он сказал, что это «абсолютно необходимо». Он сказал, что это его «фирменная» песня. Представляешь, до чего докатился этот мир прямо у нас на глазах?

Парень медленно залазит к себе в карман пиджака и извлекает оттуда карточку. Я смотрю на нее, мимоходом замечая имя — Ф. Фред Палакон — и телефонный номер.

— Ладно, зайка, — говорю я с придыханием. — Высшая ставка для диджея в четверг вечером на Манхэттене — пятьсот долларов, но поскольку нас прижимает время, и к тому же все мои голубые друзья в один голос твердят, что круче тебя не было никого со времен Astrolube, и ты нам нужен позарез, я предлагаю тебе сорок долларов сверху.

— Благодарю вас, мистер Джонсон, извините, мистер Вард, но я не диджей.

— Я знаю, я знаю — я хотел сказать музыкальный дизайнер.

— Нет, боюсь, мистер Вард, что я и не музыкальный дизайнер.

— Да? Ну и кто же ты, и зачем тогда я сижу с тобой тут, в «Fashion Cafй»?

— Я пытаюсь встретиться с вами уже несколько недель, — говорит он.

— Ты пытаешься встретиться со мной? — переспрашиваю я. — Ты пытаешься встретиться со мной? Очевидно, с моим автоответчиком что-то не в порядке. — Я делаю паузу. — Трава у тебя есть?

Палакон озирается по сторонам, затем медленно вновь обращает взгляд на меня.

— Нет.

— Тогда какого черта, я вообще ничего не понимаю.

Я бросаю взгляд на ремейк «Ее звали Никита», который идет на одном из мониторов рядом с Триумфальной аркой.

— Знаешь, Палакон, ты, наверное, из этих, из хорошо одетых образованных богатых торчков, иначе я вообще ничего не понимаю. Иначе, — беспомощно пожимаю я плечами, — возможно, мы сидим с тобой в дешевом кафе в обеденный перерыв и едим мороженое в вафельном стаканчике перед тем, как отправиться красить сарай.

Палакон по-прежнему не сводит с меня глаз. Я протягиваю ему зубочистку со вкусом корицы.

— Учились ли вы в Кэмденском колледже в Нью-Хемпшире в период с 1982 по 1988 год? — спрашивает он тихо.

Глянув на Палакона, я удивленно отвечаю:

— Я полгода был в академке. А точнее — все четыре года.

— Первый раз вы взяли отпуск осенью 1985-го? — спрашивает Палакон.

— Возможно, — пожимаю плечами я.

— Были ли вы знакомы с Джейми Филдс во время учебы в колледже?

Я вздыхаю, хлопаю ладонью по столу:

— Послушай, чувак, если у тебя нет фотографии, то я вряд ли что-нибудь вспомню — по нолям, врубился?

— Разумеется, мистер Вард, — говорит Палакон, открывая папку, которая лежит рядом с ним. — Я принес фотографии.

Он протягивает мне папку. Я не беру ее. Он вежливо кашляет и кладет папку на стол передо мной. Я открываю ее.

На первой серии снимков — девушка, выглядящая как нечто среднее между Патрицией Хартман и Лейлани Бишоп, которая идет по подиуму, а за спиной у нее смутно виднеются буквы DKNY затем фотографии, на которых она вместе с Наоми Кэмпбелл, на других — с Ники Тейлор, еще на одной она пьет мартини с Лиз Тилберис, несколько снимков, на которых она лежит на кушетке в помещении, похожем на студию в «Industria», пара фотографий, на которых она гуляет с маленькой собачкой в Вест-Виллидж, и еще одна, которая выглядит так, словно ее сняли через телеобъектив: на ней все та же девушка идет через лужайку в Кэмдене к тому месту, где она круто обрывается в долину, — студенты, страдающие головокружением, прозвали ее Концом Света.

На второй серии снимков она внезапно появляется то на фоне Берлингтонской аркады в Лондоне, то на Грик-стрит в Сохо, то перед терминалом American Airlines в Хитроу. На третьей серии, вырезанной из какого-то иллюстрированного журнала, она находится в компании, состоящей из меня, Майкла Бергина и Маркуса Шенкенберга, и мы демонстрируем пляжную моду, вдохновленную стилем шестидесятых. Я делаю вид, что собираюсь прыгнуть в бассейн прямо в белых брюках и майке Nautica, а она смотрит мрачно мимо меня куда-то назад; затем мы трое дурачимся с хула-хупами, затем танцуем в патио. Еще на одном снимке я лежу на плотике посреди бассейна и пускаю струи воды, в то время как она стоит на краю и делает мне знаки, чтобы я подплывал поближе. Поскольку этого снимка я вообще не помню, я начинаю закрывать папку, чтобы не видеть больше эти фотографии, потому что мне кажется, что на них вовсе не я, а кто-то другой.

— Это помогло освежить вашу память? — спрашивает Палакон.

— Ни фига себе, это еще до татуировки! — говорю я со вздохом, потому что перед тем, как закрыть папку, я успел заметить мой бицепс, лежащий на шее у Майкла. — Господи боже, это наверняка было еще в том году, когда все как один носили Levi's с рваными коленками!

— Вполне, гмм, возможно, — говорит несколько смущенно Палакон.

— Это не та девушка, что записала меня в движение «Феминистки за права животных»? — спрашиваю я. — Ну, ФПЖ?

— Гмм… эээ… — мычит Палакон, листая папку. — Она… эээ… участвовала в движении за легализацию марихуаны. Это вам поможет?

— Не вполне, зайка. — Я вновь открываю папку. — Это не та девушка, с которой я познакомился на сорокалетии Спироса Ниархоса?

— Нет.

— А ты откуда знаешь?

— Мы… я знаю, что вы не встречали Джейми Филдс на сорокалетии Спироса Ниархоса. — Палакон закрывает глаза и трет переносицу. — Сосредоточьтесь, мистер Вард.

Я молча смотрю на него и решаю зайти с другого боку. Я наклоняюсь к Палакону, а он, в свою очередь, наклоняется с надеждой ко мне.

— Я хочу техно, техно, техно, — скандирую я, внезапно заметив наполовину съеденный салат из цыпленка по-восточному на тарелке с лицом Анны Винтур, стоящий на краю стола.

— Я… не заказывал этого, — удивленно говорит Палакон, а затем, глядя на тарелку, спрашивает: — Кто это?

— Это Анна Винтур.

— Нет, — говорит он, вытягивая шею. — Это не она.

Я отодвигаю в сторону рисовую лапшу и крошечный кусочек мандарина, чтобы рассмотреть целиком все лицо sans темных очков.

— Ах да, вы правы.

— Модное местечко, — зеваю я.

Официантка проходит мимо. Я свистом подзываю ее.

— Эй, солнышко, принеси-ка мне пиво.

Она кивает и уходит. Я смотрю ей вслед, и в моей голове только два слова — «Ничего себе».

— Разве у вас нет показа в шесть? — спрашивает Палакон.

— Я — модель. У меня капризы. Но капризы — это круто. А я крут. — Внезапно до меня кое-что доходит. — Постой-ка, это что, допрос? Боже, да я уже давно не нюхаю, наверное, неделю, а то и несколько.

— Мистер Вард, — говорит Палакон, и видно, что его терпение вот-вот лопнет. — Предположительно, у вас с этой девушкой был роман.

— У меня был роман с Эшли Филдс?

— Ее имя Джейми Филдс, и у вас действительно был с ней роман.

— Слушай, чувак, мне все это по барабану, — заявляю я. — Я думал, ты диджей.

— Джейми Филдс пропала три недели назад в Лондоне во время съемок независимого кинофильма. Последний раз ее видели в магазине Armani на Слоун-стрит и в кинотеатре «L'Odeon» на Риджент-стрит, — вздыхает Палакон, листая папку. — С тех пор как она ушла со съемочной площадки, никто о ней больше ничего не слышал.

— Может, ей не понравился сценарий? — пожимаю я плечами. — Может, ей показалось, что ее героиня недостаточно часто присутствует в кадре? Такое случается сплошь и рядом, чувак.

— А вы, — Палакон растерянно заглядывает в папку, — откуда знаете?

— Продолжай, о крутейший, — роняю я небрежно.

— Некоторым лицам очень бы хотелось, чтобы ее удалось разыскать, — говорит Палакон. — Эти лица хотели бы, чтобы ее доставили обратно в Америку.

— Я полагаю, что речь идет об ее агенте и коллегах?

В ту же секунду, когда я произношу эти слова, Палакон немедленно расслабляется, словно только сейчас до него что-то дошло, после чего его лицо, впервые с момента нашей встречи, расплывается в широкой улыбке, и он говорит:

— Да, конечно. Речь идет именно о них.

— Зашибись.

— Есть неподтвержденные данные, что ее видели в Бристоле, но это было десять дней назад, — говорит Палакон. — Точнее об ее местонахождении мы ничего не знаем.

— Зайка? — Я вновь наклоняюсь к Палакону.

— Да? — Он тоже наклоняется ко мне.

— Сразу было непросто понять, о чем тут речь, — спокойно сообщаю я.

— Ясно.

— Итак, она МПА?

— Простите?

— Модель, подавшаяся в актрисы.

— Очевидно, так.

Бесконечная череда моделей скользит плавной походкой по подиуму, на гигантском экране, расположенном за Триумфальной аркой. Пару раз мелькает даже Хлое.

— Ты видел меня на обложке журнала «Youth Quake»? — спрашиваю я настороженно.

— Эээ… да, — почему-то создается такое ощущение, что Палакону нелегко было признаться в этом.

— Зашибись. — Я выдерживаю паузу. — Не дашь взаймы пару сотен долларов?

— Нет.

— Тоже зашибись.

— Это было лишнее, — бормочет он себе под нос. — Совершенно лишнее.

— Что ты хочешь этим сказать? Что я тупица? Что я засранец? Что у меня не все дома?

— Нет, мистер Вард, — вздыхает Палакон. — Это не означает ничего из вышеперечисленного.

— Послушайте, вы выбрали не того парня, — говорю я, вставая. — Я в эти игры не играю. Я вас умоляю.

Палакон смотрит на меня как-то сонно и безо всякого выражения говорит:

— Если вы найдете ее, мы дадим вам триста тысяч долларов.

Без колебаний я немедленно сажусь обратно на место.

— Плюс возмещение дорожных расходов, — добавляет он.

— А почему… именно я, чувак? — спрашиваю я.

— Потому что она вас любила, мистер Вард, — так громко, что я даже пугаюсь, заявляет Палакон. — По крайней мере такой вывод можно сделать из ее дневника за 1986 год.

— А где… вы его нашли?

— Его показали нам ее родители.

— О Боже, — цежу я, — что же они ко мне-то не заявились? Ты что, у них на побегушках? Чувак, да это было в прошлом десятилетии!

— В сущности, — краснея, сообщает мне Палакон, — я пришел сюда, мистер Вард, всего лишь для того, чтобы сделать вам предложение. Триста тысяч долларов за то, чтобы найти Джейми Филдс и доставить ее в Штаты. Вот и все. Вы для этой девушки много значили, независимо от того, помните ли вы это или нет. Нам показалось, что вы сумеете… склонить ее.

Немного подумав, я спрашиваю:

— Как вы нашли меня?

Без малейшей запинки Палакон отвечает:

— Ваш брат подсказал, где вас искать.

— У меня нет брата, приятель.

— Я знаю, — говорит Палакон. — Небольшая проверка. Впрочем, я уже вам доверяю.

Я изучаю ногти Палакона — розовые, чистые и ухоженные. Официант закатывает тележку с авокадо на кухню. Показы осенних коллекций, закольцованные, беспрерывно повторяются на экране.

— Ладно, — говорю я, — но диджей-то мне по-прежнему нужен.

— Я могу это устроить. — Как?

— Точнее говоря, я уже это сделал.

Он достает мобильный телефон и вручает его мне. Я смотрю на него в упор.

— Почему бы вам не позвонить вашим коллегам в клуб?

— Эээ… действительно, почему?

— Сделайте это, мистер Вард. Прошу вас, — говорит Палакон. — Вы можете опоздать.

Я поднимаю крышку мобильного телефона и набираю номер клуба. Трубку снимает Джей Ди.

— Это… я, — говорю я почему-то испуганно.

— Виктор, — говорит Джей Ди запыхавшимся голосом, — где ты?

— «Fashion Cafй».

— Немедленно вали оттуда.

— Почему?

— Мы раздобыли на вечер Джуниора Васкеса! — вопит он.

— Каким образом? — спрашиваю я, не сводя взгляда с лица Палакона. — Как… вам это удалось?

— Менеджер Джуниора позвонил Дамьену и сказал, что Джуниор хочет работать у нас.

Я отключаю телефон и подчеркнуто медленно кладу его на стол. Затем я внимательно изучаю физиономию Палакона, обдумывая целую уйму разных вещей, а затем спрашиваю:

— Ты можешь сделать так, чтобы мне дали роль в «Коматозниках 2»?

— Мы можем поговорить об этом позже, мистер Джонсон.

— А также роль в любом фильме, где бы я мог сыграть неоперившегося американского юнца, путешествующего по Европе.

— Вы рассмотрите наше предложение? — спрашивает Палакон.

— Ты, кстати, мне никаких факсов не посылал?

— Каких факсов? — удивляется Палакон, складывая папку с фотографиями в тонкий черный портфель. — Что в них говорилось?

— «Я знаю, кто ты и что ты делаешь».

— Я и так знаю, кто вы, мистер Джонсон, и что вы делаете, — говорит он, захлопывая портфель.

— Ни фига себе! Так кто же ты такой? Сыщик, что ли? — спрашиваю я.

— Если хотите, то да, — вздыхает он.

— Послушай, — я смотрю на свои часы, — я, пожалуй, вернусь к этому, эээ, разговору. Такую кучу бабок нельзя просто так проигнорировать.

— Я рассчитывал, что вы дадите мне ответ прямо сейчас.

Я гляжу на него в недоумении.

— Ты и вправду хочешь, чтобы я поехал в Лондон и искал там какую-то девушку, с которой у меня якобы был роман, но которую я при этом абсолютно не помню?

— Значит, вы меня правильно поняли, — говорит Палакон с видимым облегчением. — Какое-то время мне казалось, что вы не совсем понимаете, о чем идет речь.

Впав внезапно в задумчивость, я гляжу Палакону прямо в глаза и ласково говорю:

— Ты очень похож на одного из тех парней, что едят свои засохшие болячки. Ты знаешь об этом? Что ты похож на такого парня?

— Меня много в чем обвиняли, мистер Вард, но вот в том, что я ем собственные болячки, — ни разу в жизни.

— Черт побери, все когда-то случается в жизни в первый раз, приятель, — вздыхаю я, резко вставая из-за стола.

Палакон продолжает смотреть на меня, отчего мне становится как-то не по себе, и я чувствую себя так неуютно, как ни разу в жизни не чувствовал до этого.

— Эй, посмотри! Там Рикки Лэйк обнимает уличного мальчишку! — восклицаю я, показывая на висящий над головой у Палакона монитор.

Палакон поворачивает голову.

— Ха-ха — а вот ты и поймался! — говорю я и двигаю к выходу.

Палакон встает из-за стола:

— Мистер Вард!

— Не волнуйся! — кричу я ему уже с другой стороны зала. — У меня есть твоя визитка!

— Мистер Вард, я…

— Я поговорю с тобой позже, чувак. Мир тебе. Ресторан по-прежнему пустынен. Я не вижу нигде ни Бьяны, ни Жасмин, ни официантки, которой я заказал пиво. Когда я подхожу к мопеду, я обнаруживаю, что кто-то прикрепил к его ручке огромный факс, на котором написано: «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, И Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛ». Я хватаю его и лечу обратно в зал, чтобы показать Палакону, но того уже и след простыл.

<p>13</p>

Показ проходит в Брайант-парке, хотя первоначально предполагалось, что он состоится в заброшенной синагоге на Норфолк-стрит, но Тодд запаниковал, когда узнал, что там обитают привидения двух враждовавших между собой ребе и еще призрак гигантского летающего кныша[78], и вот я подкатываю к черному ходу, а Сорок Вторая улица битком набита телевизионными фургонами, спутниковыми антеннами, лимузинами и черными седанами, фотографы, выстроившись в шеренгу, выкрикивают мое имя, а я взмахиваю своим пропуском под носом у охранников. За баррикадами толпа подростков громко скандирует: «Мадонна! Мадонна!», хотя Мадонна сегодня вовсе не ожидается, потому что она слишком занята очередным судебным процессом, но Гай из Maverick Records обещал появиться, так же как и Эльза Кленч, а съемочная группа CNN расспрашивает студентов факультета информационных технологий о том, кто их любимый дизайнер, и всего лишь час назад было принято решение о том, что показ будет сокращен, потому что придет на пятьсот человек больше зрителей, чем ожидалось, и нужно срочно организовать триста дополнительных стоячих мест. На улицу были выставлены видеомониторы для тех, кто вообще не сможет попасть внутрь. Поскольку в шоу вложено 350.000$, нужно, чтобы его смогли увидеть все.

Предварительный показ за кулисами — это ряды вешалок с одеждой, к которой приклеены клейкой лентой листки с инструкциями и поляроидные снимки комплектов одежды, столы, заваленные париками, сотни людей, посылающие друг другу пламенные воздушные поцелуи, сотни дымящихся сигарет, бегающие повсюду голые девушки, на которых никто не обращает внимания. Огромный плакат, повешенный над сценой, возвещает «СДЕЛАЙ ЭТО» огромными черными буквами, а на заднем плане оглушительно громко играет трек из Kids. Ходят слухи о том, что куда-то пропали две модели, то ли потому, что они опаздывают с другого показа, то ли потому, что их изнасиловали какие-то сомнительные новые знакомые прямо в лимузине, застрявшем в пробке на Лексингтон, но наверняка никому ничего не известно.

— Сегодняшний день проходит под лозунгом «тянем-потянем», верно? — напускается с ходу на меня Пол, директор показа. — Мне этот лозунг не по вкусу!

— Можно подумать мне, — отвечаю я, подражая Алисии Сильверстоун в «Нецелованной».

— Ладно — пять минут до первого выхода, — кричит Кевин, продюсер из Гастингса, Миннесота.

Тодд мечется повсюду в лихорадочном возбуждении, умудряясь при этом каким-то образом успокаивать дрожащих, испуганных, парализованных страхом моделей одним поцелуем. Я тоже целую Хлое, глаза которой густо накрашены; она окружена со всех сторон висящей на плечиках одеждой и выглядит в точности так, как должен выглядеть человек, большую часть дня снимавшийся в рекламе японского прохладительного напитка, но я говорю ей, что она выглядит «совсем как куколка», что, впрочем, тоже правда. Она жалуется на мозоли и демонстрирует коричневые бумажные педикюрные сандалии у себя на ногах, в то время как Кевин Оквин, опоясанный прозрачным пластмассовым поясом с кармашками для инструментов и облаченный в оранжевый гофрированный батник от Gaultier, припудривает ее декольте и намазывает блеском ее губы. Орландо Пита уже закончил работать с волосами девушек, и мы в этом сезоне явно предпочитаем легкую недосказанность и жемчужно-пастельные тона теней с акцентом на верхние веки и только с легким подчеркиванием нижних. Кто-то наклеивает татуировку на мою левую грудную мышцу, а я за это время выкуриваю сигарету, заглатываю пару «Twizzlers», которые запиваю «Snapple», протянутым мне ассистентом, пока кто-то тщательно осматривает мой пупок, заинтересовавший его по плохо понятной причине, а еще кто-то снимает это событие на видеокамеру — такова хроника наших дней.

Показывать новую линию Тодда, вдохновленную столкновением мотивов панка, новой волны и Азии с эстетикой Ист-Виллиджа, будут сегодня Кейт Мосс в паре с Марки Марком, Дэвид Боулс с Бернадетт Питерс, Джейсон Пристли с Анджанетт, Адам Клейтон с Наоми Кэмпбелл, Кайл Маклахлан с Линдой Евангелистой, Кристиан Слейтер с Кристи Терлингтон, не так давно похудевший Саймон Ле Бон с Ясмин Ле Бон, Кирсти Хьюм с Донованом Личем плюс сборная новых моделей — Шалом Харлоу (в паре с гребаным Бакстером Пристли!), Стелла Теннант, Амбер Валетта — вместе с моделями постарше, включая Хлое, Кирстен Макменами, Беверли Пил, Патрицию Хартман, Еву Херцигову, в компании неизбежных в этом случае моделей-мужчин: Скотта Бенуа, Рика Дина, Крейга Палмера, Маркуса Шенкенберга, Никитаса, Тайсона. Будет продемонстрировано сто восемьдесят комплектов одежды. Мой первый выход — черные плавки и черная футболка. Вторая — с голым торсом. Третья — слаксы и майка. Четвертая — шорты и майка. Но смотреть-то все, разумеется, будут на Хлое, так что все это не имеет особого значения. Тодд громко дает всем последнее наставление перед показом: «Улыбайтесь шире и гордитесь тем, кто вы такие».

Во время первого выхода Хлое и я движемся навстречу тысячам объективов-трансфокаторов, которые, завидев нас, приходят в безумное волнение. Под прожекторами телевизионщиков модели скользят одна за другой, безупречно покачивая бедрами. Бедра Хлое тоже покачиваются, она виляет ягодицами, исполняя идеальный пируэт в конце дорожки, и наши взгляды встречаются в нужный момент, придавая правдоподобие всему происходящему. Среди зрителей я вижу Анну Винтур, Кэрри Донован, Холли Брубах, Катрин Денев, Фэй Данауэй, Барри Диллера, Дэвида Геффена, Яна Шрагера, Питера Галлахера, Вима Вендерса, Андре Леона Телли, Брэда Питта, Полли Мелон, Кэла Руттенстейна, Катю Сассун, Карре Отис, РуПола, Фран Лебовитц, Вайнону Райдер (которая не аплодирует нам, когда мы проходим мимо), Рене Руссо, Сильвестра Сталлоне, Патрика Маккарти, Шэрон Стоун, Джеймса Трумэна, Ферн Маллис. Показ проводится под музыку Sonic Youth, Cypress Hill, Go-Go's, Stone Temple Pilots, Swing Out Sister, Дионн Уорвик, Psychic TV и Wu-Tang Clan. После финального выхода с Хлое я слегка отхожу в сторону, и Тодд обнимает ее за талию, затем они оба кланяются, затем она отходит в сторону и аплодирует ему, и я усилием воли подавляю в себе желание встать рядом с ней, а затем все вскакивают на подиум и спешат за кулисы на послепоказную вечеринку, которую устраивает Уилл Реган.

За кулисами: «Entertainment Tonight», «MTV News», Эй-Джи Хаммер с VH1, The McLaughlin Group, «Fashion File» и еще с десяток съемочных групп с других каналов протискиваются под навесами, где и без того все так плотно забито людьми, что никто не в состоянии перемещаться, микрофоны свисают над толпой с длинных шестов. Длинный стол весь уставлен белыми розами, мартини, «Skyy», бутылками «Moet», креветками с сыром, нанизанными на шпажки, хот-догами и вазами с гигантской клубникой. Приглушенно звучат старые записи В-52, которые сменяет Happy Mondays, за которым следует Pet Shop Boys. Борис Бейне и Мики Хардт танцуют под музыку. Стилисты, гримеры, трансвеститы среднего пошиба, президенты правления универсальных магазинов, флористы, покупатели из Лондона, Азии и Европы носятся по залу, увертываясь от детишек Сьюзен Сэрендон. Спайк Ли появляется в компании Джулиана Шнабеля, Ясмин Гаури Надедже, Эл Эл Кул Джея, Изабеллы Росселлини и Ричарда Тайлера.

Я пытаюсь найти в зале вице-президента отдела кастинга и новых талантов Sony, но толпа владельцев бутиков и армия совладельцев и редакторов журналов в окружении роя из тысяч камер и микрофонов, толкающаяся под навесами, отпихивает меня в угол для неприкаянных мужчин-моделей и бойфрендов моделей-женщин — часть из них уже зашнуровывает свои ролики, но тут Дэвид Аркетт и Билли Болдуин знакомят меня с поваром Блэйна Трампа, Деке Хайлоном. Маленький анклав, состоящий из Майкла Гросса, Линды Вакнер, Дугласа Кива, Орибе и Джин Бекер, болтает о том, что они собираются пойти сегодня вечером на открытие клуба, но взвешивают последствия неизбежного отсутствия на званом ужине, организованном Vogue. Я стреляю «Мальборо» у Дрю Бэрримор.

Затем Джейсон Каннер и Дэвид, владелец модельного агентства Boss, в один голос рассказывают, как они чудненько провели время со мной в «Pravda» вчера вечером, в ответ на что я просто пожимаю плечами и начинаю пробиваться к гримерному столику Хлое, по пути разминувшись с Дамьеном, держащим в одной руке сигару, а в другой — Элисон Пул, которая, не снимая темных очков, позирует фотографам. Пока Майк Уоллис берет у Хлое интервью, я залезаю в ее сумочку и пролистываю записную книжку, ища адрес Лорен Хайнд, нахожу его, затем беру 150$, и, когда Табита Сорен спрашивает меня, что я думаю о надвигающихся выборах, я делаю ей «знак мира» и говорю: «С каждым днем мое смятенье возрастает»[79], а затем направляюсь к Хлое, которая, обливаясь потом, прикладывает фужер с шампанским к голове, и я целую ее в щечку и говорю, что заскочу к ней домой около восьми. Затем я двигаю к выходу, где ошивается толпа охранников, передающих с рук на руки друг другу чьего-то «бишон фриз»[80], кокетливо глазеющего по сторонам, и хотя кругом сотни фотографов, ни один из которых не упустил бы подобного сюжета, народу в комнате так много, что фотографам просто не удается сюда пробиться. Кто-то говорит, что Мика, возможно, сейчас находится в «Canyon Ranch», а Тодда уже не видно в толпе желающих поздравить его с показом, и по этому поводу мне в голову приходит мысль, что люди, вероятно, не такие уж и плохие существа.

<p>12</p>

Я подъезжаю к квартире Лорен, расположенной в «Silk Building» прямо над «Tower Records», где я, собственно говоря, и повстречал ее сегодня днем, и, когда я закатываю «веспу» в подъезд, подросток-привратник в прикольной рубашке неохотно снимает телефонную трубку, одновременно отвешивая приветственный кивок Расселу Симмонсу, который, проскользнув мимо меня, выходит на Четвертую.

— Привет, — машу я ему рукой. — Меня зовут Дамьен, я приехал в гости к Лорен Хайнд.

— Эээ… Дамьен, а фамилия?

— Дамьен… Хирст.

Пауза.

— Дамьен Хирст?

— Но ты скажи ей просто — Дамьен. — Пауза. — Лорен знает меня просто как Дамьена. — Привратник тупо смотрит на меня. — Дамьен, — повторяю я, надеясь ускорить этим процесс. — Просто… Дамьен.

Привратник нажимает на кнопку квартиры Лорен.

— Здесь Дамьен пришел.

Я протягиваю руку и трогаю воротник его рубашки, пытаясь догадаться, где он ее раздобыл.

— Что это еще за дела? — спрашиваю я. — Последний писк дворовой моды?

Он отталкивает мою руку и становится в позу каратиста. Следует пауза, в течение которой я не свожу с него глаз.

— Ладно, — говорит привратник, вешая трубку телефона. — Она говорит, что дверь открыта. Идите давайте.

— Могу я оставить мопед здесь, чувак?

— Его может не оказаться на месте к вашему возвращению.

Я выдерживаю паузу.

— Ни фига себе дела, чувак! — затем закатываю мопед в лифт и кричу привратнику на прощание: — Акуна матата!

Рассматривая свои ногти, я думаю о репортерше из «Details», о ситуации с крутонами, о разговоре, который у меня однажды состоялся на подъемнике где-то на лыжном курорте, — настолько ни о чем, что я сейчас и вспомнить не могу его содержание. Двери лифта открываются, и я оставляю мопед на площадке перед самым входом в квартиру Лорен. Внутри — все белое, складная ширма работы Имза[81], столик в виде доски для серфинга — его же, розы, виденные мной в кабинете Дамьена, лежат на гигантском пьедестале работы Сааринена, окруженном шестью креслами в виде тюльпанов. MTV с выключенным звуком на гигантском экране в гостиной: повтор сегодняшних показов, Хлое на подиуме, Чандра Норт, другие модели. Откуда-то доносятся звуки аббовской песни «Knowing Me, Knowing You».

Лорен выходит из ванной в длинном белом халате, полотенце намотано на голову, затем она поднимает глаза и видит, что я стою посреди и спрашиваю: «Что тут за дела, зайка?», она тихо вскрикивает и пятится назад, но затем берет себя в руки и, сложив руки на груди и поджав губы, пронизывает меня ледяным взглядом — модель женского поведения, с которой я неплохо знаком.

— Как насчет того, чтобы потрудиться скрыть свою досаду и предложить мне бутылочку «Snapple»? — спрашиваю наконец я.

— Что ты делаешь здесь?

— Только не нервничай.

Она подходит к письменному столу, заваленному модными журналами, включает хрустальный торшер, роется в сумочке Prada и закуривает «Мальборо медиум».

— Немедленно убирайся отсюда.

— Эй, зайка, неужели мы даже минутку поболтать не сможем?

— Виктор, уходи! — настойчиво повторяет она, а затем хмурится. — Поболтать?

— Я покину помещение только после того, как мы побеседуем.

Она обдумывает эту фразу, морщится и затем заставляет себя поспешно спросить:

— Ладно. Как прошел показ у Тодда Олдема?

— Очень мажорно, — отвечаю я, расхаживая по комнате. — Поболтали с Эльзой Кленч. Все как обычно.

— Как поживает Эльза? спрашивает она, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

— Мы с Эльзой оба Козероги, так что прекрасно ладим друг с другом, — говорю я. — Здесь действительно так холодно, или это мне просто кажется?

— А в остальных отношениях?

— Ну, это было такое… эээ… ну, ах да… серьезное событие.

— Серьезное? — переспрашивает Лорен с некоторым сомнением.

— Одежда — это очень серьезно, зайка.

— Разумеется, ей так удобно протирать мебель, Виктор.

— Эй! — восклицаю я. — Выше нос, зайка.

— Виктор, немедленно убирайся отсюда!

— А ты что делала? — спрашиваю я, кружа по комнате и внимательно осматривая квартиру. — Почему тебя не было на показе?

— У меня были съемки для рекламы одного ужасного фильма, в котором я снялась с Беном Чаплином и Руфусом Сивеллом, — шипит она, с трудом сдерживая негодование. — Затем я приняла ванну с пеной и прочитала статью о невозможности истинных чувств в Верхнем Ист-Сайде в журнале «New Yorker». — Она гасит сигарету. — Беседа у нас вышла слегка утомительная, но все же мы немного поболтали. Дверь — вон там, на тот случай, если ты забыл.

Она проходит мимо меня через прихожую, застланную тканым ковром в берберском стиле и окаймленную прислоненными к стене марокканскими вышитыми подушками, и я оказываюсь в ее спальне, где валюсь на кровать, ложусь на спину, опершись о покрывало локтями, а мои ноги едва-едва касаются пола, в то время как Лорен проходит в ванную и начинает протирать полотенцем волосы. Над туалетом у нее за спиной висит плакат какого-то независимого кино, в котором снимался Стив Бушеми. Она так раздражена — хотя, возможно, это просто игра, что мне приходится сказать ей:

— Да перестань ты, я еще не так плох. Могу поспорить, что ты тусуешься с парнями, которые с утра до вечера только и твердят что-нибудь вроде: «А если я все же решусь купить новую „мазерати“? Думаю, у тебя в жизни такого хватает. — Я делаю паузу и добавляю: — Тоже.

Она находит полупустой бокал шампанского около умывальника и допивает его.

— Эй, — спрашиваю я, показывая на плакат в рамке, — ты и в этом кино снималась?

— К несчастью, — бормочет она. — Обрати внимание на то, где он висит.

Затем она закрывает глаза и массирует лоб.

— Ты только что закончила сниматься в новом фильме?

— Да.

Внезапно она начинает рыться в баночках с косметикой Estйe Lauder и Lancфme, берет массажный бальзам на масляной основе «L'Occitane» — Хлое тоже таким пользуется, читает список ингредиентов, ставит баночку на место, оставляет дальнейшие попытки что-либо найти и просто рассматривает себя в зеркале.

— А о чем он? — спрашиваю я так, будто это имеет какое-то значение.

— Ну, что-то вроде «Footloose», — говорит она, делает паузу, а затем добавляет шепотом: — Но только дело происходит на Марсе, — и ждет моей реакции.

Я молча смотрю на нее с кровати, и повисает долгое молчание.

— Это дико круто, зайка.

— Я плакала каждый день во время съемок прямо на площадке.

— Что, с парнем поссорилась?

— Болван.

— А я вот жду со дня на день роли в «Коматозниках 2», — роняю я, потягиваясь.

— Ты хочешь сказать, что мы с тобой в одной лодке, что ли? — спрашивает она.

— Элисон Пул сказала мне, что у тебя дела идут хорошо.

Она делает глоток из бутылки «Evian».

— Скажем так, работа скучная, но высокооплачиваемая.

— Зайка, я чую сердцем, что ты — звезда.

— Ты видел хотя бы один фильм со мной?

Пауза.

— Элисон Пул сказала мне, что ты…

— Я прошу тебя не упоминать имени этой сучки в моей квартире! — кричит она, бросая в меня щеткой.

— Эй, зайка, — говорю я, увернувшись. — Остынь, солнышко, иди ко мне.

— Что? — спрашивает она раздраженно. — Иди куда?

— Иди сюда, — мурлыкаю я, глядя прямо на нее и похлопывая ладонью по подушке. — Иди сюда.

Она смотрит на мое тело, распростертое на кровати. Рубашка вылезла из-под ремня, обнажив нижнюю часть моего брюшного пресса, ноги слегка раскинуты в стороны. Пиджак я снял еще раньше, пока ходил по квартире.

— Виктор?

— Да, — шепчу я.

— Что для тебя значит Хлое?

— Иди сюда, — шепчу я.

— То, что ты красавчик, еще не означает, что ты можешь позволять себе… — она запинается, подыскивая слова, — больше, чем другие.

— Я знаю, зайка. Это круто.

Я сажусь, продолжая не сводить с нее глаз. Она делает шаг ко мне.

— Давай, — говорю я. — Правильно.

— Что ты хочешь, Виктор?

— Я хочу, чтобы ты пришла ко мне.

— Что ты о себе возомнил? — спрашивает она, внезапно отступая назад. — Считаешь, что тебе положены дополнительные льготы за твою девичью красу?

— Эй, я — крутой перец, — пожимаю я плечами. — Попробуй кусни.

По ее лицу пробегает тень улыбки, которая говорит о том, что скорее всего она готова на все. Пришло время расслабиться и попробовать сменить подход. Я окончательно вытаскиваю полы рубашки из джинсов, чтобы мой брюшной пресс предстал ее глазам целиком, и раскидываю ноги еще шире, чтобы отчетливо выделялась выпуклость в области ширинки. Я предлагаю ей «Mentos».

— Ты выглядишь так, как будто у тебя все в жизни ладится, — говорю я. — Как тебе удается держать себя в такой отменной форме, куколка?

— Ничего не ем, — отвечает она тихо.

— Ты придешь сегодня вечером в клуб? — спрашиваю я.

— В «Copacabana»? Куда ты обязан сходить, если приехал в Гавану?[82] — спрашивает она, хлопая в ладоши и изумленно хлопая ресницами в поддельном восторге.

Эй, сестренка, не надо меня злить, — говорю я, подделываясь под интонации черного рэппера.

— Где сейчас Хлое, Виктор? — спрашивает она, приближаясь ко мне.

— Кто был твоим последним серьезным увлечением, зайка?

— Бывший биржевой спекулянт, которого я повстречала на семинаре начинающих сценаристов, а потом еще Гейвин Россдэйл[83], — говорит она. — Ах да — и еще Адам Сандлер в течение трех дней.

Черт! — хлопаю я себя по лбу. — Только теперь я знаю, кто ты такая. Только теперь я все вспомнил.

Она слегка улыбается, и взгляд ее теплеет.

— А у тебя кто сейчас есть? — Пауза. — Я имею в виду кроме Элисон Пул.

— Эй, мне показалось, что это имя под запретом у тебя дома.

— Нет, почему же, но произносить вслух его может только тот, кто владеет куклой-вуду этой сучки, в голову которой воткнуто не менее пятисот булавок, а в задницу забит батончик «Snickers XL», — говорит она. — Итак, с кем ты встречаешься, Виктор? Просто скажи мне. Достаточно имени.

— Четверо хотят меня полюбить, двое хотят меня погубить и одна говорит, что она мой друг.[84]

Она улыбается снова, стоя уже рядом с кроватью.

— Можно спросить тебя кое о чем? — спрашиваю я.

— Рискни.

— Психовать не будешь?

— Зависит.

— Тогда обещай, что воспримешь мой вопрос… эээ… в определенном контексте.

— Что?

— Дело в том, что… — я останавливаюсь, делаю глубокий вздох, издаю смешок.

— Дело в том, что?

Стараясь говорить как можно более серьезно, я четко выговариваю:

— Я хочу вылизать тебя прямо сейчас.

Массируя свой член сквозь джинсы и глядя Лорен прямо в глаза, я продолжаю:

— Обещаю, что не потребую ничего больше. Просто мне ужасно хочется вылизать твою киску прямо сейчас. — Я делаю паузу и, изображая робость, переспрашиваю: — Можно?

Она делает глубокий вздох, но остается на месте.

— Ты будешь жаловаться на мое поведение? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда иди сюда.

Ее глаза скользят по моему телу.

— Иди сюда, — повторяю я.

Она стоит неподвижно, словно решает, как ей поступить.

— Что тебя мучает? Какая дилемма? — спрашиваю я.

— Виктор, — вздыхает она, — я не могу.

— Почему? — удивляюсь я. — Иди сюда.

— Потому что… ты выглядишь так, словно с луны свалился или что-нибудь в этом роде, — говорит она. — И потом… я совсем тебя не знаю.

— Да, зайка, к тебе просто так не подкатишь…

В этот момент она внезапно сбрасывает халат.

— Пожалуй, самое время закончить этот бессмысленный разговор, — говорю я.

Она склоняется надо мной, опрокидывает меня на кровать, усаживается ко мне на живот. Я ввожу в ее влагалище сначала один палец, затем второй, в то время как она своими пальцами ласкает клитор, и тогда я приподнимаюсь и начинаю сосать и лизать ее груди. Я вынимаю свои пальцы из ее влагалища и кладу их к себе в рот, говоря при этом, как дико мне хочется полизать ее киску, а затем легко опрокидываю Лорен на спину, развожу ее ноги в стороны и запрокидываю их так, что все ее складки раскрываются мне навстречу, и я начинаю двигать пальцами в ее влагалище, одновременно вылизывая и посасывая ее клитор. Затем я смачиваю собственной слюной другой мой палец и проскальзываю им между ее бедер ниже, пока он не касается ее другой дырочки и не начинает легко массировать ее. У меня уже колом стоит, я стаскиваю джинсы до коленей, задираю зад повыше и начинаю возбуждать себя, продолжая лизать Лорен, но тут она притягивает меня к себе на грудь, заставляя меня сосать ее соски, а я, по-прежнему массируя свой член, поднимаюсь еще выше, и мы начинаем жадно целоваться, и тогда она хватает мой член и начинает водить его головкой по своим набухшим складкам, пока он не проскальзывает к ней внутрь безо всяких усилий, и она начинает яростно двигаться подо мной, и я отвечаю ударом на каждый ее удар, и она кончает, но тут раздается жужжание интеркома, и голос привратника сообщает: «Лорен, к вам направляется Дамьен Росс», — и мы оба застываем как громом пораженные.

— Блин!

Лорен вскакивает, хватает халат с пола и бежит по коридору, крича мне на ходу:

— Одевайся быстрее, сюда идет Дамьен!

— Мы попали, зайка!

В панике я пытаюсь сесть, но, неверно определив свое положение в кровати, падаю на пол. Там я моментально хватаю трусы и поспешно запихиваю свой все еще налитый кровью и влажный, слегка болезненный любовный мускул внутрь нижнего белья СК.

— Он явился раньше времени! — кричит Лорен, вбегая обратно в комнату. — Черт!

— Раньше какого времени? — спрашиваю я.

Когда я поворачиваюсь к ней, она — уже в шкафу, где роется в залежах платьев и свитеров, пока не извлекает на свет божий черную дамскую шляпку — очень прикольную, с маленьким красным цветочком, вышитым на тулье, — и изучает ее несколько наносекунд перед тем, как швырнуть ее мне.

— Лови!

— Чего? — удивляюсь я. — По-твоему, я должен надеть это для маскировки?

— Скажи ему, что ты пришел, чтобы взять эту шляпку для Хлое, — говорит она. — И вытри лицо.

— Лорен, зайка, — говорю я, — остынь.

— Ты не должен был приходить сюда, — говорит Лорен и вновь направляется в сторону прихожей. — Я была полной дурой, что сразу не выставила тебя за дверь.

— Мне казалось, что нам было неплохо вместе, — говорю я, идя за нею следом.

— Но мы не должны были этого делать! — вскрикивает она, а затем повторяет шепотом: — Мы не должны были этого делать.

— Эй, не повторяй это так часто!

— Давай будем честными перед самими собой и назовем это минутной слабостью, — говорит она. — Ты не должен был приходить сюда.

— Зайка, я уже это запомнил — не надо быть такой назойливой.

Я следую за ней в гостиную и нахожу там подходящее место, чтобы принять непринужденную позу.

— Нет, встань здесь! — распоряжается Лорен, затягивая поясок на халате. — Как будто мы — боже мой! — просто беседуем.

— О'кей, а о чем мы будем беседовать? — спрашиваю я, успокаиваясь. — Как сильно у меня на тебя встает?

— Ну-ка, отдай мне немедленно назад эту чертову шляпку!

— Хлое скорее воронье гнездо на себя напялит, чем вот это.

— Она же твоя девушка, так откуда тебе знать, что ей нравится?

Дамьен входит, держа в руке сигару, со словами:

— Привет, зайка, только не кричи сразу, она незажженная. — Они без малейшего смущения целуются как два голубка у меня на глазах, затем Дамьен приветствует меня кивком головы и небрежным взмахом руки и говорит: — Привет, Виктор!

— Привет, Дамьен! — отзываюсь я и также небрежно машу ему рукой.

— Ты сегодня повсюду, верно?

— Быть повсюду — это у меня в натуре.

— Виктор, — встревает Лорен. — Скажи Хлое, что она может вернуть мне ее в любое время, ладно?

И она вручает мне шляпку.

— Да, конечно, Лорен. Эээ, спасибо. — Я верчу в руках шляпку и старательно ее разглядываю. — Хорошенькая… шляпка.

— Это что? — интересуется Дамьен.

— Шляпка, — разъясняет Лорен.

— Для кого? — спрашивает он.

— Для Хлое, — хором отвечаем мы с Лорен.

— Виктор пришел за ней, — ставит точку Лорен.

— Куда она собирается ее надеть? — спрашивает Дамьен. — С чего такая спешка?

— Сегодня вечером, — отвечаю я. — Она наденет ее сегодня вечером.

Вся наша троица обменивается взглядами, и что-то нехорошее, что-то чересчур понимающее читается в наших глазах, поэтому мы поспешно обращаем взоры обратно на шляпку.

— Сколько мы еще будем разглядывать эту шляпку! — восклицает Лорен. — Я хочу пойти принять душ.

— Зайка, постой, — останавливает ее Дамьен. — Я очень тороплюсь. Нам надо кое о чем поговорить.

— Я думала, что мы уже с тобой все обсудили, — несколько напряженно отвечает Лорен.

— Виктор, — говорит Дамьен, подталкивая Лорен к дверям гостиной, — мы скоро вернемся.

— No problemo[85], ребята!

Я проверяю сообщения на моем автоответчике: Гэйвин Палоне, Эммануэль Беар, кто-то из Бриллштейн-Грей[86], кто-то еще, кому я сказал, что ему очень идет новая бородка. В квартире так холодно, что зуб на зуб не попадает. Все внезапно начинает казаться слегка утомительным, требующим излишних усилий: поднять ложку, допить шампанское из фужера, выдержать взгляд, который намекает тебе на то, что тебе пора, даже притвориться спящим. Такое ощущение, что ты попал в какой-то зал, где полным-полно столиков, за которыми никто не сидит, но выясняется, что все они уже зарезервированы. Я смотрю на часы. Рядом с ними на запястье присоседилось одинокое конфетти, но я так устал, что мне лень стряхнуть его, и я решаю, что мне необходимо подкрепиться сальсой и чипсами, которые стоят на столе.

Дамьен наливает себе рюмку текилы «Patron» и смотрит безнадежно на свою сигару.

— Она мне не позволяет здесь курить. — Молчание. — По крайней мере сигары.

Впервые мне начинает казаться, что Дамьен, в общем-то, довольно хорош собой, и при этом освещении видны даже особо выдающиеся его достоинства — в частности густые, черные и красивые волосы, и я осторожно трогаю свой подбородок, чтобы проверить, есть ли на нем такая же ямка, как у Дамьена.

— Зашибись, — говорю я.

— Виктор, что ты делаешь здесь?

Я показываю на шляпу.

— Да? — спрашивает он. — А на самом деле?

— Слушай, мне сказали, что у нас Джуниор Васкес сегодня будет диджеить, — говорю я, элегантно меняя тему беседы.

Дамьен отзывается устало:

— Здорово, правда?

— А как это случилось?

— Для протокола?

Я киваю.

— Позвонил какой-то импресарио по организации специальных событий, — объясняет Дамьен. — И вот — вуаля!

— Можно, я тебя спрошу? — отваживаюсь вдруг я.

— Что такое?

— Где вы познакомились друг с другом? Я имею в виду — ты и Лорен.

Он глотает текилу, ставит рюмку обратно на стойку и морщится.

— Я познакомился с ней на званом ужине, организованном одними из самых богатых людей мира.

— Кто именно это были?

— Мы не вправе называть их имена.

— А…

— Но ты их знаешь. Для тебя это не стало бы большим сюрпризом.

— Круто.

— Даю подсказку: они только что провели уик-энд на ранчо «Neveriand».

— «Mentos» не хочешь? — спрашиваю я.

— Можно попросить тебя об одной услуге, Виктор?

— Я для тебя на все готов, чувак.

— Прошу тебя, не надо подлизываться.

— Ты о чем?

— Не можешь ли ты пригласить на открытие клуба Лорен? — спрашивает Дамьен. — Иначе она не придет. Или придет, как угрожала, с каким-нибудь гребаным Скитом Ульрихом, или Оливером Мартинесом, или Мики Хардтом, или Даниэлем Дэй-мать-его-так-Льюисом.

— Это будет дико круто, — задумываюсь я. — В смысле если к нам придет Даниэл Дэй-Льюис…

— Эй, — обрывает меня Дамьен. — Думай что говоришь!

— Ах да. Приношу мои извинения.

У Дамьена на лице возле правого уха остались следы от грязевой маски, которую он делал сегодня утром. Я протягиваю руку и легким движением убираю чешуйку.

— Что такое? — спрашивает он, отшатнувшись.

— Грязь? — высказываю я предположение.

Он вздыхает:

— Говно, Виктор. Говно, как и все кругом.

Я выдерживаю паузу.

— У тебя на лице… говно? спрашиваю я. — Ни фига себе, чувак! Интересно, где ты его подцепил?

— Нет. Моя жизнь, Виктор. Вся моя гребаная жизнь. Сплошное говно.

— Почему, дружище? — вопрошаю я. — И когда с тобой эта беда приключилась?

— У меня есть девушка, Виктор, — изрекает Дамьен, глядя на меня в упор.

— Ну да… — я умолкаю в растерянности, — Элисон?

— Нет. Элисон — моя невеста. А моя девушка — Лорен.

— Так вы помолвлены? — восклицаю я излишне эмоционально, а затем излишне эмоционально пытаюсь скрыть свои эмоции. — О, я так и думал, чувак! Я давно уже это предполагал!

Лицо Дамьена каменеет.

— А откуда ты это знаешь? — спрашивает он. — Этого никто не знает.

Пауза, затем почти без усилий, сдавленным голосом, чтобы не выдать своих чувств, я изрекаю:

— Этот город — одна большая деревня, чувак. Дамьен слишком подавлен, чтобы не удовольствоваться этим объяснением. Повисает длинная пауза.

— Ты хочешь сказать, — начинаю я, — что это самая настоящая помолвка — ну, чтобы пожениться?

— А для чего еще нужна помолвка?

— Ну, я не знаю, — бормочу я.

— А когда вы с Лорен успели так сдружиться? — спрашивает он внезапно.

— Да я, Дамьен, ее, можно сказать, почти не знаю, — говорю я и мну в руках шляпку. — Она — подруга Хлое.

— Она сказала, что ходила в колледж вместе с тобой, — бормочет он. — Она сказала, что — прошу тебя, пойми меня правильно — большего засранца, чем ты, во всем колледже не было.

— Я понял тебя правильно.

— Похоже, с самооценкой у тебя сегодня полный порядок, а?

— Забавно — а я-то думал, что она ходила в колледж вместе с тобой, чувак, — и я издаю не очень убедительный смешок и отвешиваю кивок в его сторону, наполовину прикрыв глаза. — Так значит, ребята, вы не ходили вместе в один к-к-оледж?

— Виктор, у меня сегодня такая мигрень, что врагу не пожелаешь, так что я прошу тебя, не надо. — Он закрывает глаза, протягивает руку за бутылкой текилы, но останавливается на полпути. — Ну так что? Сделаешь это для меня? Пригласишь ее?

— А как же… Хлое?

— Пригласите Лорен прийти вместе с вами обоими. — Тут начинает пищать его пейджер. Дамьен проверяет его. — Блин, это Элисон, мне надо бежать. Попрощайся за меня с Лорен. Увидимся в клубе.

— Сегодня решающий бой, — говорю я.

— Все будет путем, — отзывается он. — Думаю, пройдет как по маслу.

— До встречи, чувак.

Дамьен протягивает мне руку. Я автоматически жму ее. Затем он уходит.

Я стою в гостиной и не сразу замечаю, что Лорен стоит в двери и смотрит на меня.

— Я все слышала, — говорит она тихо.

— Возможно, ты слышала больше, чем я, — бормочу я.

— Ты знал, что они помолвлены?

— Нет, — говорю я. — Не знал.

— Ну что ж, придется мне идти с вами, ребята.

— Я не против, — говорю я.

— Я знаю, что ты не против.

— Лорен…

— Я бы на твоем месте не стала так переживать по этому поводу. В любом случае Дамьен считает, что ты пидор.

— Пидор в прямом смысле или в переносном?

— Думаю, для Дамьена это одно и то же.

— Если и быть пидором, то уж лучше в переносном.

— Тебе наша беседа не напоминает отрывок из «Страны дураков»?

Лорен отворачивается от меня к телевизору и закрывает лицо ладонями, словно не знает, что делать дальше. Я тоже не знаю и поэтому вновь смотрю на часы.

— Ты помнишь, где я видела тебя в последний раз, Виктор? — спрашивает Лорен, вновь повернувшись ко мне.

— В… «Tower Records»?

— Нет. До этого.

— Где? — спрашиваю я. — Только, ради всего святого, не говори, что на показе Кельвина Кляйна или в Майами.

— Это был номер какого-то дерьмового желтого журнальчика, озаглавленный «Самый сексуальный мужчина во всей галактике», — отвечает она. — На фотографии ты с абсолютно идиотским выражением на лице лежал, голый по пояс, на американском флаге.

Я двигаюсь поближе к Лорен.

— А до этого?

— В 1985-м, — говорит она. — Целую вечность тому назад.

— Боже, зайка!

— Когда ты сказал, что за мной заедешь. Еще в Кэмдене.

— Заеду куда?

— Ко мне в общежитие, — говорит Лорен. — Стоял январь, все было завалено снегом, а ты пообещал отвезти меня в Нью-Йорк.

— И что случилось? — спрашиваю я. — Я не приехал?

Долгое молчание, во время которого звонит телефон.

Фабьен Бэрон оставляет сообщение. Телефон звонит снова. Джордж Уэйн из Лондона. Лорен смотрит мне в глаза, погруженная в свои мысли. Я хочу ей что-нибудь сказать, но потом решаю, что не стоит.

— Тебе надо идти.

— Да.

— Куда?

— Забрать мой смокинг.

— Будь осторожнее.

— Не волнуйся, — говорю я. — На мне всегда все отлично сидит.

<p>11</p>

Последняя наша с Хлое поездка в Лос-Анджелес: курс лечения в наркоклинике, славящейся умением хранить тайны, — никто, кроме меня и одного из пиар-агентов Хлое, не знал, где мы находимся. Пришлось потянуть за различные ниточки для того, чтобы Хлое, минуя лист ожидания, очутилась в своей шикарной палате: отдельное бунгало в мексиканском стиле с углубленной ниже уровня почвы жилой комнатой, выдержанной в золотисто-голубых тонах, с патио, где стояли шезлонги, имитирующие стиль семидесятых, с гигантской мраморной ванной, раскрашенной узором из розовых угрей и снабженной десятками крошечных гидромассажных отверстий, с крытым бассейном, полностью экипированным гимнастическим залом и комнатой для занятий рукоделием, но там не было телевизора, так что мне приходилось записывать на кассету очередные серии «Всех моих детей» на гостиничный видеомагнитофон в близлежащем городке посреди пустыни, где я жил, пока Хлое лечилась. Зато у Хлое была собственная лошадь по кличке Изюминка.

Поначалу во время моих визитов Хлое утверждала, что «все это бесполезно». Она жаловалась по поводу «чересчур гиперкалорийной пищи», которую к тому же подавали в кафетерии на подносах (несмотря на то что шеф раньше работал в одном из самых шикарных отелей Сиэтла), жаловалась на то, что ей самой приходится вытряхивать пепельницу, и на то, что на этой неделе у них было четыре попытки самоубийства, и на то, что один пациент, лечившийся от пристрастия к валиуму, выбрался из окна и отсутствовал трое суток, прежде чем персонал это обнаружил, да и то только потому, что одна из санитарок прочитала об этом в номере «Star» за понедельник. Хлое также жаловалась на постоянные хождения пациентов друг к другу, на стычки между ними, заключавшиеся в швырянии различных предметов, да и на самих пациентов, которые в основном были магнатами, страдающими тягой к саморазрушению, детишками, застигнутыми за нюханьем бутана во время сеансов групповой терапии, директорами студий звукозаписи, выкуривавшими за день полунции крэка, и людьми, потерявшими контакт с реальностью где-то еще в 1987-м. У сигаретного автомата она наткнулась на Стивена Тайлера, Гари Олдмен пригласил ее отдохнуть в Малибу, Келси Граммер «случайно» упал на нее сверху во время занятий гимнастикой, техник по биофидбеку отпустил какой-то комплимент насчет ее ног.

— Но, зайка, — говорил я, — ты же можешь звонить по телефону хоть круглые сутки. Развлекись!

— Курт Кобейн тоже проходил здесь курс лечения, Виктор, — прошептала она в ответ и посмотрела на меня мутными, тусклыми глазами.

А затем, как это всегда случается, время словно сорвалось с цепи. Таблоиды начали пестреть намеками, пиар-агент предупредил нас об опасности, люди из «Hard Copy» подбирались все ближе и ближе, личный телефонный номер Хлое приходилось менять каждый день, а мне пришлось напомнить Пэту Кингсли, что ежемесячный гонорар, который Хлое выплачивает его адвокатской фирме, составляет 5.000$ и что за такие деньги можно оберегать своего клиента намного лучше.

И Хлое наконец капитулировала. Мы сидели напротив консультанта Хлое за письменным столом со столешницей из черного гранита, и он говорил что-то вроде «Мы делали все, что могли, но успех не всегда сопутствует нам», а затем я вывел Хлое из лечебницы к ждавшему нас золотистому «лексусу», взятому мной в прокате, а она несла в руках подарочный пакет, наполненный кружками, футболками, брелоками, украшенными слоганом «Терпение и труд все перетрут», и какой-то тип сидел на лужайке и бренчал на гитаре «I Can See Clearly Now»[87], в то время как кроны пальм зловеще качались над нами, а мексиканские детишки танцевали, встав в полукруг, рядом с гигантским голубым фонтаном. Этот месяц обошелся нам в 50.000$, не считая стоимости моего гостиничного номера в близлежащем городке посреди пустыни.

<p>10</p>

Сегодня вечером в Сохо снимается столько фильмов, что проехать практически невозможно, а на улице, когда я выхожу от Лорен, холодно и сыро, и я качу «веспу» по тротуару к пересечению Четвертой с Бродвеем, и, конечно же, меня поджидает там красный сигнал светофора.

Я не замечаю черный джип, пока не загорается зеленый свет (все стоят на месте, заливаются клаксоны), но я делаю вид, что не обращаю на него внимания, вливаясь в транспортный поток, направляющийся в центр города. В зеркальце на руле я вижу, как джип медленно поворачивает за мной направо с Четвертой, и я потихоньку начинаю перестраиваться на крайнюю левую полосу Бродвея, проскакивая под носом у доброго десятка машин, ослепляющих меня своими зажженными фарами, — от напряжения я дышу как загнанная лошадь, но джип надежно увяз где-то в потоке машин у меня за спиной.

Пересекая Третью улицу, я не свожу глаз с Бликер-стрит, на которой я немедленно ныряю направо, увертываясь от встречных автомобилей, перепрыгиваю через бордюр на тротуар, чуть не сбив кучку детей, собравшихся под козырьком подъезда жилого дома «Bleecker Court», затем я резко сворачиваю налево на Мерсер-стрит и еду по ней до Хаустон-стрит, где внезапно бросаюсь направо, и как раз в тот миг, когда я полностью уверен, что оторвался, чуть не сталкиваюсь с черным джипом, который поджидает меня на углу. Но это не тот же самый черный джип, потому что у того, что ждет меня на углу Вустер-стрит и Хаустон-стрит, номерной знак SI-CO2, а у того, что застрял в пробке на Бродвее, знак был SI-CO1.

Как только я проскакиваю мимо этого нового джипа, он отъезжает от тротуара и устремляется следом за мной.

На Западном Бродвее я стремительно ныряю налево, но повсюду или идет строительство, или снимается какое-нибудь кино, поэтому никуда проехать практически невозможно.

Медленно продвигаясь к Принс-стрит, я уже с каким-то безразличием замечаю, что первый джип каким-то чудом вырвался вперед и теперь поджидает меня в конце квартала.

В зеркале я вижу, что второй джип отстает от меня на три машины.

Я прокатываю мопед между двумя лимузинами, припаркованными у тротуара, звуки какой-то песни Space Hog доносятся с одной из плоских крыш соседних домов, я соскакиваю с мопеда, вынимаю ключи и начинаю очень медленно шагать по направлению к Западному Бродвею.

Огни магазинов, расположенных вдоль улицы, отбрасывают на тротуар тень моего преследователя. Резко остановившись, я поворачиваюсь назад, но там никого нет, это нечто вроде смутного магнетизма, источник которого я не в состоянии определить, и тут кто-то, явный статист, проходит мимо меня, бормоча нечто нечленораздельное.

Где-то позади меня некто выходит из черного джипа.

Я засекаю Скита Ульриха, остановившегося перед входом в новый мартини-бар, «Babyland»: Скит раздает автографы, на нем замшевые кроссовки Puma, и он только что закончил сниматься в новом шоу Конана О'Брайена и дал пресс-конференцию по Интернету, и у него то ли будет, то ли нет главная роль в новом фильме Сэма Райми, и мы сравниваем свои татуировки, и Скит говорит мне, что никогда у него не было страшней бодуна, чем в тот раз, когда мы нажрались вместе на вечеринке Вильгельмины в Теллуриде, и я пинаю ногой конфетти, которое валяется повсюду на тротуаре, и отмахиваюсь от мух распятием из Гватемалы, которое Саймон Рекс подарил мне на двадцатипятилетие.

— Помнишь, — говорит Скит, закуривая сигару, — мы тусовались с новым чемпионом по таиландскому боксу?

— Просто убей, чувак, не помню.

— Ну, там был еще такой, с блондинистыми дредлоками, — подсказывает Скит. — У него еще в подвале спрятана фабрика по производству экстази.

— Что-то припоминаю, чувак, но поверь мне, я тогда был в полном отрубе, — говорю я, оглядываясь через плечо. — Слушай, а где мы там — в смысле, что мы там делали, в Теллуриде-то?

Скит называет фильм, в котором он тогда снимался, в то время как я протягиваю ему «Mentos».

— А кого ты играл в этом фильме, чувак?

— Такого прикольного мертвяка.

— Того, который жил в склепе?

— Нет. Того, который оттрахал целый шабаш ведьм.

— И учил их всяким словечкам, сидя в котле? Круто!

— Талант не спрячешь.

Кто-то проходит мимо и фотографирует нас, назвав при этом Скита Джонни Деппом, а затем с нами здоровается Кейт Спэйд, а мятая шляпка Лорен все еще торчит у меня из кармана, и я трогаю ее, чтобы напомнить кое-что себе самому. Затем я небрежно бросаю взгляд через плечо, вижу, что парень, который вылез из джипа на Западном Бродвее, стоит в трех дверях от нас и смотрит в окно нового солярия/салона пирсинга, и не могу сдержать нервный смешок.

— Джонни Депп, чувак? — бормочет Скит. — Ну, он и сморозил!

— Ты так похож на Джонни Деппа, что это порой даже пугает, чувак.

— Я утешаюсь слухами, что Джонни Депп заработал тяжким трудом репутацию однолюба.

— Он чуть-чуть более знаменит, чем ты, чувак, вот и все, — примирительно уточняю я. — Так что следи внимательно за тем, что говоришь.

— И чем это он знаменит? — свирепеет Скит. — Тем, что отказывается от коммерческих сценариев?

— Чувак, прости, я сейчас в полном отрубе.

— Все еще моделью подрабатываешь, брат? — мрачно вопрошает Скит.

— Для меня самого порою тайною скрыто, почему я до сих пор не откинул копыта.[88]

Я смотрю мимо Скита на парня, который вылезает из того джипа, что на Принс-стрит, и начинает медленно, не спеша, идти по направлению ко мне.

— Послушай, чувак, но ты же многого добился, — говорит Скит, снова раскуривая сигару. — Ты же очень известная модель.

— Да? Ты это серьезно, Скит?

— Ну конечно. У тебя замечательные густые волосы правильной длины, как сейчас надо, пухлые губы и отличная фигура.

Парень продолжает приближаться к нам. Второго — того, что у меня за спиной, — уже отделяют от нас только два магазина.

— Ну ладно, спасибо на добром слове, чувак, — говорю я, озираясь по сторонам. — С ума сойти!

— Круто, — говорит Скит. — А чего ты дышишь так тяжело?

Я пододвигаюсь поближе к витрине книжного магазина «Rizzoli» и тяну за собой Скита.

— Давай сделаем вид, что мы разглядываем витрину.

Я снова смотрю через плечо.

— Что, чувак? — удивляется Скит. — Мы… разглядываем витрину книжного магазина?

Парень, который идет со стороны Принс-стрит, ускоряет шаг.

Второй уже метрах в двух от нас.

Я утыкаюсь взглядом в витрину «Rizzoli» и едва слышу, как Скит говорит:

— Эй, чувак, что ты делаешь? — и после паузы: — Ты это называешь «разглядывать»?

Скит открывает рот, чтобы спросить меня еще о чем-то, но я уже кидаюсь через Западный Бродвей на другую сторону, и в то же мгновение оба парня бросаются следом за мной, а когда я добегаю до Брум-стрит, я вижу еще одного парня в черном, который спешит по ней ко мне.

Тогда я мчусь обратно на ту сторону, откуда я стартовал, причем по пути меня чуть не сбивает лимузин, и теперь уже вся троица бежит следом за мной. Четвертый внезапно выскакивает из нового ресторана «Harry Cipriani», и я пересекаю Западный Бродвей в третий раз и забегаю по лестнице в мебельный магазин «Portico».

Все четверо парней — молодые и симпатичные, одетые в черное, — собрались у лестницы, ведущей в «Portico», и что-то обсуждают, в то время как я рассматриваю их сверху из-за бетонного большого шкафа, покрытого белыми пятнами. Какая-то девушка спрашивает, работаю ли я здесь, и я машу ей рукой и что-то шиплю в ответ. Один из парней на лестнице достает уоки-токи из своей черной кожаной куртки, демонстрируя при этом пистолет, вложенный в кобуру, а затем быстро что-то говорит в уоки-токи. Слушает ответ, поворачивается к остальным трем парням, говорит им нечто, заставляющее их утвердительно кивнуть, затем небрежно открывает дверь и заходит в «Portico».

Я бегом бросаюсь к служебному выходу, который ведет на Вустер-стрит.

За спиной у меня кто-то кричит:

— Эй, постой!

Я выкатываюсь из двери, успев схватиться за поручень, и спрыгиваю на тротуар.

Затем, увертываясь от машин, я пересекаю Вустер-стрит и рысцою добираюсь до «Comme des Garзons», где я должен забрать свой смокинг.

Я захлопываю дверь и взлетаю по лестнице наверх, где меня поджидает Картер.

— Что за херня здесь творится? — ору я с порога. — Господи Иисусе!

— Виктор, я учел все твои пожелания, — говорит Картер. — Успокойся. Смокинг вышел потрясающий. Хлое оплатила счет сегодня ут…

— Я не об этом — какие-то засранцы гнались за мной по всему Западному Бродвею! — выпаливаю я.

Картер задумывается.

— Ты хвастаешься или жалуешься?

— Я тебя умоляю! — восклицаю я.

— Ну что ж, раз ты все же добрался сюда, мне остается только сказать, что твои способности ниндзя достигли своего расцвета, мой дорогой Донателло!

Все еще тяжело дыша, я накидываю смокинг и заставляю Картера позвонить в City Limousine Service и взять там напрокат «БМВ». Пока Картер в сопровождении своей швеи Мисси вьется вокруг меня, строя гримасы и подмигивая, чтобы окончательно подогнать смокинг (при этом оба щиплют меня и щекочут в самых неподобающих местах), мне на пейджер приходит вызов от Джей Ди, но когда я перезваниваю Джей Ди, отвечает Бо, который спрашивает, почему я не у себя дома, где меня ждут люди с MTV, чтобы взять у меня интервью для программы «House of Style» (у меня это совершенно вылетело из головы). По словам Бо, телевизионщики стоят у меня под окнами «и бьются в истерике»: от этой информации у меня по спине пробегают мурашки такой интенсивности, что мне даже удается слегка расслабиться.

Не снимая смокинга, я запихиваю одежду, в которой пришел, в фирменный мешок Comme des Garcons, и когда я, уже выйдя из магазина, с опаской осматриваю Вустер-стрит в обе стороны, а затем перебежками устремляюсь к «БМВ», запаркованному возле тротуара, Картер кричит мне вдогонку: «Погоди, ты вот это забыл!» — и бросает черную шляпку с красной розочкой прямо в мои вспотевшие руки.

<p>9</p>

У меня дома репортерша из «Details» бездельничает, прислонившись к колонне, и сосет наркотического вида малиновый леденец; вокруг носятся орды помощников и ассистентов, включая одну неслабо накачанную девицу с кольцом-клипсой в носу, которая наносит гели цвета киви, лаванды и граната на линзы осветительных приборов, и оператор кричит мне: «Привет, Виктор!» — с сильнейшим ямайским акцентом, и у него явно «конский хвост» не свой, а накладной, потому что, когда я его видел сегодня днем на Бонд-стрит, у него хвоста еще не было, и в его жилах, насколько мне известно, течет кровь индейцев-чиппева, и режиссер эпизода, Мэтт, советуется о чем-то с виджеем с новостного блока, и Мэтт слегка улыбается мне, потирая шрам на своем бицепсе, оставшийся после того, как он разбился на своем «харлее», а я говорю:

— Извини, заблудился.

— В окрестностях своего дома? — интересуется Мэтт.

— Окрестности моего дома подвергаются в настоящий момент так называемому благоустройству, так что тут сам черт ногу сломит.

Мэтт вроде бы как улыбается мне, а в квартире такой холод, что зуб на зуб не попадает, и я располагаюсь на большой груде белых атласных подушек, которые притащила с собой съемочная группа, и какой-то японец собирается снимать, как будет сниматься интервью с MTV, а еще один японец фотографирует членов съемочной группы, в то время как я перечисляю, музыка каких групп должна будет сопровождать отрывок со мной во время показа: Supergrass, Menswear, Offspring, Phish, Лиз Фэйр (Supernova), возможно Pearl Jam или Rage Against the Machine или даже Imperial Teen. Я настолько забываюсь, что даже не замечаю нависшего надо мной Мэтта, пока тот дважды не щелкает пальцами прямо у меня под носом, и тогда я поджимаю губы и подмигиваю ему, пытаясь представить себе, насколько круто я выгляжу при этом в глазах окружающих.

— Во время интервью я собираюсь курить здоровенную Cohiba, — говорю я Мэтту.

— Тогда ты будешь выглядеть во время интервью как полный идиот.

— Эй, не забывай, с кем разговариваешь!

— Политика MTV. Никакого табака. Иначе возбухают рекламодатели.

— Что не мешает вам продавать ненависть Трента Резнора миллионам ничего не подозревающих юнцов. Ай-яй-яй.

— Мне пора отсюда валить, так что давай начнем снимать поскорее.

— За мной час назад какие-то люди гнались через все Сохо.

— Виктор, твоя популярность еще не столь велика!

Я звоню Джей Ди с моей мобилы.

— Джей Ди, немедленно выясни, кто гнался за мной через все Сохо! — Я выключаю телефон и, поскольку теперь я в своей стихии, обращаюсь в саму любезность и кричу неслабо накачанной девице с кольцом-клипсой в носу: — Эй, киска, твоей попкой можно останавливать таксомоторы!

— Я тебе не киска, — отвечает существо. — Меня зовут Дэвид.

— Ни фига себе, — говорю я, дрожа от холода. — Никогда бы не подумал, что ты тоже этот… половой дезертир.

— Кто пошел в сортир? — вопрошает Дэвид с другого конца комнаты.

— Все время одно и то же, — вздыхает Мэтт. — Пустое место, восходящая надежда, звезда, бывшая звезда. Необязательно именно в этой последовательности.

— Эй, держать хвост пистолетом! — кричу я с деланной бодростью, не обращаясь ни к кому в частности, а затем девушка-гример начинает очень щекотно расчесывать мои бакенбарды, и я ворчу, чтобы она их не трогала, после чего непринужденно требую, чтобы кто-нибудь принес мне бутылочку «Snapple». И тут, именно в этот миг, я замечаю, чего, а вернее кого, так не хватает в моей квартире — Синди.

— Стойте, стойте, подождите — а где Синди?

— Синди сама не берет интервью, — говорит Мэтт. — Она только объявляет их в присущей ей особой псевдонеподражаемой манере.

— По мне так это очень конкретный облом, — говорю я в ошеломлении.

— Правда, что ли?

— Если бы я это знал, меня бы здесь не было.

— Сомневаюсь.

— А где она сейчас ошивается?

— В Бейруте, на открытии «Planet Hollywood».

— Кажется, меня унизили.

— Сочувствую тебе, мальчик.

— Это, блин, Мэтт, это для меня полная неожиданность! — говорю я, чувствуя, что мои глаза наполняются слезами. — Я не думал, что вы можете так поступить со мной.

— О-хо-хо! — Мэтт закрывает глаза и прикладывает видоискатель камеры к своему уху. — Ну ладно.

— Постойте минутку… — Я смотрю на виджея, болтающего по мобильному под гигантским плакатом Нан Голдин, который Хлое подарила мне на Рождество, и в ужасе вопрошаю: — Вы что, хотите сказать, что интервью у меня будет брать вот этот педераст? Этот вот законченный педераст?

— Эй, ты что, принимаешь свою жизнь за фильм для семейного просмотра?

— Я не хочу, чтобы интервью у меня брал субъект, который всем в нашем бизнесе известен как законченный педераст.

— Ты когда-нибудь спал с мужчиной, Виктор?

Вспомнив о новой политической установке MTV насчет того, что «весь мир полон скрытых гомосексуалистов», я ухмыляюсь, едва заметно киваю и выдавливаю из себя:

— Может быть, — но тут же быстро поправляюсь: — Но теперь я стопроцентный гетеросексуал. — Долгая пауза. — Ревностный, я бы сказал.

— Мы сообщим об этом всем средствам массовой информации.

— Ты и есть средства массовой информации, Мэтт! — восклицаю я. — Ты и этот твой законченный педераст виджей.

— А ты с подростками когда-нибудь спал? — устало спрашивает Мэтт.

— Девочками? — Пауза. — Возможно.

— Ну так?

Я пытаюсь понять, куда гнет Мэтт, прищуриваю глаза, а затем выпаливаю:

— Что за херню ты гонишь, приятель? Ты что, мне намекнуть пытаешься на что-то? А то я как-то не врубаюсь, что ты имеешь в виду.

Подходит виджей — с ног до головы сплошная улыбка и Versace.

— Он живет с Хлое Бирнс, — говорит Мэтт. — Это все, что тебе нужно знать о нем.

— Супер, — отзывается виджей. — Мы можем начинать?

— Ты можешь начинать, — отвечаю я за Мэтта. — И никаких вопросов о моем отце.

— Ты стреляешь от бедра, — говорит виджей. — Но мне это нравится.

— Я в кадре.


MTV

Итак, как это оно — быть Мальчиком Дня?


Я

За славу приходится платить по прайс-листу, но я по-прежнему дружу с реальностью.


MTV

А как к тебе, ты считаешь, относятся окружающие?


Я

Я еще та дрянь. Я считаю себя легендой. Но в реальности весь мир — одна большая вечеринка без отдельных VIP-комнат.


MTV (пауза, растерянность )

Но разве в твоем новом клубе нет целых трех VIP-комнат?


Я

Эээ… гмм… стоп! Стоп! Стоп!


Все сбиваются в кучку вокруг меня, и я объясняю им план игры: я собираюсь обсудить в первую очередь мои личные отношения с Робертом Дауни-младшим, Дженнифер Анистон, Мэттом Дилоном, Мадонной и Доди аль-Файедом, и все согласно кивают, полностью этим удовлетворенные. Жизнь начинает двигаться дальше, оживленная несколькими скрытыми наездами в вопросах, которые дают мне возможность элегантно схамить в ответ, что я незамедлительно и делаю.


MTV

Как тебе понравилось быть приглашенной звездой в «Беверли-Хиллз 90210»?


Я

Набор классических клише. Люк Перри похож на маленького Носферату, а Джейсон Пристли — ну просто настоящий паразит.


MTV

Видишь ли ты себя в роли символа нового поколения американцев?


Я

Ну, я представитель существенной части нового поколения. Возможно, что даже и символ.

пауза

Кумир? Вряд ли.

более продолжительная пауза

По крайней мере пока.

долгая пауза

Я еще не говорил, что я — Козерог? Ах да, и, кстати, я всегда боролся и буду бороться за то, чтобы мое поколение уделяло больше внимания вопросам охраны окружающей среды.


MTV

Это круто.


Я

Нет, чувак, это не круто. Вот ты — это круто.


MTV

Что у тебя возникает перед глазами, когда ты думаешь о своем поколении?


Я

В худших его проявлениях? Двести юных идиотов, одетых как статисты из «Ворона», танцующие под музыку С+С Music Factory.


MTV

И что ты думаешь по этому поводу?


Я (искренне тронутый тем, что моим мнением поинтересовались )

Это меня просто вырубает.


MTV

Но разве восьмидесятые уже не кончились? Ты не думаешь, что, открывая такой клуб, ты напоминаешь людям об эпохе, которую большинство хотело бы навсегда забыть? Нынешней молодежи, похоже, не по душе откровенный пафос.


Я

Ну, это очень личный взгляд на вещи, друг.


пауза

Не важно, что это выглядит, ну типа, как очень коммерческий проект. Я…

поспешно, словно внезапно что-то осознав

…я просто хочу отдать свой долг обществу.

пауза

Я для народа стараюсь.

пауза

Чувак.


MTV

Твои мысли по поводу моды.


Я

Мода может быть выражением внутренней неуверенности в себе, но это отличный способ ослабить нервное напряжение.


MTV (пауза )

Серьезно?


Я

Вопросы моды полностью поглощают меня. Я думаю об этом. Я живу этим. Семь дней в неделю, двадцать восемь часов в день. Разве я уже не говорил тебе, что я — Козерог. Ах да, еще я хотел сказать, что достичь совершенства только в одном деле — это подход, чуждый творческой личности.


MTV (долгая пауза, некоторое смущение )

Сколько времени вы уже вместе с Хлое Бирнс?


Я

Понятие времени теряет смысл, когда речь идет о Хлое. Она неподвластна времени. Я надеюсь, что ее ждет долгая карьера модели и актрисы. Она просто великолепна и она, эээ… настоящий друг.


слышно хихиканье репортерши из « Details».


MTV

Ходили слухи, что…


Я

Послушай, зайка, поддерживать личные отношения в норме — это одна из сложностей, присущих моей профессии.


MTV

Где вы познакомились?


Я

На ужине перед церемонией вручения «Грэмми».


MTV

Что ты сказал, когда увидел ее?


Я

Я сказал ей: «Привет, киска», а затем сказал, что я — восходящая звезда среди моделей-мужчин.


MTV (после довольно продолжительной паузы )

Я бы сказал, что ты находился в тот вечер в, эээ, философском настроении.


Я

Эй, послушай, успех обворожителен сам по себе, а тот, кто считает иначе, может проваливать к той самой матери.


MTV

Сколько тебе лет?


Я

Двадцать с хвостиком.


MTV

Нет, серьезно, сколько точно?


Я

Двадцать с хвостиком.


MTV

Что способно по-настоящему вывести Виктора Варда из себя?


Я

Тот факт, что Дэвид Бирн назвал свой последний альбом «по сорту чая из Шри-Ланки, который продается в Великобритании». Богом клянусь, стоит мне услышать подобную чушь, как у меня шарики за ролики западают.


MTV (после вежливого смешка )

Да нет, я хотел узнать, что на самом деле бесит тебя. Что способно тебя разозлить.


Я (долгая задумчивая пауза )

Ну, если иметь в виду самый последний отрезок времени, то это когда пропадает бесследно диджей, а бармены хамят, и некоторые мужчины-модели позволяют себе распускать сплетни, а СМИ третируют знаменитостей, когда, эээ…


MTV

Мы ожидали услышать что-нибудь по поводу войны в Боснии, вспышки СПИДа или доморощенных террористов. Что ты скажешь по поводу текущей политической ситуации?


Я (после очень долгой паузы, неуверенно, еле слышным голосом )

Когда роликовые коньки грязные? Когда сыплют словами, которые кончаются на «точка ком»?


MTV (после очень долгой паузы )

А что-нибудь еще?


Я(наконец уразумев, о чем вопрос, с нескрываемым облегчением )

Мулат, домино, москит, мое либидо?


MTV (долгая пауза )

Ты понимаешь мой вопрос?


Я

В каком смысле?


MTV

Ну, вот все эти вещи. Которые происходят вокруг…


Я (в гневе )

Похоже, это ты не понимаешь моих ответов!


MTV

Ладно, забудем об этом, гмм…


Я

Перейдем к следующему вопросу.


MTV

Ну хорошо, если так…


Я

Камера!


MTV

Тебе никогда не хотелось бесследно исчезнуть из того мира, в котором ты живешь?

<p>8</p>

Не имея ни малейшего представления, куда подевались мои ключи, я мчусь к Хлое, понимая, что мы опаздываем, и думая при этом: «Зашибись!», и тут Лорен Хайнд открывает мне дверь, и мы тупо смотрим друг на друга, пока я не говорю: «Ты выглядишь… просто великолепно сегодня вечером»[89], а у нее внезапно на лице появляется такое выражение, словно у нее болит живот или, может быть, словно она увидела на мне вещичку от Versace, и она открывает дверь пошире, так что я наконец могу войти в квартиру, где изможденный в хлам Бакстер Пристли с идиотской прической на голове и в защитных очках от Oakley сидит на коврике в кухне и сворачивает косяк, заряженный смесью травы и размельченными таблетками ксанакс, а по телевизору с выключенным звуком — научно-фантастический фильм, и какая-то слащавая романтическая поп-музыка льется из двух динамиков за десять тысяч долларов каждый, в то время как Хлое, стоя рядом с Бакстером в платье Todd Oldham, жует мятную конфетку и слушает, как Бакстер изрекает перлы вроде: «Я видел сегодня одного урода с офигительно шикарным брюшным прессом», и тринадцать бутылок минеральной воды в различных стадиях выпитости стоят на мраморной полке рядом с факсами, на которых написано: «Я ЗНАЮ, КТО ТЫ, И Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ», а двенадцать французских белых тюльпанов, которые предположительно я послал Хлое, стоят в огромной хрустальной вазе, которую ей подарила одна особа по имени Сьюзан Зонтаг.

Находчивости тебе не занимать, мой друг, — говорю я, хлопая Бакстера по плечу и пугая так сильно, что с лица у него спадает тупое выражение, одновременно целуя Хлое и ожидая, чтобы кто-нибудь наконец обратил внимание на то, как шикарно я выгляжу. У меня за спиной Лорен Хайнд стоит в проеме двери, а Хлое произносит нечто вроде: «Лимузин ждет на улице», я киваю головой и угрюмо направляюсь в нашу спальню, убедившись по пути, что Хлое заметила грозный взгляд, брошенный мной на Бакстера, который тем временем продолжает оправляться от шока.

В моем шкафу: белые джинсы, кожаные ремни, кожаные куртки-«бомберы», пара черных шерстяных креповых костюмов, дюжина белых рубашек, черный свитер с воротником «хомут», мятые шелковые пижамы, кассета с высококлассной порнухой, которую я смотрел сотни раз и в которой играют люди, выглядящие совсем как мы. Я делаю вид, что роюсь во всем этом, и буквально через несколько секунд входит Хлое, в то время как я нахожусь в склоненной позе над парой сандалий, что я купил в «Banana Republic» в Барселоне.

— Что за дела? — наконец спрашиваю я. — Куда подевался мой блейзер на трех застежках?

— Какие дела ты имеешь в виду? — нервно переспрашивает Хлое.

— Он, случайно, не играл ту самую голову, что показывают в рекламе «Мистера Дженкинса»?

— Я говорила тебе, что он придет.

— Как ты думаешь, во сколько ему обошелся этот вызывающе старомодный вид? В две тысячи баксов? В три тысячи?

— Забудь ты об этом, Виктор, — говорит она, разыскивая пару подобающих случаю темных очков.

— С ума сойти!

— Виктор, — начинает Хлое. — Что ты там ищешь?

— Мой гель для волос.

Я отхожу от шкафа и проскальзываю мимо Хлое в ванную, где начинаю укладывать гелем волосы. Мой пейджер пищит, но я игнорирую его. Когда он начинает пищать снова, я вытираю руки и беру его, но выясняется, что звонит Элисон, и я думаю: «Как мы дошли до жизни такой?», но затем я рассматриваю свой профиль в зеркале, успокаиваюсь и, сделав глубокий вдох, несколько секунд посвящаю визуализации морских глубин, после чего я готов к выходу.

— Смокинг выглядит просто отлично, — говорит Хлое, стоя в проеме двери и рассматривая меня. — А кто это был? — Пауза. — Я про пейджер.

— Кто-то из клуба.

Я еще какое-то время стою в ванной, затем смотрю на часы, затем возвращаюсь к постели, где нахожу сумку Comme des Garcons и достаю из нее мое грязное белье, чтобы от Хлое его отправили в химчистку. В рассеянности я достаю оттуда и помятую шляпу, которую Лорен дала мне.

— Что это такое? — доносится до меня голос Хлое.

— Ой, не та шляпа! — восклицаю я, запихивая шляпу обратно в мешок: выражение из репертуара мультяшного зверька Бульвинкля, которое всегда вызывает у нее смех, но сейчас шутка до нее не доходит, к тому же она вообще почти не смотрит на шляпку и думает о чем-то своем.

— Как мне хочется, чтобы все срослось, — нерешительно говорит Хлое. — Я имею в виду у нас с тобой, — уточняет она.

— Я от тебя без ума, — пожимаю я плечами. — Ты от меня без ума, — и снова пожимаю плечами.

— Не делай этого, Виктор!

— Не делать чего?

— Мне с тобой хорошо, Виктор, — говорит она вымученно с утомленным видом. — Я так рада сегодня за тебя.

— Ты выглядишь так, словно симулируешь оргазм, зайка, кроме того, то, что ты постоянно жуешь эту мятную гадость, тоже не помогает мне поверить в твои слова, — говорю я и проскальзываю мимо нее.

— Ты это из-за Бакстера? — спрашивает Хлое.

— Из-за этого прохвоста? Я тебя умоляю! В этой квартире так холодно, что зуб на зуб не попадает.

— Послушай, Виктор, посмотри на меня.

Я останавливаюсь, вздыхаю, поворачиваюсь.

— Я не хочу извиняться перед людьми за то, что у моего бойфренда нервы не в порядке, договорились?

Я взираю некоторое время в пустоту или в то, что мне кажется пустотой, пока наконец не решаюсь произнести:

— Не следует, как правило, ожидать слишком многого от людей, дорогая, — а затем целую Хлое в щечку.

— Я только что закончила краситься, так что ты все равно не заставишь меня заплакать.

<p>7</p>

Мы будем скользить по поверхности вещей…[90] Старая песня U2 на стерео, пробка закрывает проезд в двух кварталах от клуба, и я не очень отчетливо слышу то, что говорится на заднем сиденье лимузина, — долетают только отдельные слова — технобит, сламминг, лунарность, семтекс, нирвана, фотогеничность — и знакомые имена — Джейд Джаггер, Иман, Энди Гарсия, Патси Кенсит, Goo-Goo Dolls, Гальяно — и обрывки рассуждений на темы, которые меня, как правило, волнуют, — обувь Doc Martens, Chapel Hill, The Kids in the Hall, похищение людей инопланетянами, прыжки на батуте, потому что в настоящий момент я верчу в пальцах нераскуренный косяк, глядя на небо через прозрачный люк в крыше лимузина, созерцая узоры, которые лучи прожекторов вычерчивают на темных поверхностях окружающих нас зданий. Бакстер и Лорен сидят напротив нас с Хлое, а я медленно и незаметно для окружающих схожу с ума, полностью сосредоточившись на нашем мучительно медленном продвижении по направлению к клубу, в то время как Хлое пытается притронуться к моей руке, что я ей позволяю сделать на пару секунд, а затем убираю руку, чтобы дать прикурить Бакстеру, или перемотать кассету с U2, или просто потрогать свой лоб, стараясь при этом не смотреть в направлении Лорен Хайнд и не замечать, как она слегка раскинула в стороны ноги или как она печально смотрит на собственное отражение в затемненных стеклах. «В желтом лимузине мы живем!»[91] — распевает Бакстер, давясь со смеху. «Желтый лимузин!» — подпевает ему Хлое, нервно хихикая и поглядывая при этом на меня в поисках одобрения. Я даю его, кивнув Бакстеру, который в ответ кивает мне, и у меня по спине пробегает холодок. Мы будем скользить по поверхности вещей…

Наконец мы подкатываем к тротуару возле входа в клуб, и первое, что я слышу, — это чей-то выкрик «Стоп!», и песня U2 «Even Better Than the Real Thing» начинает литься откуда-то прямо с неба, как только водитель открывает дверцу, и Бакстер проверяет свою прическу в зеркале пудреницы Хлое, а я бросаю ему мой пояс.

— Оберни это вокруг головы и прими мечтательный вид, — советую ему я. — Ты будешь выглядеть просто зашибись.

— Виктор… — начинает Хлое.

Тут порыв холодного ветра проносится над толпой, стоящей за заграждениями перед входом в клуб, и заставляет танцевать и виться конфетти, рассыпанные по ведущему к входу плюшевому ковру, вокруг ног полицейских, следящих за порядком, а за бархатными канатами стоят три крутых ирландских парня, нанятые Дамьеном, каждый из которых сжимает в руках уоки-токи и отдельный список гостей, а по обе стороны от бархатных канатов роятся толпы фотографов, и когда главный пиар-агент — он тепло нам улыбается, пока не замечает, как одета Хлое, — просит нас подождать у входа, потому что как раз в это время Элисон — в том же самом платье Todd Oldham, что и Хлое, — и Дамьен в смокинге Gucci стоят у самого входа и позируют для папарацци, но люди в толпе уже заметили Хлое и выкрикивают ее имя громкими, пронзительными голосами.

Дамьен выглядит необычно напряженным, он то и дело стискивает челюсти, а Лорен внезапно хватает меня за руку, в то время как я держу за руку Хлое, и тут я замечаю, что она, в свою очередь, держит за руку Бакстера.

Услышав, что люди выкрикивают имя Хлое, Дамьен поворачивается и кивает мне, затем грустно улыбается Лорен, которая в ответ бормочет что-то индифферентное, и тут он замечает платье Хлое, затем с ужасной гримасой на лице вглядывается пристальней и отважно пытается улыбкой скрыть написанную на его лице обиду, после чего поспешно подталкивает Элисон к входу в клуб, хотя та еще в самом разгаре импровизированной фотосессии и явно недовольна ее поспешным прекращением, а Хлое, к счастью, в тот миг уже полностью ослеплена вспышками фотографов, чтобы заметить, в каком платье пришла Элисон, и тут до меня доходит, что неминуемо случится сегодня внутри клуба: «Погаси-ка огни, дорогая, а не то до утра просидим мы при свете».[92]

Фотографы принимаются выкрикивать наши имена, а мы тем временем направляемся к ведущей в клуб лестнице, причем мы не спешим, чтобы нам успели уделить должное количество внимания, — наши лица застыли как маски, Хлое кисло улыбается, Бакстер улыбается мрачно, Лорен улыбается от души впервые за весь вечер, я нахожусь в состоянии существенного ошеломления, а над дверями висит выполненное огромными буквами в духе семидесятых объявление, повешенное людьми из MTV: «Это мероприятие снимается на видео. Зайдя в это помещение, вы тем самым даете согласие на телевизионную и иную трансляцию ваших имени, голоса и образа», и вот мы уже внутри, проходим через металлоискатель, и Хлое шепчет что-то мне в ухо, но я не понимаю ни слова. Мы будем скользить по поверхности вещей…

Песня U2 оглушительно звучит в очередной раз, когда мы входим в главный зал клуба, и кто-то вновь кричит «Стоп!», а в зале собралось уже несколько сотен людей, и тут же Хлое облепляет новая стая фотографов, а затем к ней начинают стекаться съемочные группы, и я теряю власть над событиями, позволив толпе оттеснить меня к одному из баров, игнорируя по пути как знаменитостей, так и их поклонников, Лорен же следует за мной, и я, заставив бармена обратить на меня внимание, заказываю бокал «Veuve Clicquot» для Лорен и «Glenlivet» для себя, и мы какое-то время стоим там, пока я любуюсь дизайном освещения, разработанным Патриком Вудрофом, и игрой света на сплошной поверхности из черного бархата, протянувшейся от пола до потолка, а Лорен углубилась в какие-то свои совсем уж непонятные мысли, опорожняя бокал шампанского, и протягивает руку за следующим, и тогда, посмотрев на нее, я наконец вынужден произнести: «Зайка…», и тут я наклоняюсь и тыкаюсь в ее щеку губами так быстро, что этого не может заметить никто, кроме тех, кто стоит у меня непосредственно за плечом, после чего делаю глубокий вздох, закрываю глаза, а затем открываю, ожидая ее реакции.

Она сжимает фужер с шампанским так сильно, что костяшки ее пальцев белеют, и мне кажется, что стекло вот-вот треснет в ее руке, а она сверлит взглядом какую-то точку у меня за спиной, и когда я оборачиваюсь, я чуть не роняю мой стакан, и только благодаря тому, что второй рукой я поддерживаю его за дно, он не падает.

Элисон допивает мартини со «Столичной», заказывает вторую порцию того же пойла, не глядя на бармена, и ждет поцелуя от меня.

Я изображаю улыбку невинного младенца, беру себя в руки и чмокаю ее в щечку, но она при этом смотрит на Лорен так, словно я — невидимка, хотя именно об этом — возможно, впервые в жизни — я и мечтаю сегодня вечером. Гарри Конник-младший, Брюс Хале и Патрик Келли проталкиваются рядом. Я смотрю на них, затем опускаю глаза.

— Итак, — тяну я, — на «Столичную» налегаем?

— Я вошла в пределы столичной системы, — шутит Элисон, продолжая смотреть на Лорен.

Я непринужденно наклоняюсь к стойке, чтобы лишить ее этой возможности.

— Добро пожаловать в Расслабляндию, — говорю я, изображая деланную веселость. — Желаем вам, эээ, весело провести время.

— Засранец, — шипит Элисон, закатывая глаза, затем выхватывает коктейль из рук бармена и выпивает его одним глотком. Слегка закашлявшись, она хватает меня за руку и вытирает губы рукавом моего пиджака.

— Эээ… зайка? — неуверенно начинаю я.

— Спасибо, Виктор, — говорит она подчеркнуто вежливым тоном.

— Эээ… не стоит благодарности.

Почувствовав, что меня хлопают по плечу, я отворачиваюсь от Элисон и сталкиваюсь с Лорен, которая невинным голосом спрашивает:

— И что вы оба только нашли в этой сучке?

— Давай поговорим на какую-нибудь другую тему, ладно?

— Я тебя умоляю, ну ты и ничтожество, — хихикает Лорен.

К счастью, ко мне пробираются через толпу Ион Скай и Адам Горовиц, и я хватаюсь за подвернувшийся шанс.

— Привет! Чего нового, киска? — говорю я, распахивая объятия и сверкая улыбкой.

— Мурр, — мурлыкает Ион, подставляя мне щеку.

— Прости меня, если я целовался с небом[93], — говорю я, чмокая ее.

Ого! — сдавленно восклицает Элисон у меня за спиной. Вспышки фотографов взрываются где-то посередине зала, словно импульсы сломавшегося стробоскопа, Ион и Адам скрываются в кипящей толпе, а я закуриваю сигарету и неловко прокладываю себе путь через публику в поисках пепельницы, в то время как Элисон и Лорен взирают друг на друга с взаимным отвращением. Дамьен замечает меня, обрывает беседу с Пенелопой Энн Миллер, но когда он подходит ближе, то замечает, между кем я стою, и резко тормозит, чуть не споткнувшись при этом об абсолютно прикольного настоящего лилипута, которого кто-то приволок на вечеринку. Перепуганный, я говорю Дамьену беззвучно одними губами: «Иди сюда!»

Он скорбно взирает на Лорен, постоянно при этом моргая из-за вспышек фотографов, но затем толпа все равно выносит его ко мне, и тогда он пожимает мою руку подчеркнуто формально, стараясь не задеть случайно ни одну из девушек — впрочем, и та и другая никак не реагируют на его появление. За спиной у Дамьена Хлое и Бакстер отвечают на вопросы перед объективами камер, а мимо тем временем проскальзывают Кристи Терлингтон, Джон By, Сара Гильберт и Чарльз Баркли.

— Нам надо поговорить, — сообщает Дамьен, наклоняясь ко мне. — Это очень важно.

— Я, эээ, не думаю, что ты выбрал, эээ, подходящий момент, чувак, — говорю я, тщательно подбирая каждое слово.

— Это тот редкий случай, когда ты, возможно, прав. Он пытается выдавить из себя улыбку, отвешивая кивки Лорен и Элисон.

— Я думаю, что возьму с собой Лорен на интервью с «Entertainment Tonight», ладно? — предлагаю я.

— Мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас! рычит Дамьен.

Внезапно он продирается сквозь толпу, хватает Бакстера, оттягивая его в сторону от Хлое и съемочной группы MTV, и шепчет ему что-то на ухо, a U2 сменяется композицией Dream Warriors под названием «My Definition of a Boombastic Jazz Style». Лорен и Элисон одновременно закуривают сигареты и начинают выпускать дым друг другу прямо в лицо. Бакстер кивает головой, как болванчик, прижатый Дамьеном к стойке бара прямо между Элисон и Лорен, заняв то самое место, которое прежде занимал я.

— Кто это? — тупо интересуется Элисон.

— Это Бакстер Пристли, солнышко, — говорит Дамьен. — Он хочет поздороваться с тобой и пожелать тебе, эээ, всего хорошего.

— А, мне кажется, я тебя уже где-то видела, — абсолютно равнодушно сообщает Элисон и делает знак бармену, шепча одними губами: «Еще одну!»

— Он работает в новом шоу Даррена Стара, — вмешиваюсь я. — А еще играет в группе под названием «Эй, это мой ботинок».

— А кого ты играешь в шоу Даррена Стара? — спрашивает Элисон, воспрянув духом.

— Он играет Придурка, — говорит Лорен, не сводя взгляда с бармена.

— Ага, Придурка, — говорю я Элисон, и Дамьен тут же оттаскивает меня в сторону, используя мое тело для того, чтобы проложить себе путь сквозь толпу на полупустынный второй этаж, где он прижимает меня к перилам, ограждающим балкон над главным залом. Мы тут же закуриваем сигареты. На этом этаже находятся двадцать столов, накрытых для ужина, и однозначно хорошенькие официанты зажигают свечи. На всех телевизионных мониторах — недавно вошедшая в моду война микробов.

— Какого черта здесь происходит? — вопрошает Дамьен, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Ну, они просто, эээ, зажигают свечи для ужина, — говорю я, с самым невинным видом показывая рукой в сторону официантов.

Дамьен несильно бьет меня по уху.

— Какого хера Хлое надела то же платье, что и Элисон?

— Дамьен, я вижу, что они выглядят практически одинаково, но на самом деле…

Он прижимает меня к перилам и заставляет посмотреть вниз.

— Что ты мне пытаешься сказать, Виктор?

— Ну… это платье, оно, типа… я полагаю, эээ, очень популярно… в этом, эээ, — выкручиваюсь я.

Дамьен ждет, выпучив глаза.

— …сезоне? — выдавливаю я из себя.

Дамьен проводит рукой по лицу и нагибается через перила, чтобы убедиться в том, что Элисон и Хлое еще не заметили друг друга, но Элисон флиртует с Бакстером, а Хлое отвечает на вопрос о том, насколько высок угол крутизны сегодняшней вечеринки, в то время как целая бригада телевизионщиков толчется, пытаясь найти ракурс получше, а Дамьен бормочет: «Почему она не надела шляпку, за которой ты приходил?», а я пытаюсь отвертеться («Орби заявил, что она никуда не годится»), а он спрашивает снова: «И все же почему она не надела эту чертову шляпку, за которой ты приходил?», в то время как Лорен беседует с гребаным Крисом О'Доннеллом, а Дамьен вливает в себя большую порцию шотландского виски из стакана, который он затем ставит на перила трясущейся рукой, и меня охватывает нечто вроде паники, и я ощущаю, что ужасно устал.

— Дамьен, давай попробуем просто круто оття…

— Похоже, мне уже на это наплевать, — говорит он.

— На что? На то, чтобы круто оттянуться? — спрашиваю я. — Не говори не подумав. — Затем, после затянувшегося молчания. — Я даже и не знаю, как прокомментировать подобное заявление. — После еще более затянувшегося молчания. — Сегодня вечером ты выглядишь просто зашибись.

— Мне на нее наплевать. На Элисон. Вот на что мне уже наплевать.

Я вновь всматриваюсь в толпу: мои глаза невольно отмечают выражение, застывшее на лице у Лорен, в то время как Крис О'Доннелл продолжает заговаривать ей зубы, отхлебывая по ходу дела Grolsch прямо из бутылки. Лорен игриво прикасается пальцем к влажной этикетке, а кругом повсюду одни модели, модели, модели.

— А зачем… тогда все вообще? — доносится до меня мой собственный голос, при этом я думаю: «Ну, по крайней мере, хоть пресса будет хорошей».

Дамьен поворачивается ко мне, я пытаюсь не встречаться с ним взглядом, но мои глаза сами обращаются к нему, когда он говорит:

— На чьи деньги, ты думаешь, я все это отгрохал?

— Прости, что ты сказал? — говорю я, отводя взгляд и чувствуя, как пот течет у меня по шее и лбу.

— Кто все это, по-твоему, профинансировал? — вздыхает он.

Длинная лауза.

— Несколько… зубных протезистов… из, эээ, Брентвуда? — спрашиваю я, скосив глаза и вытирая лоб. — Эээ, а ты? Разве ты не имеешь отношения ко всему, эээ, этому?

— Это все принадлежит ей! — выкрикивает он. — Эй, Элисон.

— Но… — Я затыкаюсь на полуслове.

Дамьен ждет, вопросительно глядя на меня.

— Но… я даже и не знаю, как на это… реагировать.

— А что, ты раньше ничего сам не замечал? — перебивает он.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

— Они нашли Мику, — внезапно говорит Дамьен.

— Кто они? — тупо переспрашиваю я, глядя куда-то в пустоту.

— Полиция, Виктор, — объясняет Дамьен. — Они нашли Мику.

— Что-то они припозднились, — говорю я, пытаясь взять себя в руки. — Верно? Джуниор — просто мастер своего дела, да и вообще, мне всегда казалось, что эта Мика типа того…

— Виктор, они нашли ее труп, — устало объясняет Дамьен. — Ее нашли в большом контейнере для мусора. Ее убили ударом молотка по черепу, а… святый Боже! — восклицает он, показывая на мелькнувших в толпе Элизабет Беркли и Крейга Бьерко, затем подносит руку ко рту, — а труп экзентерировали.[94]

Я воспринимаю эту информацию, не моргнув и глазом:

— Передозняк?

— Нет, — медленно, словно беседуя с идиотом, разъясняет Дамьен. — Ее экзентерировали, Виктор.

— О Боже! — вскрикиваю я, хватаясь за голову. — А что это значит, «экзентерировали»?

— Это значит, что смерть ее была, по всей видимости, не безболезненной.

— Да, но с чего ты пришел к такому выводу?

— Ее душили собственными кишками.

— Ах, вот как, ясно.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что мы беседуем не для протокола.

Под нами как раз в этот момент появляются Деби Мазар и Софи Б. Хокинс, пришедшие соответственно с Итаном Хоуком и Мэттью Барни. Также какой-то фотограф замечает в этот момент, что мы с Дамьеном стоим вместе возле перил, и делает три, четыре, восемь снимков подряд, прежде чем я успеваю поправить свой галстук.

— Никто еще не в курсе, — вздыхает Дамьен, закуривая новую сигарету. — Не будем торопить события. Пусть все улыбаются хотя бы сегодня ночью.

— Да, чувак, круто, — говорю я, кивая головой. — Думаю, я справлюсь.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Кто-то зовет меня снизу, и я отрываюсь от перил и направляюсь вниз по лестнице к гостям, и тут Кармен, эта бразильская наследница, хватает меня за руку. Крис О'Доннелл уже отвязался от Лорен, которая засекает меня на другом конце зала и следит за мной, а Бакстер все еще из кожи вон лезет, развлекая Элисон, хотя, по всем признакам, ей давно уже неинтересно, потому что она постоянно закатывает глаза и делает энергичные жесты руками.

— Виктор, я только что посмотрела фильм «Красавица и Чудовище», и он мне так понравился. Так понравился!

Кармен верещит, в ее глазах восторг, руки так и мелькают в воздухе.

— Зайка, ты просто супер, — говорю я обеспокоенно. — Но тебе бы пошло на пользу, если бы ты слегка сбавила обороты.

Элисон хлопает Бакстера по щечке и начинает перемещаться от бара в направлении центра зала — туда, где больше всего вспышек фотографов, потому что там Хлое (как легко можно догадаться) стоит рядом с Крисом О'Доннеллом.

— Виктор, да ты меня вообще слышишь? — Путь мне преграждает Кармен. — Мне ужасно понравился этот фильм. Мне и Красавица понравилась, и Чудовище тоже. Классный фильм! «Будь моим гостем» — какая прелесть!

— Зайка, будь ты моим гостем. Тебе просто необходимо выпить!

Впав в болезненное состояние, я приказываю Бо, показывая пальцем на Кармен:

— Бо, принеси этой девочке капиринью![95]

Я отпихиваю Кармен в сторону, но уже слишком поздно. Тарсем и Вивьен Вествуд хватают меня за руки, и мне остается только беспомощно наблюдать, как явно пьяная Элисон весело проскальзывает мимо по направлению к Хлое, которую на пару с Крисом О'Доннеллом интервьюирует MTV. По мере приближения к Хлое выражение на лице Элисон становится все более и более озадаченным, а очутившись у нее за спиной и заметив платье, Элисон незамедлительно выхватывает зажигалку из рук у Шона Пенна и, объятая ужасом, подносит пламя к платью, чтобы лучше рассмотреть его. Бижу с MTV уже не смотрит на Хлое и опускает микрофон; Хлое поворачивается, замечает Элисон, улыбается и поднимает руку, чтобы помахать ей, но тут замечает платье, улыбка гаснет, она отчаянно щурится, чтобы разглядеть платье получше, — Крис О'Доннелл при этом делает вид, что ровным счетом ничего не происходит, что, безусловно, правильное решение, а Бижу в этот момент как раз решается задать вопрос, и Хлое, в полубессознательном состоянии нерешительно поворачивается обратно к камере, чтобы попытаться ответить на него, натужно пожимая плечами.

Лорен стоит рядом со мной, держа в руках гигантский стакан, наполненный жидкостью, и мне остается только надеяться, что это не водка, как тут она, не сказав ни слова, вцепляется мне в ягодицу пальцами свободной руки. Элисон тогда начинает движение в нашу сторону, ухватив по пути с подноса стакан мартини и с ходу осушив его наполовину.

— Как тебе удалось слезть с ксанакса? — бормочу я какой-то проходящей мимо полузнаменитости.

— Ты хочешь сказать подсесть на ксанакс?

— Ага, круто, именно это я и хотел спросить.

— Я пытался слезть с марихуаны, и вот я отправился к врачу моей мамаши, и тут — эй, Виктор, да ты меня не слушаешь!

— Да ладно, не рубись, в любом случае это круто.

Элисон подходит ко мне, чмокает в щечку и, чуть ли не прижавшись ко мне всем телом, впивается своими губами в мои, отчаянно пытаясь внедрить свой язык ко мне в полость рта, но мои зубы плотно сжаты, и я посылаю сигналы парню, с которым беседовал о ксанаксе, и пожимаю плечами, пытаясь хотя бы таким образом поддержать беседу, когда Элисон наконец сдается, на прощание густо измазав мой рот и подбородок смесью слюны и водки, награждает меня злобной улыбкой и становится рядом со мной так, что я оказываюсь зажатым между ней и Лорен. Я бросаю взгляд в сторону Хлое: она уже закончила давать интервью и вглядывается в толпу, пытаясь отыскать в ней меня, в то время как Крис О'Доннелл по-прежнему играется со своей бутылкой «Grolsch». Я отворачиваюсь в сторону.

Элисон пододвигается поближе и кладет руку мне на задницу, которую я тут же непроизвольно сжимаю, но это бесполезно, потому что от моего движения ее рука сползает вниз, где натыкается на руку Лорен и каменеет.

Я же тем временем интересуюсь у Джульет Льюис, как поживает ее новый далматинец по кличке Сеймур, а она отвечает мне, что ничего себе поживает, и двигает дальше.

Я чувствую, что Элисон пытается спихнуть руку Лорен в сторону, но Лорен вцепилась ногтями в мою левую ягодицу и держится крепко, а я бросаю в сторону Лорен нервные взгляды, проливая выпивку из стакана на манжету моего смокинга Comme des Garзons, но ей каким-то образом удается одновременно с этим беседовать с кем-то из «Нации Ислама» о Трейси Лордс, сохраняя невозмутимое выражение лица, улыбаясь и кивая головой, хотя Трейси Лордс — еще та тема для беседы, а затем сообщает мне, что я выглядел просто зашибись, развалившись в кресле рядом с Деннисом Родманом на показе Донны Каран, и на этом умолкает.

Богато одаренная блондинка в сопровождении девицы в африканском тюрбане и какого-то чувака из Индии моментально занимают ее место, и богато одаренная блондинка целует меня в губы и мечтательно взирает на мое лицо, пока мне не приходится прочистить горло и поздороваться кивком с ее друзьями.

— Это — Янни, — говорит богато одаренная блондинка, показывая на девушку в тюрбане. — А это — Глиняный Пирожок.

— Привет, Глиняный Пирожок. Янни? — переспрашиваю я чернокожую девушку. — Такое имя? А что оно значит?

— Оно означает «влагалище», — говорит Янни очень высоким голосом и кланяется.

— Эй, дорогуша, — говорю я Элисон, пихая ее под бок, — познакомься, это — Глиняный Пирожок и Янни. Янни означает «влагалище».

— Великолепно, — говорит Элисон, поправляя прическу. Она очень сильно пьяна. — Это просто великолепно.

Элисон берет меня на буксир и начинает тащить в сторону от Лорен, а Лорен, заметив приближение Хлое, оставляет мою ягодицу в покое, допивает то, что было у нее в стакане, и позволяет Элисон уволочь меня, в то время как я притормаживаю, чтобы успеть поговорить с Хлое, которая хватает меня за руку.

— Виктор, что Элисон такое вытворяет? — кричит мне Хлое. — Почему она надела это платье?

— Я с этим немедленно разберусь…

— Виктор, ты поэтому так хотел, чтобы я не надевала это платье сегодня? — вопрошает меня Хлое. — Куда ты удираешь, черт тебя подери?

— Дорогуша, мне срочно нужно проверить, как там обстоят дела с крапинками, — пытаюсь объяснить я, бессильно пожимая плечами. — Элисон чуть не выворачивает мне плечо из сустава. — Здесь я ни одной не видел, что меня немало утешило, но на верхних этажах могли еще кое-где остаться…

— Виктор, послушай… — говорит Хлое, хватаясь за мою вторую руку.

— Пгивет, моя маленькая модница! — Это Андре Леон Телли и сиськастая Глоринда приветствуют Хлое, сопровождая свои слова невероятно звонкими воздушными поцелуями, из-за чего Хлое приходится отцепиться от меня, а это, в свою очередь, дает возможность Элисон упрямо поволочь меня вверх по лестнице.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Элисон хлопает дверью туалета, запирает замок, затем направляется к унитазу, задирает подол, спускает чулки и падает на белое фаянсовое сиденье, бормоча что-то себе под нос.

— Зайка, это была неудачная идея, — говорю я, расхаживая взад и вперед перед ней. — Зайка, это была решительно неудачная идея.

— Боже мой, — стонет Элисон, — я из-за этого салата с тунцом всю ночь глаз не могла сомкнуть. Что, она на самом деле пришла вместе с тобой, Виктор? За каким таким чертом она сюда пробралась? Ты видел, как эта сука выпялилась, когда меня увидела? — Элисон подтирается и, по-прежнему восседая на унитазе, принимается рыться в своей сумочке от Prada. — Представляешь, эта сука взяла и брякнула Крису О'Доннеллу, что я владею «приносящим большой доход заведением, торгующим заменителями жиров».

— Похоже, при некотором желании из вашей встречи можно было бы раздуть настоящую сенсацию.

— Если ты будешь продолжать игнорировать меня, за эту ночь я дойду до полного умопомрачения! — Элисон наконец находит в своей сумочке два пузырька, встает и изрекает едким, как соляная кислота, голосом: — Ах да, я совсем забыла — ты же меня совсем не хочешь больше видеть. Ты хочешь положить всему этому конец. Тебе нужно чувствовать себя свободным. Знаешь, Виктор, по-моему, ты профессиональный неудачник. — Она пытается взять себя в руки, но ей это не удается: — Похоже, меня сейчас стошнит. Причем стошнит прямо на тебя. Как ты мог так поступить со мной? Да еще именно в этот день? — Она шипит что-то себе под нос, откручивая крышку одного из пузырьков, затем делает из него одну за другой несколько мощных понюшек кокаина, затем внезапно останавливается, обозревает пузырек, затем изрекает: — Не тот пузырек, — открывает другой и делает четыре понюшки и из него. — Ты так просто у меня не отделаешься. Не-е-ет. О Боже! — Она хватается за голову. — Похоже, у меня серповидноклеточная анемия. — Затем, задрав голову к потолку, она визжит: — И какого такого хрена твоя подружка — о, извини, конечно же, бывшая подружка — явилась на вечеринку в том же гребаном платье, что и я?

— Ну и что? — ору я в ответ. — Почему это тебя волнует?

— Давай признаем… — Тут Элисон внезапно закашливается, лицо ее искажается гримасой и, в перерывах между всхлипываниями ей удается простонать, — что это было просто ужасно. — Внезапно она приходит в себя, вскакивает, отвешивает мне пощечину, хватает за плечи и верещит: — Ты мне за это ответишь!

— За что? — кричу я, вырывая у нее из рук пузырек и отсыпая из него два полных колпачка для себя. — За что я отвечу?

Элисон выхватывает пузырек у меня, говорит:

— Нет, это, эээ, совсем не то, что ты думаешь, — и вручает мне другой пузырек.

Я уже и так не в себе, а от того, что я сейчас понюхал, я начинаю непроизвольно целовать Элисон в нос.

— О, как жжет, — стонет она затравленно. — Как жжет!

Не в силах пошевелить языком, я булькаю что-то вроде:

— У меня язык отнялся.

— Состоявшаяся между нами беседа крайне огорчила меня, Виктор, — выдавливает из себя Элисон, поправляя прическу и вытирая нос одноразовым платком. Она смотрит на отражение моей невинной физиономии в зеркале, в то время как я, стоя у нее за спиной, делаю еще несколько понюшек. — О, Виктор, умоляю тебя, пожалуйста, не делай больше так. Не делай этого!

— Чего? — кричу я. — Когда и чего я такого сделал?

— Не знаю уж когда. Может, часа полтора тому назад? Перестань вести себя как идиот. Я знаю, что у тебя не все дома, но не заметить такого — это чересчур даже для тебя.

Я возвращаю Элисон пузырек, вытираю нос, а затем говорю успокаивающим тоном, в надежде, что это подействует на нее:

— Зайка, я даже не знаю, о чем ты говоришь.

— В этом-то вся проблема, Виктор, — стонет Элисон. — Ты никогда не знаешь.

— Но зайка, зайка…

— Заткнись, заткнись, заткнись, — визжит Элисон, отворачиваясь от зеркала. — Разве не ты стоял полтора часа на пороге моей квартиры и заявлял мне, что все кончено — что ты влюбился в Лорен Хайнд? Что ты решил бросить Хлое ради нее? Ты это хоть помнишь, идиот треклятый!

— Притормози чуток, — говорю я, выставляя вперед мои руки, по которым Элисон нещадно молотит кулаками. — Ты перенюхала кокаина, тебе срочно нужно успокоиться и снова вспомнить все факты…

— Ты что, хочешь сказать, что этого не было, Виктор? — орет она, пытаясь вцепиться в меня.

Удерживая ее, я внимательно гляжу ей в глаза и начинаю:

— Я вовсе не говорил, что этого не было, Элисон… — Набрав воздуху, я продолжаю: — Я просто утверждаю, что, когда это происходило, я не вполне отдавал себе отчет в том, что делаю, и, как мне кажется, ты тоже была не совсем адекватна.

— Ты что, хочешь сказать мне, что у нас не было этого разговора? — визжит в ответ Элисон. — Ты хочешь сказать мне, что это все мои глюки?

Я смотрю на нее.

— Ну, если по-простому, то да.

Кто-то начинает стучаться в дверь туалета, отчего Элисон охватывает приступ паники. Я хватаю ее за плечи и поворачиваю к себе лицом.

— Зайка, MTV снимало интервью со мной для программы House of Style ровно, — я смотрю на наручные часы, которых не ношу, — ровно полтора часа назад, и поэтому…

— Виктор, это был ты! кричит она, отпихивая меня в сторону. — Ты стоял на пороге моей квартиры и говорил мне, что…

— Да ты просто одурела! — кричу я. — Я сваливаю отсюда — и да, зайка, ты правильно угадала — всему конец. Скоро меня здесь не будет, и уж в этом-то я уверен на все сто!

— Если ты думаешь, что Дамьен тебе позволит даже дверь гребаную открыть, не говоря уже о новом клубе, после того, как он узнает, что ты трахаешь его маленькую подружку, то у тебя крыша съехала гораздо сильней, чем мне казалось.

— Это, — тут я спотыкаюсь и гляжу на нее вопросительно, — не так уж и много для меня значит.

Я распахиваю дверь. Элисон неподвижно стоит у меня за спиной. Целая толпа народу протискивается в туалет мимо меня, и хотя они, вероятно, презирают Элисон, тем не менее окружают ее, рыдающую, с перекошенным лицом, и начинают о чем-то расспрашивать.

— Ты не игрок! вот последние слова, которые кричит мне вослед Элисон.

Я захлопываю дверь.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Лорен стоит рядом с Джейсоном Лондоном и Эль Макферсон, обмениваясь рецептами энергетических напитков, хотя, как говорят, у кого-то из знаменитостей лопнул пенис после того, как тот выпил напиток, в который «намешали что-то не то», и все говорят «вот это да!», узнав об этом, но Лорен слушает не очень внимательно, потому что в это самое время она следит за тем, как Дамьен сплетничает в компании, включающей Деми Мур, Веронику Уэбб и Полину Поризкову, и когда Эль чмокает меня в щечку и хвалит мою щетину, Лорен резко переводит взгляд с Дамьена на меня и смотрит безо всякого выражения, словно клон, а я вытираю нос и направляюсь к ней, почувствовав внезапно прилив любви к людям.

— Ты уже в курсе? — спрашивает она, закуривая сигарету.

— Что я срочно нуждаюсь в помощи бригады кризисных менеджеров? Да, в курсе.

— Джорджио Армани не смог прийти только потому, что он репетирует выпуск «Saturday Night Live», в котором будет ведущим.

— Вот теперь врубился, — бормочу я.

— А что тебе хотела показать Элисон? — спрашивает Лорен. — Третий клык, который вырос у нее из жопы?

Я выхватываю мартини у проходящего мимо официанта:

— Нет.

— Черт тебя побери, Виктор, — рычит Лорен. — Неужели ты не можешь просто оттягиваться без лишних проблем?

Хлое стоит посреди комнаты, болтая с Вайноной Райдер и Билли Норвичем, а Бакстер Пристли примостился по соседству и потягивает крошечную порцию шпритцера[96], а люди протискиваются мимо нас, мешая нам смотреть туда, где стоят Хлое и Дамьен, а моя рука тискает руку Лорен, тем временем Лорен смотрит на Дамьена, который прикасается к черной ткани платья Вероники Уэбб и говорит что-то вроде: «Платье классное, но от него слегка отдает Дракулой, солнышко», и девушки смеются, а Вероника игриво хватает его за руку, и тогда рука Лорен сильно стискивает мою.

На твоем месте я все же не стал бы принимать это за флирт, зайка, — говорю я ей. — Не выходи из себя.

Лорен медленно кивает Дамьену, делает большой глоток мартини и кричит: «Ты бы девушек щупал, а не платье, зайка», и девушки, стоящие рядом с Дамьеном, разражаются льстивым смехом, и весь зал вокруг нас гудит от шума голосов, и вспышки фотографов сверкают из всех углов.

— Я знаю, что ты хорошо разбираешься в людской психологии, Виктор, — говорит Лорен. — Мне это в тебе нравится.

И с этими словами она заглатывает все то, что осталось от ее мегапорции спиртного.

— Хочешь обсудить?

— Обсудить что? Твою номинацию в категории «Бесстрашие перед лицом судьбы»?

— Я бы заплакал от счастья, если бы ты переключилась на какую-нибудь газировку, зайка.

— Ты Хлое любишь? — спрашивает она.

В ответ мне удается выдавить только:

— Сегодня вечером ты просто вылитая Ума Турман.

Между тем Дамьен направляется к нам, Лорен отпускает мою руку, и, пока я закуриваю сигарету, Элисон засекает Дамьена, извиняется перед Хизер Локлир и Эдди Ведером, с которыми беседует, подкрадывается к нам, задыхаясь от возмущения, и, полностью игнорируя при этом меня, хватает Дамьена под руку, прежде чем тот успевает хоть словом обмолвиться с Лорен, затем начинает гладить его по волосам; Дамьен в панике отталкивает ее руку, в то время как на заднем плане тот самый смазливый фокусник демонстрирует свои трюки компании, состоящей из Джеймса Иха, Тери Хатчера, Лив Тайлер, Келли Слейтера и некоего типа, который до отвращения убедительно косит под Уилли Уонку[97], а я пытаюсь делать вид, что мне все это по барабану, хотя кулаки мои стиснуты, а пот рекой течет по шее и лбу.

Так, — говорит Дамьен глухо. — Так, так, так.

— Я просто в восхищении от того, как ты сыграла в «Сучьей стае», милочка, — с деланным восторгом сообщает Элисон, обращаясь к Лорен.

— О черт! — сдавленно бормочет Дамьен.

— Какое замечательное платье! — вскрикивает Лорен, глядя в упор на Элисон.

— Что? — переспрашивает шокированная Элисон.

Лорен смотрит в упор на Элисон и повторяет отчетливо, подчеркивая каждый слог кивком головы:

— Я сказала: «Какое замечательное платье».

Но тут эту беседу прерывает появление Джей Ди и Бо, которые подходят к Дамьену в сопровождении какого-то интенсивного блондина с внешностью серфера, одетого в нейлоновые штаны типа тех, что носят сноубордеры, и байкерскую куртку на искусственном меху.

— Лорен, Элисон, обратите внимание, — говорю я. — Это Джей Ди и Бо. Они звезды книги «Гомосексуальные приключения Билла и Теда».

— Вроде бы, эээ, пора начинать банкет, — нерешительно мямлит Джей Ди, пытаясь не замечать трясущуюся от гнева Элисон, которая издает низкие урчащие звуки. Ей наконец удается заглянуть в лицо Дамьену, которое исполнено деланного спокойствия. Ухмыльнувшись, она бросает свою сигарету в его стакан с коктейлем. Дамьен сдавленно рычит, стараясь делать вид, что он смотрит совсем в другую сторону.

— Гмм, великолепно, — говорит он. — Банкет. Замечательно. Держи, Бо. — Он отдает Бо свой мартини.

Под нашими напряженными взглядами Бо, посмотрев на стакан, очень осторожно ставит его на ближайший столик.

— Да, великолепно, — отзываюсь я, демонстрируя всем своим видом энтузиазм, но при этом не в силах оторвать взгляда от окурка, плавающего в мартини. — Эй, а это кто такой? — спрашиваю я, пожимая вялую ладонь серфера.

— Это Плез, — отзывается кто-то.

— Привет, Плез, — говорит Дамьен, украдкой бросая взгляд на Элисон. — Как поживаешь?

— Плез занимается сноубордом, — говорит Джей Ди.

— Он только что выиграл мировой чемпионат в халф-пайпе[98], — вставляет Бо.

А так он работает курьером в UPS, — добавляет Джей Ди.

— Ча-ча-ча, — завершаю я.

Все вокруг замолкают и смотрят на меня.

— Ча… ча… ча… — повторяю я.

— Ита-а-ак, чувак, как тебя занесло в Манхэттен? — спрашивает Дамьен сноубордиста, бросая быстрый взгляд на Лорен.

— Он только что вернулся из Испании, где снимался в клипе у Глэма Хукера, — говорит Бо, похлопывая Плеза по затылку.

Плез дружелюбно пожимает плечами и кивает головой — глаза его полуприкрыты, от него так и разит марихуаной.

— Блеск, — киваю я в ответ.

— Полный блеск, — говорит Джей Ди.

— Блеск и потряс, — выпаливает Бо.

— Полный блеск и полный потряс, — добавляет Джей Ди.

Появляется Хлое и кладет свои ледяные ладошки на мои руки, а я смотрю на пол и думаю, что кому-то потом придется пылесосить, а Лорен приветствует Бакстера натужной улыбкой, и вся тяжесть ситуации начинает становиться очевидной большинству из нас, когда мимо проходят Бриджет Фонда и Джерлинда Костифф.

— Давайте, эээ, что ли, есть?

Дамьен хлопает в ладоши, выводя самого себя из задумчивости, чем застигает нас, погруженных каждый в собственное молчание, врасплох. Элисон выглядит такой пьяной и смотрит на Лорен с такой нескрываемой ненавистью, что меня охватывает неодолимое желание улизнуть.

— Это с твоей стороны, эээ… очень галантно, — говорю я Дамьену.

— Ну, мне просто показалось, что нам стоит сесть за стол раньше, чем к одиннадцати начнут прибывать всякие несущественные личности, — говорит он и, крепко ухватив Элисон за руку, начинает оттаскивать в сторону от нас.

Эту фразу следует воспринимать как знак всем остальным перейти на второй этаж, где накрыт банкет.

— В воздухе пахнет безумием[99]? — шепчет мне Джей Ди.

В клубе Lure в два часа ночи будет производиться массовое клейменье свиней, — шиплю я ему в ответ. — Твое имя в списке.

— Ох, Виктор, — бормочет Джей Ди. — Отвечай за базар.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Ни один из нас не в состоянии понять, каким таким образом уже наступило одиннадцать часов, хотя, в общем-то, какая разница, ведь беседа вьется вокруг того, как прошлой ночью Марк Вандерлу «случайно» съел сандвич с луком и чем-то там, просматривая секс-записи Роба Лоу, которые оказались «сплошным разочарованием», и какие клубы самые лучшие в Новой Зеландии, и что за увечья кто-то там получил на концерте Metallica в Писмо-Бич, и как Харли Томпсон исчез со съемочной площадки в Финиксе (тут мне пришлось прикусить язык), чем на самом деле занимаются борцы сумо, об ужасном кино, которое только что закончил снимать Джонатан, сценарий которого основан на том, как один из его продюсеров нашел морскую звезду где-то в горах в Непале, о любовном треугольнике, возникшем у кого-то с Полем Шредером и Брюсом Вагнером, как приготовить блюда из латука и как правильно произносить «о-ла-ла». За нашим столом с одной стороны от меня сидит Лорен, с другой — Хлое вместе с Бакстером Пристли, Джонатон Шех, Каролин Мерфи, Брэндон Ли, Чандра Норт, Шалом Харлоу, Джон Легизамо, Кирсти Хьюм, Марк Вандерлу, Джон Ф. Кеннеди-младший, Брэд Питт, Гвинет Палтроу, Пэтси Кенсит, Ноэль Галлахер, Алисия Сильверстоун и кто-то то ли очень похожий на Бека, то ли сам Бек, и создается такое ощущение, что все женщины как одна надели самый дорогой брючный костюм, который у них был. Еще сегодня днем я расстраивался по тому поводу, что меня не посадили за один стол с Дамьеном (потому что я был просто обязан кое-что сказать Дэвиду Геффену и обязательно должен извиниться перед Кэлвином), но сейчас, глядя на то, как Элисон валится на Дамьена, пытаясь при этом раскурить косяк толщиной с рулон фотопленки, и при этом все ужасно шумят, и люди сталкиваются друг с другом, принявшись перед тем, как подали капуччино, все разом пересаживаться с места на место, и все постоянно плывет у меня перед глазами, я понимаю, что оно, может, и к лучшему.

Я пытаюсь раскурить сигарету, которую кто-то облил минеральной водой, а Лорен рассказывает стоящему перед ней на коленях Вуди Харрельсону о выращивании конопли, и тогда я переключаюсь на Хлое, прерывая ее, вне всякого сомнения, увлекательное общение с Бакстером, и она неохотно поворачивается ко мне, допивая на ходу еще один «космополитен», и на лице у нее написана скорбь, когда она спрашивает:

— Что тебе надо?

— Эээ, зайка, что там за история с Лорен и Дамьеном?

— Ты мне так надоел, Виктор, что я даже не хочу отвечать тебе на этот вопрос. К тому же о чем ты вообще говоришь?

— Как давно тебе стало известно об отношениях между Дамьеном и твоей так называемой подругой Лорен? — спрашиваю я снова, более тихо, глядя при этом в сторону Лорен и Вуди.

— Почему мой так называемый бойфренд не задаст этот вопрос той, кто, по его словам, дороже всех на свете? — вздыхает она, глядя в сторону.

— Дорогуша, — шепчу я терпеливо, — я знаю, что они встречаются.

— Кто тебе это сказал? — говорит она, отшатываясь от меня. — Где ты об этом прочитал? О Боже, как я ужасно устала!

— Отчего это ты так ужасно устала? — терпеливо интересуюсь я.

Она смотрит остекленевшими глазами на остатки фруктового мороженого, растекающиеся лужицей на ее тарелке.

— Да, помощи от тебя не дождешься, — вздыхаю я.

— А какое тебе до этого дело? Что ты хочешь от меня услышать? Ты что, ее трахнуть хочешь? Или его? Ты…

— Тсс. Зайка, с чего тебе это в голову пришло?

— Виктор, только не нуди. — И она машет у меня рукой перед лицом, давая мне понять, что разговор закончен.

— Элисон и Дамьен помолвлены — об этом-то ты слышала? — спрашиваю я.

— Меня не интересует, что там у других, Виктор, — говорит Хлое, — по крайней мере не сейчас. Не сегодня. Не сейчас, когда у нас все так плохо.

— По-моему, тебе не мешало бы затянуться разок вон тем здоровенным косяком, что в зубах у Элисон.

— Почему? — внезапно возмущается она — Ну почему, Виктор? Почему ты думаешь, что наркотики могут мне хоть чем-то помочь?

— Потому что мне показалось, что ты сейчас снова заведешь разговор на тему, какой толстой и несчастной ты была в четырнадцать лет.

— Почему вчера ты настаивал, чтобы я не надевала это платье? — спрашивает она, скрестив руки на груди и внезапно оживляясь.

Выдержав паузу, я говорю:

— Потому что… ты напоминаешь в нем… Покахонтас… но вообще, зайка, ты выглядишь в нем просто зашибись.

Я озираюсь по сторонам, приветливо улыбаюсь Беку, верчу в руках «Мальборо», ищу свою гигиеническую помаду и снова приветливо улыбаюсь Беку.

— Нет, нет и еще раз нет, — качает она головой. — Тебе бы тогда на это было наплевать. Тебе всегда наплевать на то, что не имеет к тебе никакого отношения.

— А разве ты не имеешь ко мне кое-какого отношения?

— Только в самом поверхностном смысле, — говорит она. — Только потому, что мы вместе снимаемся в этом фильме.

— Ты полагаешь, что знаешь все про всех, Хлое.

— Мать твою так, я знаю куда больше, чем ты, Виктор, — говорит она. — Кого ни возьми, все знают куда больше, чем ты, и знаешь, меня это не прикалывает.

— Слушай, у тебя, случайно, не найдется гигиенической помады? — интересуюсь я осторожно, оглядываясь по сторонам, не слышал ли ее слов кто-нибудь.

Молчание, а затем внезапный вопрос:

— Откуда ты узнал, что Элисон собирается прийти в таком платье? Я думала об этом сегодня весь вечер. Откуда ты знал, что Элисон собирается надеть именно такое платье? А ведь ты знал, верно?

— Зайка, — говорю я, чувствуя, что нахожусь на грани отчаяния. — Мне очень тяжело понять твою логику…

— Нет, Виктор, нет, — говорит она, распрямляясь на стуле. — На самом деле все ужасно просто. Все ужасно просто.

— Зайка, ты просто полный отпад.

— Боже, как я устала смотреть на это пустое место, которое заменяет тебе лицо…

— Альфонс! — Я делаю знак проходящему мимо официанту. — Минеральную воду на этот стол. Con газ?[100]

И почему Дамьен все время спрашивает меня про какую-то шляпку, которую я не надела? — спрашивает она. — Что, сегодня все спятили, что ли?

Тут Хлое отвлекается и изучает свое отражение в зеркале, висящем на другом конце зала, в то время как Брэд Питт и Гвинет Пэлтроу празднуют то, что последней наконец удалось подобрать себе правильный лак для ногтей, и нас постепенно разносит в разные стороны, и те, кто не принимает наркотики, курят сигары, так что я тоже беру сигару, и витающие где-то высоко над нами духи Ривер Феникса, Курта Кобейна и моей матери смертельно скучают.

— А что, Лорен встречается с Бакстером? — интересуюсь я невинно, давая Хлое последнюю возможность ответить и раскланиваясь одновременно при этом с Брэдом и Гвинет.

— Встречается с Бакстером? — передразнивает меня Хлое. — Мне надо выпить еще один «космополитен», а затем я валю отсюда ко всем чертям.

Затем она возобновляет общение с Бакстером, полностью игнорируя меня, что весьма обидно, и тогда я принимаю несколько изящных поз с сигарой, а затем поворачиваюсь к Лорен, которая вроде бы участливо следит за мной.

— Похоже, она чем-то расстроена, — говорит Лорен, глядя на Хлое.

— Это я виноват, — пожимаю я плечами. — Не обращай внимания.

— Здесь все… мертвецы какие-то.

— Алисия Сильверстоун вовсе не похожа на мертвеца. И Ноэль Галлахер. И Джон Ф. Кеннеди-младший.

— Джон Ф. Кеннеди-младший так и не пришел, Виктор.

— Не хочешь еще какой-нибудь десерт?

— Очевидно, все в мире относительно, — вздыхает она и принимается рисовать что-то на салфетке лаком для ногтей Hard Candy.

— Ты что, встречаешься с Бакстером Пристли? — спрашиваю я наконец.

Она отрывает на миг взгляд от салфетки, улыбается загадочно и вновь принимается за рисование.

— Ходят слухи, что это ты встречаешься с Бакстером Пристли, — бормочет она.

— Ходят слухи, что Наоми Кэмпбелл номинировали на Нобелевскую премию, но как обстоят дела на самом деле? — раздраженно настаиваю я.

Лорен оценивающе смотрит на Элисон, в то время как та чуть не падает лицом на стол, в последний момент пьяно ухватившись за Кэлвина Кляйна, и все кругом опрокидывают рюмки с текилой «Patrуn» одну за другой, в то время как маленькая золотая бутылка стоит полупустая посреди тарелки Дамьена.

— Она походит на паучиху, — шепчет Лорен.

Альфонс тем временем принес минеральную воду и разливает ее в чистые стаканы, которые стоят в изобилии повсюду на нашем столе.

— Не могли бы вы принести для нее диетический «Dr.Pepper»? — говорю я ему, показывая на Лорен.

— Зачем? — удивляется Лорен, услышав это.

— Потому что сейчас самое время назвать все своими именами[101], — говорю я. — Это нужно мне. Это нужно людям вокруг — протрезветь и назвать…

Что-то ползет у меня по шее, и я резко оборачиваюсь в испуге, но это всего лишь одно из цветочных украшений Роберта Изабель, которое покосилось и упало вниз. Лорен смотрит на меня как на психа, а я делаю вид, что очень заинтересовался переносицей Марка Вандерлу. Кто-то рядом говорит: «Передайте чипсы», кто-то отвечает ему: «Это не чипсы», а я наконец снова поворачиваюсь к Лорен, которая все пишет и пишет сосредоточенно на салфетке, прищурив глаза. Я вроде бы замечаю буквы W, Q, J и, может быть, R. Мы будем скользить по поверхности вещей… Дамьен медленно встает из-за своего стола и движется ко мне с сигарой в руке.

— Лорен, — начинаю я.

— Ты под кайфом, — говорит она неодобрительно.

— Я был под кайфом. Но теперь уже нет. Кайф кончился. — Я делаю паузу. — Почему ты сказала это с таким неодобрением? — Я вновь делаю паузу, пытаясь оценить ситуацию. — А кокс у тебя есть? Или вообще что-нибудь?

Она отрицательно качает головой, а затем, быстро опустив руку под стол, со сладкой улыбкой на лице сжимает мои яйца, чмокает меня в щеку, шепчет: «Я все еще тебя люблю» — и упархивает прочь, проскальзывая мимо Дамьена, который пытается поймать ее, но она упархивает прочь, проскальзывая мимо него с выражением на лице, которое следует понимать как «не смей меня трогать».

Дамьен останавливается, бормочет что-то под нос, моргает, а затем садится рядом со мной на тот стул, где сидела Лорен, в то время как Лорен находит Тимоти Хаттона и начинает весьма задушевно общаться с ним, а Дамьен отчаянно затягивается сигарой, глядя на них двоих, так что мне, сидя рядом с ним с незажженной сигарой во рту, приходится разгонять дым рукой.

Дамьен говорит мне:

— Ты никогда не пробовал заползти под стол и прожить там целую неделю?

— Я по ночам и так почти не сплю, — признаю я свое поражение. — Я уже от этого совсем вымотался.

— Клуб, похоже, получился зашибись, — говорит Дамьен, обводя рукой комнату. — Жаль только, что вечерок выдался такой кошмарный.

После того как Лорен сдавила мне яйца, у меня все еще текут слезы из глаз, но и сквозь слезы я вижу, что она находится не столь уж и далеко от освобожденного Дамьеном стула, соседнего со стулом Элисон, и мое сердце бьется быстрей, у меня сосет под ложечкой, начинает чесаться под мышками, а Лорен преувеличенно широко покачивает бедрами, в то время как Элисон, уже почти в полном отрубе, все сосет и сосет свой косяк, пытаясь при этом громко беседовать с Яном Шрегером и Келли Кляйн, а затем Дамьен перестает смотреть на меня и смотрит вместо этого вместе со мной на то, как Лорен говорит Тиму Хаттону что-то такое, отчего тот удивленно поднимает брови и кашляет, а Ума Турман тем временем беседует с Дэвидом Геффеном. С сияющими глазами Лорен подносит коктейльную салфетку к губам, целует ее, смачивает ее слюной, и у меня перехватывает дыхание, а Элисон шепчет что-то на ухо Келли Кляйн, и тут Лорен делает шаг в сторону от Тима и одной рукой пришлепывает салфетку к спине Элисон, и салфетка прилипает, а Дамьен рядом со мной сдавленно стонет.

На салфетке кричащими лиловыми буквами написано одно только слово: ПИЗДА.

Элисон оборачивается на мгновение и отталкивает руку Лорен в сторону.

Рядом со мной Хлое тоже замечает происходящее и взвизгивает.

Дамьен пытается выбраться из-за стола.

Лорен, громко хохоча, покидает Тима Хаттона, не дослушав его фразу до середины. И тут Тим тоже замечает салфетку на спине у Элисон.

Прежде чем Дамьен успевает подойти к Элисон, та ощупывает спину, находит салфетку, отдирает ее и медленно подносит к глазам, зрачки ее расширяются, и она принимается орать как оглашенная.

Она замечает Лорен, направляющуюся к выходу из банкетного зала, и запускает ей вслед стаканом, но промахивается, и стакан со звоном разбивается о стену.

Тогда Элисон вскакивает со стула и кидается вдогонку за Лорен, но Лорен уже за дверью и спешит вверх по лестнице в VIP-бар, который еще не открылся.

Дамьен настигает Элисон и пытается удержать ее, тогда она начинает истерически рыдать, и салфетка выпадает у нее из пальцев, и кто-то подбирает ее как сувенир, а затем я встаю и уже собираюсь кинуться вдогонку за Лорен, но Хлое хватает меня за руку.

— Куда это ты? — спрашивает она.

— Хочу, эээ, разобраться с ситуацией, — говорю я, беспомощно показывая на дверь, через которую улетучилась Лорен.

— Виктор…

— Что, зайка?

— Виктор… — начинает она сначала.

— Дорогуша, ей понадобилось подышать свежим воздухом…

— В VIP-баре? — спрашивает Хлое. — В VIP-баре, Виктор? Подышать свежим воздухом в VIP-баре?

— Я на минутку.

— Виктор…

— Что? — говорю я, пытаясь высвободить руку из ее хватки.

— Виктор…

— Дорогуша, мне пора мчаться, — говорю я, пытаясь отделаться от нее. — Поболтай с Бакстером. Постарайся снизить ущерб. Я займусь тем же самым.

— Мне наплевать, — говорит Хлое, отпуская меня. — Мне наплевать, вернешься ты или нет. Мне уже наплевать. Ты меня понял?

Я уже ничего не воспринимаю, поэтому я просто киваю головой и выскакиваю из комнаты.

— Виктор…

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Я нахожу Лорен в VIP-зале на верхнем этаже, где сегодня днем я прослушивал кандидатов в диджеи, но теперь в нем никого нет, кроме барменши Холли за стойкой из нержавеющей стали. Она молча показывает мне на банкетку, стоящую за столиком. Из-за столика торчат две нижние конечности Лорен: на одной прелестной ножке по-прежнему красуется туфля на высоком каблуке, а со второй она уже почти упала и висит только каким-то чудом. На столе стоит едва початая бутылка «Столичной», которую тут же хватает и утаскивает появившаяся из-под стола рука, после чего бутылка появляется назад уже не такая полная.

Я делаю знак Холли, чтобы она ушла; Холли пожимает плечами и выскальзывает за дверь, которую я немедленно закрываю, а в баре играет какая-то легкая музыка, возможно, это Cranberries поют «Linger», и я обхожу старинный бильярд, стоящий в центре комнаты, проводя руками по мягкому зеленому сукну, и попадаю в ту кабинку, где раскорячилась Лорен. Если не считать свечей и очень тусклых, супермодных светильников, а также холодного стального блеска, исходящего от стойки бара, в помещении стоит тьма кромешная, но затем один из прожекторов, установленных на улице, попадает своим лучом в окно и пробегает по стенам перед тем, как исчезнуть только для того, чтобы через несколько мгновений появиться вновь, заливая все вокруг резким, металлическим светом.

— Мой психиатр носит диадему, — говорит Лорен из-под украшенной орнаментом скатерти. — Ее зовут доктор Эгон, и она носит огромную бриллиантовую диадему.

Я не нахожу что сказать целую минуту, прежде чем выдавливаю из себя:

— Это… наверное, очень действует на нервы, зайка.

Лорен предпринимает отчаянное усилие, чтобы приподняться, и наконец нетвердо встает на ноги, держась для равновесия за край стола, мотает головой, чтобы немного прийти в себя, а затем пускается в медленный неуклюжий сольный танец на голом бетонном полу, направляясь к бильярдному столу, и я подхожу к ней и прикасаюсь к жемчужному ожерелью, которое внезапно замечаю у нее на шее.

— Что ты делаешь, Виктор? — спрашивает она сонным голосом. — Танцуешь? Ты танцуешь со мной?

— Скорее, это называется корчиться, зайка.

— Немедленно перестань корчиться, ласточка, — надувает губки Лорен.

— Тут есть с чего корчиться сегодня вечером, — говорю я устало. — Если честно, то твоей ласточке ничего кроме как корчиться и не остается.

— О Боже, Виктор, — стонет она, продолжая покачиваться под музыку. — Ты был такой красивый, славный, нормальный парень, когда я впервые повстречалась с тобой. — Долгая пауза. — Ты был такой славный.

Простояв минуту в полной неподвижности, я наконец прочищаю горло:

— Гмм, зайка, сомневаюсь, что я когда-либо был таким. — И сразу же поправляюсь: — Разве что красивым.

Она прекращает танцевать, а затем говорит:

— Возможно, ты сказал правду впервые в жизни.

И тогда вопрос задаю я:

— Ты говорила тогда серьезно? — Пауза. — Ну, я имею в виду про нас с тобой. — Пауза. — И все такое.

Я передаю Лорен бутылку водки. Она берет ее, отпивает, останавливается, ставит бутылку на бильярдный стол. Луч прожектора касается ее лица, освещая его на несколько секунд. Лорен закрывает глаза, из которых уже бегут слезы, слегка отворачивается и подносит ладонь ко рту.

— Что такое? — Я осторожно убираю ледяную бутылку с бильярдного стола, чтобы она не оставила мокрого пятна на сукне. — Ты хочешь сказать, что все это слишком смахивает на бред?

Она печально кивает головой, а затем тянется губами ко мне, и гудки лимузинов вместе с непрестанным шумом толпы народа с улицы доносятся в нашу темную комнату, где мы пьяно покачиваемся, обнявшись, и я бормочу: «Ты бросишь Дамьена, зайка?» — и она отталкивает меня в сторону, почувствовав, как я возбужден.

— Все не так просто, — говорит она, стоя спиной ко мне.

— О да, зайка, я все понимаю, — небрежно роняю я. — Вожделение никогда не дремлет, верно?

— Нет, Виктор. — Лорен откашливается и начинает медленно ходить вокруг бильярдного стола. Я иду за нею следом. — Дело не в этом. Все не так просто.

— У тебя есть задатки настоящей звезды, зайка, — говорю сдавленным шепотом, пытаясь казаться привлекательным.

Внезапно она бросается ко мне и останавливается, вся дрожа.

— Неужели ты думаешь, что на все нужна своя причина? — спрашивает она, тяжело дыша и продолжая надвигаться на меня. — Виктор, мне страшно. И боюсь я тебя.

— Миновал сомнений час[102], — шепчу я в волосы Лорен, прижимаясь к ней и медленно опрокидывая на бильярдный стол. — Верно, зайка?

Я продолжаю шептать, целуя Лорен в губы, а руки мои скользят вниз, к ее бедрам, и она шепчет мне в ответ: «Не надо», но я все-таки забираюсь к ней под платье, потому что уже не в силах остановиться, и мне наплевать, увидят нас или не увидят, войдет кто-нибудь в комнату или нет, потому что для меня существует только здесь и сейчас, и мои пальцы касаются ее трусиков, и один проскальзывает под их край, нащупывая сначала волосы, а затем влажную щель, которая становится еще влажнее, когда я начинаю поглаживать ее сначала нежно, а затем все настойчивей и настойчивей, пока мой палец не проникает внутрь, и тогда Лорен прижимается ко мне, впивается в мои губы, но я отталкиваю ее, потому что мне хочется видеть выражение ее лица, и вот она сидит на высоком табурете бара, раскинув ноги в стороны и приподняв их, вцепившись пальцами мне в шею и впившись своими губами в мои, и издает очень громкие звуки, как, впрочем, и я, но внезапно она отталкивает меня и смотрит куда-то за мое плечо, и когда я поворачиваюсь, я вижу во тьме VIP-комнаты силуэт мужчины, выделяющийся на фоне окна, выходящего на ярко освещенную Юнион-сквер.

Лорен поспешно вырывается из моих объятий.

— Дамьен? — спрашиваю я.

Силуэт начинает двигаться в нашу сторону.

— Это ты, Дамьен? — шепчу я, пятясь назад. Приблизившись, силуэт поднимает руку, в которой зажато нечто, напоминающее скатанную в трубку газету.

— Дамьен? — шепчу я снова и снова.

Луч прожектора ползет по комнате, выхватывая из темноты предметы один за другим, и вот он падает на лицо незнакомца, освещая его, и тут мой рот открывается от изумления, и в тот же миг Харли Томпсон накидывается на меня с криком: «Ублюдок!»

Он бьет меня кулаком в скулу прежде, чем я успеваю прикрыться рукой, а где-то позади кричит Лорен, предупреждая меня, и когда мне наконец удается поставить блок против следующего удара, Харли меняет тактику и начинает молотить меня в грудь и живот, и тогда я падаю, взывая о помощи, а Харли склоняется надо мной и, лупцуя меня по голове свернутой в трубку газетой, шипит мне прямо в ухо: «Я знаю, что это ты сделал, ублюдок, я знаю, что это ты сказал, тупой ублюдок», а затем он наступает мне на лицо подошвой ботинка, и когда он наконец уходит, мне удается поднять голову, и словно сквозь густой туман я замечаю Лорен, стоящую у выхода, и она щелкает выключателем, и комнату заливает яркий свет, и я прикрываю глаза ладонью и зову Лорен, но она не отзывается.

Вокруг меня повсюду разбросаны страницы газеты — это завтрашний выпуск «News», и на странице, на которую я взираю, заливая ее кровью, капающей из разбитого рта, — колонка Бадди Сигала, увенчанная заголовком

«ХАРЛИ ТОМПСОН ПОКИДАЕТ СЪЕМОЧНУЮ ПЛОЩАДКУ „SUN CITY 3“

ПОД АККОМПАНЕМЕНТ СЛУХОВ О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ НАРКОТИКАМИ»,

а рядом с этим — фото Харли Томпсона и Шерри Гибсон в «более счастливые времена» и, наконец, в самом низу, в выделенном рамкой материале под рубрикой «ЧТО ПРОИСХОДИТ ЗДЕСЬ?», еще одна фотография, зернистость которой заставляет предположить, что она была сделана с помощью телеобъектива, а на ней некто — очевидно, это я — целует в губы Лорен Хайнд, наши глаза закрыты, а подпись жирным шрифтом гласит:

«МАЛЬЧИК ДНЯ ВИКТОР ВАРД КРУТИТ ЛЮБОВЬ С АКТРИСОЙ ЛОРЕН ХАЙНДНА ГАЛА-ПРЕМЬЕРЕ — ИНТЕРЕСНО, В КУРСЕ ЛИ ХЛОЕ?»,

и кровь из моих разбитых губ растекается по газетной бумаге, а я встаю, пошатываясь, но когда я смотрю на себя в зеркало, висящее над баром, и пытаюсь привести себя в порядок и поправить прическу, это кончается тем, что я размазываю кровь по всему лбу и, наспех стерев ее салфеткой, кидаюсь вниз по лестнице.

Мы будем скользить по поверхности вещей…

Все гости, присутствовавшие на банкете, уже давно освободили второй этаж, и сейчас их место заняли новые люди. Я вытягиваю шею, пытаясь разыскать кого-нибудь, и тут передо мной возникает Джей Ди, который отводит меня в сторонку.

— Отпусти меня, — говорю я, но это бесполезно.

— Постой, что у тебя с лицом? — спрашивает спокойно Джей Ди, протягивая мне салфетку. — Почему у тебя весь смокинг в крови?

— Ничего особенного, поскользнулся, — бормочу я, опустив глаза. — Это вовсе не кровь, просто сдавал тест на СПИД.

Джей Ди вздрагивает всем телом.

— Виктор, мы все уже прекрасно знаем, что Харли Томпсон попытался сделать из тебя котлету, так что ты можешь не…

— Где Хлое? — спрашиваю я, по-прежнему вытягивая шею и обозревая зал. — Где Хлое, Джей Ди?

Джей Ди говорит очень тихо:

— Вот с этим, эээ, небольшая проблема.

— Джей Ди, не смей морочить мне голову! — ору я.

— Я видел только, как Харли Томпсон бросил газету Хлое на колени. Он наклонился к ней, засунув руку в ведерко со льдом, и, пока она рассматривала газету, шептал Хлое что-то на ухо, пока та, гмм, не разрыдалась.

Я смотрю в широко открытые в испуге глаза Джей Ди, пытаясь понять, в какую именно из последних десяти секунд я схватил его за плечи и принялся трясти.

— И? — рычу я, чувствуя, как все мое тело покрывается липким потом.

— И она выбежала из зала, Харли, очень довольный собой, закурил сигару, а Бакстер Пристли кинулся за ней следом.

Я, очевидно, выгляжу настолько ужасно, что Джей Ди вглядывается в мое лицо и шепчет:

— Виктор, Боже мой, что стряслось?

— Пока я располагаю только обрывочной информацией, Джей Ди, — отвечаю я, ощупывая ту часть живота, которую Харли Томпсон повредил больше всего.

— Нет, Виктор, — говорит Джей Ди. — Нам-то все ясно. — И после некоторой паузы: — Это только ты располагаешь обрывочной информацией.

— Джей Ди, Синди Кроуфорд всегда говорит, что…

— Да мне насрать сейчас на то, что говорит Синди Кроуфорд! — восклицает Джей Ди. — Что за чушь ты несешь?

Я гляжу на него в смущении долгое время, прежде чем отпихиваю его в сторону, а затем я мчусь к выходу, а вокруг меня повсюду толкутся люди, сверкают вспышки фотографов, из-за чего я то и дело налетаю на людей, или они сбивают меня с ног, и вот я наконец оказываюсь на первом этаже, где дым от сигар, сигарет и косяков так густ, что дышать практически невозможно, и я расшвыриваю людей во все стороны, прокладывая себе путь, музыка грохочет невыносимо громко, так что минорные аккорды чуть не сбивают меня с ног, и бегущий следом оператор с камерой не поспевает за мной.

Вылетев за двери, я сталкиваюсь с такой огромной толпой, что лица в ней практически невозможно рассмотреть; при моем появлении все стихает, а затем сначала несколько голосов, а затем целый хор начинает выкрикивать мое имя, умоляя, чтобы их пустили внутрь, и я ныряю в людскую массу, распихивая тела, постоянно оборачиваясь назад, чтобы сказать: «Привет», и «Извините меня», и «Ты выглядишь просто зашибись», и «Это просто круто, зайка», и только прорвавшись через людской лабиринт, я выскакиваю на улицу и вижу где-то в квартале от меня Бакстера, который плетется следом за Хлое, пытаясь успокоить ее, а Хлое вырывается и бежит дальше в истерике, задевая запаркованные вдоль улицы машины, иногда падая на них, отчего срабатывают противоугонные устройства, а я вбираю воздух в легкие огромными глотками, и меня одновременно охватывают паника и неудержимый смех.

Я пытаюсь обогнать Бакстера, чтобы поговорить с Хлое, но, услышав мои шаги за спиной, он оборачивается, хватает меня за пиджак, прижимает к стене здания и кричит мне в лицо, в то время как я беспомощно смотрю вслед удаляющейся Хлое: «Вали отсюда на хер, Виктор, оставь ее в покое!», но при этом Бакстер почему-то улыбается, а за его спиной шумит поток машин, и когда Хлое поворачивается и замечает меня, Бакстер — который гораздо сильнее, чем я думал, — не может скрыть радости, написанной у него на лице. Я гляжу через его плечо и вижу заплаканное, жуткое лицо Хлое, которая все еще продолжает реветь.

— Зайка, — кричу я, — это был не я!

— Виктор, — угрожающе кричит Бакстер, — лучше молчи!

— Это мистификация! — кричу я.

Хлое смотрит на меня негодующим взглядом, пока я не обвисаю безвольно, и тогда Бакстер отпускает меня, а такси за спиной Хлое останавливается, и Бакстер пускается трусцой, и когда он добегает до Хлое, он берет ее за руку и запихивает в ждущее такси, но перед тем как упасть внутрь, она смотрит на меня — беспомощная, уплывающая вдаль, обессилевшая, и вот она уезжает, а ухмыляющийся Бакстер подмигивает мне — видно, что все это его немало развлекло. Затем наступает мертвая тишина.

Мои ноги вновь приходят в движение только когда группа девушек, проезжающих мимо меня на лимузине, разражается улюлюканьем, и я мчусь обратно к входу в клуб, где охранники стоят за ограждением, отдавая отрывистые приказы в уоки-токи, и я, задыхаясь, проталкиваюсь сквозь толпу, и швейцары втаскивают меня обратно на лестницу, ведущую к клубу, и горестные вопли звучат у меня за спиной, а лучи света от прожекторов поднимаются к небу и наполняют собой пространство над головами толпы, а я вновь прохожу через металлоискатель, одолеваю бегом один пролет лестницы, а затем еще один, направляясь к кабинету Дамьена, и тут на третьем этаже я внезапно останавливаюсь, словно налетев на столб.

Я вижу, как Дамьен направляется с Лорен к служебной лестнице, ведущей к черному ходу на улицу, — а у Лорен такой вид, словно она ужасно запыхалась, ощущение такое, словно она даже похудела за это время — и шепчет ей на ходу что-то на ухо, хотя лицо ее при этом перекошено такой болью, что сомнительно, чтобы она понимала хоть слово из того, что говорит Дамьен, а затем они скрываются за дверью.

Я вновь сбегаю на опасной скорости по лестнице вниз на первый этаж, продираюсь сквозь толпу: людей слишком много, лица их неразборчивы, одни только смутные профили, люди дарят мне цветы, говорят по мобильным телефонам, пьяная масса движется как единое целое, и я проталкиваюсь в темноте, нервы напряжены, проносясь мимо ничего не понимающих людей, спешащих непонятно куда.

Очутившись на улице, я вновь продираюсь сквозь толпу, тщательно избегая всех, кто обращается ко мне по имени, и Лорен и Дамьен оказываются уже где-то чуть ли не в миле от меня: они садятся в лимузин, и я кричу: «Погодите!» — и долго гляжу вслед машине, когда та исчезает в тумане, висящем над Юнион-сквер, а я все смотрю и смотрю, пока что-то во мне не переламывается, и я не начинаю постепенно трезветь.

Все кругом выглядит выцветшим, холодно ужасно, и ночь внезапно замирает в оцепенении: небо перестает кружиться — угрюмое и неподвижное, оно висит над головой, а я ковыляю по улице, затем останавливаюсь и роюсь по карманам в поисках сигареты, затем я слышу, как кто-то зовет меня по имени, я оглядываюсь и вижу лимузин на другой стороне улицы, около которого стоит Элисон с непроницаемым лицом, а возле ее ног — Мистер и Миссис Чау на поводках. Завидев меня, они задирают головы и начинают подпрыгивать в возбуждении, натягивая поводки, тявкая, скаля зубы, а я стою и тупо гляжу на них, трогая разбитые губы и вспухшую щеку.

С улыбкой на лице Элисон спускает собак с поводка.

<p>6</p>

«Florent»: тесная мрачная круглосуточная забегаловка в районе боен. Потный и грязный, я сижу, сгорбившись, возле входа, допивая банку кока-колы, которую я унес в середине ночи из какого-то бара в Ист-Виллидж, где я потерял мой галстук, и передо мной лежит номер «News», развернутый на странице с колонкой Бадди Сигала, которую я перечитываю уже несколько часов, что совершенно бесполезно, потому что информации в ней — ноль, а у меня за спиной световики расставляют свои прожектора — опять что-то снимается. Около четырех часов я отправился к себе домой, но какой-то тип с подозрительно ухоженной шевелюрой, парень лет так двадцати пяти — двадцати шести, ошивался перед моим подъездом, куря сигареты как человек, который ждет уже очень давно, а другой парень — кто-то из действующих лиц, с кем мне еще не приходилось столкнуться, — сидел в черном джипе, разговаривая по мобильному, так что я дал деру. Бейли приносит мне еще один фраппучино без кофеина, а внутри кафешки так холодно, что зуб на зуб не попадает, а я постоянно сдуваю конфетти с моего столика, но стоит мне отвернуться, как они появляются там снова, а я разглядываю через плечо художника-постановщика и ассистента, играет тихая музыка, и каждая минута тянется как час.

— Все путем, Виктор? — спрашивает меня Бейли.

— Привет, зайка, что за дела? — бубню я устало.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он. — Что-то у тебя видок помятый.

Я обдумываю ответ, а затем говорю:

— Тебе никогда не приходилось бегать от чау-чау, чувак?

— А что такое «чау-чау», чувак?

— Чау-чау? Это такая здоровенная мохнатая псина, — пытаюсь объяснить я. — Злобная, сволочь, они дворцы в Китае охраняли или что-то, блин, в этом роде.

— Приходилось ли мне убегать от чау-чау? — в растерянности переспрашивает Бейли. — Когда я… в последний раз… пытался забраться в китайский дворец?

Скулы его сводит от напряжения. Пауза.

— Принеси мне, пожалуйста, мюсли и какой-нибудь сок, ладно?

— И все же видок у тебя помятый, чувак.

— Вот думаю… может, в Майами?

— Верно! Солнышко, отели, морские раковины, «баккарди», морской прибой, — Бейли изображает руками серфера, — съемки для журналов, и Виктор снова на гребне волны. Давай, чувак!

Я смотрю на ранние машины, скользящие по Четырнадцатой улице, а затем прочищаю горло.

— Или, может… Детройт?

— Вот что я тебе скажу, зайка, — говорит он. — Мир — это джунгли. Куда бы ты ни поехал — везде одно и то же.

— И все же — принеси мне мюсли и какой-нибудь сок, ладно, чувак?

— Используй свой потенциал, чувак.

— В твоем совете мне слышится какой-то подвох, — замечаю я.

— Разве?

— Ты же официант, верно?

Я дочитываю статью о новых марках туши для ресниц («Растрепа» и «Тараканьи усы» самые популярные оттенки сезона), прикольных губных помадах («Обмороженный», «Асфиксия», «Синяк») и шикарном лаке для ногтей («Грибок», «Плесень»), и я думаю про себя безо всякой иронии: «Ура! Прогресс!», и какая-то девушка с глазами, большими как плошки, которая сидит у меня за спиной в мятой пляжной панаме и топе из одной полоски ткани на груди и слушает болтовню чувака, одетого в костюм рыцаря шестнадцатого века, говорит: «Ммм! ммм! ммм!», щелкая пальцами, чтобы вспомнить имя, и наконец выкрикивает: «Эван Макгрегор!», и тут они оба замолкают, а режиссер наклоняется ко мне и предупреждает: «Ты выглядишь недостаточно озабоченным!», и это та самая реплика, на которой я должен покинуть «Florent».

Снаружи света, в основном искусственного, гораздо больше, и тротуары Четырнадцатой улицы пусты, очищены от статистов, и сквозь шум работающих где-то отбойных молотков я слышу, как кто-то тихо поет себе под нос «На солнечной стороне улицы», и когда меня трогают за плечо, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, но там никого нет. Мимо меня пробегает какая-то потерявшаяся собака. Я свистом подзываю ее, она оборачивается, смотрит на меня и бежит дальше. Где-то на звуковой дорожке начинает играть песня Smashing Pumpkins «Disarm», затем в кадре появляется здание в Трайбеке, в котором я собирался открыть свой клуб, и я вхожу в кадр, не замечая черного лимузина, запаркованного через четыре здания дальше по той же улице, но оператор замечает и наводит камеру на него.

<p>5</p>

Дверь захлопывается у меня за спиной, две пары рук хватают меня за плечи и силой усаживают на стул, и в неясной дымке ультрафиолетового освещения мне наконец удается рассмотреть силуэты: это телохранители Дамьена (причем из моих старых знакомых присутствует только Дьюк, а Дигби заменили на какого-то другого типа — очевидно, после вчерашних съемок потребовался дополнительный кастинг), а также Хуан, вчерашний консьерж из дома Элисон в Верхнем Ист-Сайде, затем свет становится ярче, и появляется сам Дамьен, который курит сигару Partagas Perfecto и одет в туго обтягивающие джинсы, пиджак со смелым геометрическим рисунком, рубашку очень кричащей расцветки, длинное пальто от Armani, мотоциклетные сапоги, и прикосновение его холодных как лед рук — он хватает меня за избитое лицо и мнет его — даже приятно, пока он не запрокидывает мне голову назад, пытаясь сломать мне шею, но один из громил — возможно, Дьюк — оттягивает его от меня, и тогда Дамьен издает такие звуки, словно пытается петь с закрытым ртом, а один из зеркальных шаров, который висел над танцполом, лежит разбитый в углу, а повсюду на полу валяются огромные кучи конфетти.

— Какой теплый прием! — говорю я, стараясь сохранять самообладание, после того как Дамьена оттаскивают.

Дамьен не слушает меня. Он расхаживает по комнате, продолжая издавать все те же звуки, а в комнате так холодно, что изо рта у него вырываются клубы пара, а затем он снова подходит к стулу, на котором сижу я, нависает надо мной (хотя на самом деле он не такой уж и высокий) и смотрит на меня в упор, и от дыма его сигары у меня начинают слезиться глаза. Он долго пытается понять выражение моего лица, затем с отвращением покачивает головой и вновь принимается расхаживать по комнате, словно не зная, что ему дальше делать.

Громилы и Хуан безучастно взирают на меня, изредка отводя глаза в сторону и, очевидно, ожидая какого-нибудь сигнала от Дамьена, и я весь напрягаюсь, подтягиваюсь, думая про себя, что пусть бьют как хотят, только лица не трогают, только не по лицу.

— Кто-нибудь уже читал утреннюю «Post»? — вопрошает Дамьен присутствующих. — Какой там заголовок на первой полосе? «Сатана вырвался из ада»?

Кто-то кивает, кто-то утвердительно мычит. Я закрываю глаза.

— Я смотрю на это место, Виктор, — говорит Дамьен. — И знаешь, что я при этом думаю?

Я непроизвольно мотаю головой, но затем начинаю кое-что понимать и утвердительно киваю.

— Я думаю: «Господи, до каких времен мне пришлось дожить!»

Я молчу. Тогда Дамьен плюет мне в лицо, размазывает рукой слюну по моим щекам и носу, отчего губа, разбитая Харли, вновь начинает кровоточить.

— Как ты себя чувствуешь, Виктор? — спрашивает он. — Как ты себя чувствуешь сегодня утром?

— Ну, как-то… странно, — говорю я неуверенно, пытаясь угадать, какой ответ он ожидает. — Как-то… неприкольно?

— Ты хорошо играешь свою роль, — кривится Дамьен, багровея от гнева, в любую минуту готовый меня придушить. Вены на его лбу и шее вздулись, он сжимает мое лицо пальцами так сильно, что, когда я говорю, слова мои звучат неразборчиво, а в глазах у меня все плывет, но тут он вновь резко отпускает меня и принимается расхаживать по комнате.

— Тебе в жизни никогда не случалось вдруг резко остановиться и спросить себя: «А правильно ли я поступаю?»

Я ничего не отвечаю, продолжая жадно глотать воздух.

— Думаю, излишне объяснять тебе, что ты уволен.

Я киваю, по-прежнему молча, пытаясь представить, что сейчас выражает мое лицо.

— И вообще, объясни мне, что ты о себе возомнил? — недоуменно восклицает он. — Что ты — незаменимая реклама любому товару? Скажу тебе прямо, Виктор, — я не разделяю твоей системы ценностей.

Я вновь молча киваю, не пытаясь возражать.

— Есть честный бизнес, а есть нечестный, Виктор, — говорит Дамьен, тяжело дыша. — И у меня складывается впечатление, что ты не видишь между ними грани.

Внезапно мое терпение лопается.

— Слушай! — выкрикиваю я, поднимая глаза. — Я тебя умоляю!

Дамьена приводит в восторг моя вспышка, и он принимается кружить вокруг моего стула, часто поднося сигару ко рту и делая мелкие затяжки, отчего кончик сигары то вспыхивает, то гаснет.

— Иногда, Виктор, даже десерт приносят слишком холодным, — сообщает он, произнося слова манерно и нараспев.

— Продолжай, о мудрейший из мудрых, — вздыхаю я, закатывая глаза. — Чувак, мать твою, я тебя умоляю!

Он бьет меня по лицу, затем бьет снова, а затем бьет и третий раз, хотя, по-моему, в сценарии про третий раз ничего не было, и тут Дьюк наконец оттаскивает его в сторону.

— Паркуйся где хочешь, Виктор, — рычит Дамьен, — но помни, что тебе придется платить штраф.

Он вырывается из объятий Дьюка и хватает меня за щеку в том самом месте, где в нее попал кулак Харли, а затем крутит ее, зажав двумя пальцами, пока я не начинаю кричать и пытаюсь оттолкнуть его руку, и тут он отпускает меня, и я бессильно падаю обратно на стул, потирая рукой лицо.

— Я всего лишь, типа… — мне отчаянно не хватает воздуха. — Я всего лишь, типа… пытался вести себя… в соответствии с обстоятельствами.

Горло перехватывает, и я, не в силах больше сдерживаться, разражаюсь рыданиями. Дамьен снова бьет меня по лицу.

— Эй, смотреть на меня!

— Чувак, ты стреляешь от бедра, — говорю я в каком-то исступлении, глотая воздух в паузах между словами. — Я восхищаюсь тобой, чувак. Ты отправишь меня в тюрьму, да? Прямо в тюрьму?

Он вздыхает, внимательно глядя на меня, затем проводит ладонями по своему лицу и говорит:

— Ты отчаянно стараешься выглядеть круто, Виктор, но на самом деле ты просто не вполне нормальный. — Пауза. — Ты просто неудачник. — Дамьен пожимает плечами. — Именно таких, как ты, всегда делают козлами отпущения.

Я предпринимаю попытку встать со стула, но Дамьен пихает меня обратно.

— Ты ее трахал? — внезапно спрашивает он.

Я не могу ничего ему ответить, потому что не знаю, о ком он говорит.

— Ты ее трахал? — спокойно повторяет он свой вопрос.

— Я прибегну, эээ, к пятой поправке.

— К чему ты прибегнешь, сукин сын? — орет Дамьен, и оба громилы тут же кидаются к нему, чтобы помешать ему избить меня до полусмерти.

— Фотография ненастоящая! — кричу я в ответ. — Это подделка. Она выглядит как настоящая, но это неправда. Это не я. Наверное, ее смонтировали…

Дамьен засовывает руку в карман пальто Armani и швыряет мне в лицо целую стопку фотографий. Я пригибаю голову. Фотографии рассыпаются, одна ложится мне на колени изображением вверх, а остальные падают на пол. На всех этих снимках можно различить меня и Лорен. На некоторых видны даже наши блестящие и сплетенные языки.

— Что это… такое! спрашиваю я.

— Возьми их себе на память.

— Что это такое? — повторяю я.

— Оригиналы, болван, — говорит Дамьен. — Я сделал экспертизу. Это не подделка, болван.

Дамьен ходит по комнате, постепенно успокаиваясь, открывает и закрывает свой портфель, затем смотрит на часы.

— Я полагаю, ты уже догадался, что тебе не удастся открыть этот притон? Я проконсультировался с твоими анонимными партнерами по этому мелкому вопросу. С Барлом мы разберемся, Джей Ди тоже уже уволен. Более того, ему никогда больше не удастся найти работу в пределах Манхэттена из-за того, что он спутался с тобой.

— Дамьен, послушай, — говорю я тихо. — Прошу тебя, чувак. Джей Ди ничего не сделал.

— У него СПИД, — говорит Дамьен, натягивая на руки пару черных кожаных перчаток. — Все равно он не жилец на этом свете.

Я тупо смотрю на Дамьена, который, заметив мой взгляд, ехидно говорит:

— Это такая болезнь крови. Что-то вроде вируса. Ты наверняка о ней слышал.

— Ага, — говорю я, выходя из оцепенения.

— Я взял на работу Бакстера Пристли, — говорит Дамьен, направляясь к выходу. — Мне кажется, что это… — Он подыскивает подходящее слово и находит его: — …справедливо.

Хуан, пожав на прощание плечами, поворачивается и направляется следом за Дамьеном и его телохранителями, а я подбираю с пола одну из фотографий и переворачиваю ее, словно надеюсь найти на оборотной стороне какое-то объяснение ее происхождению, но там ничего не написано, и я чувствую себя совершенно вымотанным, голова кружится, и я бормочу себе под нос только одно слово «блин», направляясь туда, где возде того места, которое должно было стать баром, располагается грязная раковина, и я жду, что с минуты на минуту режиссер крикнет «Стоп!», но я слышу только, как шуршат шины отъезжающего лимузина Дамьена, а под моими ногами хрустят остатки зеркального шара, бубенчики Санта-Клауса сценарием не предусмотрены, у меня над головой кружит назойливая муха, но у меня нет сил даже чтобы отогнать ее.

<p>4</p>

Я стою в кабинке таксофона на Хоустон-стрит, в трех кварталах от квартиры Лорен. Статисты проходят мимо — они все выглядят ужасно зажатыми, и создается ощущение, что режиссер плохо объяснил им задачу. Какой-то лимузин проезжает в сторону Бродвея. Я жую Mentos.

— Привет, кошечка, это я, мне нужно срочно тебя увидеть.

— Это невозможно, — говорит она, а затем добавляет неуверенно: — А кто это?

— Я сейчас заскочу.

— Меня уже не будет.

— Почему?

— Я уезжаю в Майами с Дамьеном, — добавляет Лорен, — Где-то через час. Сейчас я как раз собираю чемодан.

— Куда подевалась Элисон? — спрашиваю я. — Куда подевалась его невеста!

— Дамьен бросил Элисон, и тогда она вытащила на свет божий брачный контракт, — сообщает она безразлично. — Если, конечно, верить тому, что он говорит, а я верю.

Пока я перевариваю эту информацию, оператор кружит по соседству с будкой, отвлекая меня, так что я постоянно забываю свои реплики и решаю импровизировать, и режиссер неожиданно мне это позволяет.

— А когда же… а когда же ты вернешься? — нерешительно спрашиваю я.

— Я переезжаю навсегда, — роняет она небрежно. — В Бербанк.

— Зачем? — спрашиваю я, закрывая глаза рукой.

— Мне дали роль сварливого джинна в новой игровой картине Disney под названием «Аладдин против кролика Роджера», ее будет снимать — как же его звать-то? — ах да! Кекс Пиццаро. — Она выдерживает паузу. — В САА считают, что это очень большой шаг вперед для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Ну, передай Кексу от меня… эээ, огромный привет. — И затем, отдышавшись: — Может, я все-таки к тебе заскочу?

— Нельзя, милый, — ласково сообщает она.

— Ты просто невыносима, — говорю я, стискивая зубы. — Тогда, может быть, ты выйдешь ко мне?

— Где ты?

— В большом номере люкс в «SoHo Grand».

— Я согласна считать это нейтральной территорией, но все равно ничего не выйдет.

— Лорен, а как же то, что было у нас вчера?

— Ты хочешь знать мое мнение?

Очень долгая пауза, во время которой я уже почти вспомнил, какая должна быть сейчас у меня реплика по сценарию, но она опережает меня:

— Вот мое мнение: ты слишком многого ждешь от окружающих. И второе: ты провалился, и в этом не виноват никто, кроме тебя.

— На меня… на меня оказывали давление, детка, — говорю я, пытаясь не разреветься. — Я… оступился.

— Нет, Виктор, — отвечает она. — Ты упал.

— Видно, что тебя это не очень волнует — верно, детка?

— Людей не очень волнуют те, кто им до лампочки, Виктор, — говорит она. — Странно, мне казалось, что тебе к этому не привыкать.

Пауза.

— Твой ответ не кажется мне… эээ, многообещающим, детка.

— Ты говоришь так, словно тебе только что вставили в язык кольцо, — устало отзывается она.

— Ну а ты как всегда излучаешь веселье и, эээ, жизнерадостность… даже по телефону, — бормочу я, опуская в прорезь очередные двадцать пять центов.

— Видишь ли, Виктор, проблема в том, что ты все понимаешь, — говорит она, — но не хочешь самому себе в этом признаться.

— Но это же не мы на снимке, — говорю я, внезапно приободрившись. — Я не знаю, в чем тут дело, но это не…

— Ты уверен? — обрывает меня Лорен.

— Кончай, — чуть не взвизгиваю я. — Что за дела, Лорен? Боже мой, это кошмар какой-то — ты ведешь себя так, словно…

— Не знаю, Виктор, но, по-моему, тебе пора очнуться и смотреть на вещи трезво, — говорит она. — Я бы не стала биться об заклад, но мне кажется, что ты начнешь смотреть на вещи трезво. Рано или поздно.

— Боже, ты говоришь это так, словно у тебя для меня припасен какой-то сюрприз.

— Виктор, — вздыхает она, — мне пора идти.

— Там не я, Лорен, — снова начинаю я. — Может быть, там и есть ты, но меня там точно нет.

— Скажем так, это человек, очень похожий на Виктора Варда. Газеты считают, что это он.

— Лорен! — кричу я в панике. — Какого черта здесь творится? Откуда вообще появилось это фото?

— Виктор, — продолжает она спокойно. — Мы больше не можем встречаться друг с другом. Мы больше не можем общаться друг с другом. Наши отношения закончены.

— Ты говоришь это так, словно подписала какое-то гребаное обязательство! — ору я.

— Ты фантазируешь, — говорит она твердо.

— Я умоляю тебя, детка, подумай еще последний раз, — говорю я, уже сквозь слезы. — Я так хочу быть с тобой.

— Виктор, поверь мне, — говорит она. — Ты этого совсем не хочешь.

— Детка, он шьет свои рубашки у…

— Знаешь, мне наплевать, у кого он их шьет, — говорит она. — Это только тебе на это не наплевать. Это только ты судишь людей по тому, у кого они шьют рубашки.

После долгой паузы я выдавливаю:

— Наверное, ты уже слышала, что случилось с Микой?

— А что случилось с Микой? — переспрашивает она равнодушно.

— Ее, эээ, убили, детка, — сообщаю я, шмыгая носом.

— Не думаю, что это было убийство, — говорит Лорея, тщательно подбирая слова.

После еще одной долгой паузы я спрашиваю:

— А что же это было?

И тогда она мрачно сообщает:

— Это была декларация.

Она явно вкладывает в эти слова гораздо больше, чем я в состоянии понять.

— Я тебя умоляю, Лорен, — шепчу я в отчаянии.

Но она вешает трубку.

Камеру останавливают, и гримерши накладывают пару глицериновых слез на мое лицо, и камера вновь начинает снимать, и заранее отрепетированным жестом я бросаю трубку на рычаг так, что она выскальзывает у меня из руки и повисает на шнуре, а затем я медленным движением поднимаю трубку и тупо гляжу на нее. Сцена снята, и мы переходим к следующему эпизоду.

<p>3</p>

Хлое позволяет консьержу впустить меня только после того, как режиссеру удается уговорить Эштона пройти со мной сцену еще один раз, поэтому я уже в курсе, что, когда сегодня Хлое не вышла на подиум, это вызвало грандиозный шум. «Hard Copy», «Inside Edition», «A Current Affair», «Entertainment Tonight» и «Nightline» звонят весь день напролет, поэтому Хлое уезжает в Кэньон-Ранч на две недели с Бакстером Пристли, а в лифте режиссер, который уже сыт мной по горло, шипит мне на ухо: «Изображай страдание», и я изо всех сил стараюсь, но мне удается изобразить только легкую грусть, и когда я неуверенно смотрю прямо в камеру, она уплывает вверх и следует за мной, пока я иду по коридору, ведущему к лофту Хлое.

В лофте так холодно, что зуб на зуб не попадает, несмотря на то, что включены все осветительные приборы. Оконные стекла покрыты толстым слоем льда, на шкафчиках в кухне и гигантском стеклянном кофейном столике лежит слой изморози, пол местами скользкий. Телефон постоянно звонит, стараясь перекричать включенный телевизор в спальне Хлое, и когда я захожу туда, чтобы выключить его, показывают как раз рекламу сегодняшнего выпуска «Шоу Патти Уинтерс» — ведущая держит на руках четырехлетнего ребенка-калеку, в то время как на заднем плане играет песня Бетти Мидпер «From a Distance», а затем возобновляется показ какого-то сериала на том месте, где один персонаж говорит другому: «Как ты мог так поступить?!», и тогда я медленно направляюсь в ванную комнату, но Хлое нет и там. Ванна наполнена пеной, а на краю раковины стоят две пустые упаковки из-под мороженого Ben & Jerry's Chubby Hubby, рядом с устройством для отбеливания зубов, а неподалеку лежит еще большое ручное зеркало, в которое я, слегка запаниковав, начинаю глядеться, но тут Хлое входит в ванную, я резко оборачиваюсь, а телефон все звонит и звонит.

Хлое разговаривает с кем-то по мобильнику; она выглядит очень собранной, она видит меня и тут же направляется к кровати, на которой разложен набор чемоданов Gucci, подаренный ей на день рождения Томом Фордом, и она говорит в телефон что-то такое, чего я не слышу, затем выключает его, и я намереваюсь распахнуть объятия ей навстречу и пропеть торжественный туш, но вместо этого спрашиваю: «Кто это был?», а затем, когда она ничего не отвечает: «Это не твой телефон. Чей он?»

— Мне его дал Бакстер, — говорит Хлое. И после паузы: — Потому что на свой я не отвечаю.

— Детка, — начинаю я, — с тобой все в порядке?

Думаю я при этом о ручном зеркальце, найденном мной в ванной, — я так и не успел рассмотреть, были ли на нем следы порошка или нет.

— Ты, случайно, не начала снова?.. — я намеренно не заканчиваю мой вопрос.

Мой намек доходит до нее гораздо дольше, чем я ожидал, и наконец она говорит: «Нет, Виктор», но при этом вздрагивает, так что я не вполне ей верю.

Телефон все звонит и звонит, а Хлое все достает и достает свитеры из своего стенного шкафа и укладывает их в чемоданы, при этом все ее движения подчеркнуто неторопливы, даже демонстративны, словно мое присутствие для нее ничего не значит, но затем она вздыхает и замирает. Она смотрит на меня, а я сижу в огромном белом кресле, и меня колотит от холода. В зеркале на противоположной стене спальни я вижу свое отражение и замечаю, что мое лицо разбито далеко не так сильно, как я опасался. Хлое спрашивает меня: «Почему?», а телефон все звонит и звонит.

— Почему… что?

— Просто почему, Виктор.

— Детка, — говорю я, разводя руками так, словно собираюсь что-то объяснить. — Ты для меня, эээ… непрестанный источник, эээ… вдохновения.

— Я хочу, чтобы ты дал мне понятный ответ, — спокойно говорит она. — Без этих твоих хождений вокруг да около. Просто ответь почему.

Мне ничего не остается, как сказать:

— А, теперь я врубился.

— Если, конечно, ты еще меня хоть капельку любишь, Виктор, — вздыхает она, снова направляясь к шкафу.

— Зайка, прошу тебя, не надо…

— Почему, Виктор? — спрашивает она снова.

— Детка, я…

— Не бойся, я не буду плакать. Я уже проплакала всю ночь, — сообщает она. — И уж точно я не буду плакать, пока ты здесь, так что говори и ничего не бойся.

— Зайка, мне нужно… мне нужно… — я вздыхаю, а затем начинаю сначала. — Зайка, понимаешь, подобные вещи…

— Ты ведь никогда не отвечаешь прямо на вопрос, если можно избежать этого, верно?

— Гмм… — Я гляжу на нее в растерянности. — А ты что-то спрашивала?

Она осторожно укладывает футболки и колготки в угол самого большого чемодана, затем обматывает провод фена вокруг его ручки и укладывает фен в чемодан поменьше.

— Мне понадобилось очень много времени, Виктор, для того, чтобы начать верить в себя, — говорит она, проскальзывая мимо. — Я не позволю тебе все испортить.

— Но ты не веришь в себя, — бормочу я, устало мотая головой. — Вернее, веришь, но не до конца. Слушай, перестань все время ходить по комнате.

Кто-то звонит Бакстеру на мобильник. Хлое поднимает его с кровати и слушает, не сводя с меня взгляда, а затем отворачивается в сторону и говорит:

— Да, конечно… У меня просто еще одна встреча… Разумеется, спасибо… Хью Грант и Элизабет Херли?.. Отлично… Нет, все хорошо… Да, он сейчас здесь у меня… Нет, нет — все в порядке, не надо. Я чувствую себя нормально… До встречи.

Она выключает телефон, направляется прямиком в ванную и закрывает за собой дверь. Затем слышно, как она дважды смывает унитаз, после чего возвращается в спальню. Я хочу спросить ее, кто звонил, чтобы она назвала имя, хотя я и так знаю, кто это, и в конце концов мне не так уж и хочется услышать это имя от нее.

— Итак, ответь мне все же почему, Виктор? — спрашивает она вновь. — Почему это все случилось?

— Потому что, зайка, — глотаю я слюну. — Это так сложно… Кончай, зайка… Это все… что я понимаю? Это все… что я могу?

Я говорю, надеясь, что правильные слова сами придут мне на ум.

— Ты все понимаешь превратно, — говорит она. — Абсолютно все.

— О Боже, — вздыхаю я.

— Посмотри на свою жизнь, Виктор. Ты губишь себя. У тебя есть знакомые девушки, которых зовут Влагалище…

— Эй, детка, ее зовут Янни. Это только переводится как влагалище.

— Сколько еще осталось кабинок в ночных клубах, в которых ты не потусовался? — спрашивает она. — Ты ничего не делаешь, кроме как сидишь в «Bowery Bar», «Pravda» или «Indochine» и ноешь, какое кругом все говно. И ты делаешь это как минимум четыре раза в неделю.

— Зайка, ты просто не представляешь себе, как ужасно я устал.

— Нет, ты не устал, Виктор, — отзывается она, внимательно вглядываясь в содержимое чемодана и положив руки на бедра. — Ты не устал — ты болен. Больна твоя душа.

— Зайка, мне просто, — я поднимаю на нее растерянный взгляд, — мне просто подсунули паленый кокс. — И добавляю, окончательно капитулировав: — Да, впрочем, какая разница?

— Для тебя — никакой.

— Я просто… озадачен. Почему все… презирают меня?

— Потому что ты положил целую жизнь на то, чтобы производить впечатление на тех людей, которые впечатляют тебя.

— Зайка, но с чего бы мне пытаться производить впечатление на людей, которые меня не впечатляют?

— Может быть, потому, что люди, на которых ты пытаешься производить впечатление, просто того не стоят?

Проглотив это заявление, я прочищаю горло и хнычущим тоном сообщаю:

— Я просто даже не знаю сейчас, как ко всему этому относиться, зайка…

— Ты подлизываешься к людям, которым на это совершенно наплевать.

— Зайка, кончай! — восклицаю я. — Они просто делают вид, что им на это наплевать!

Она награждает меня таким взглядом, что я моментально затыкаюсь:

— Ты вообще-то сам слышишь, что говоришь?

Я с жалким видом пожимаю плечами.

— Я знаю, смириться с реальностью не всегда просто, но, может, все же пора? — говорит она, застегнув один чемодан и принимаясь за другой.

— Зайка, неужели ты не понимаешь — это была самая тяжелая неделя в моей жизни? — шепчу я. — Я прошел через настоящий кошмар, и…

— Ах, этот твой любимый крошечный мирок! — говорит она, отмахиваясь рукой от моих слов.

— Нет, нет, ты не поняла! Я действительно устал от всего этого, я тоже устал от всего этого, — говорю я, так и не вставая с огромного белого кресла. — Я устал дружить с людьми, которые или ненавидят меня, или пытаются убить, или…

— Неужели ты и вправду считаешь, что все это кончилось? — перебивает она меня.

Я вздыхаю, затем выдерживаю приличествующую моменту паузу, перед тем как спросить:

— А почему бы и нет?

Она смотрит на меня безо всякого выражения.

— Люди и большее прощают, — бормочу я.

— Просто потому, что они все умнее тебя, — говорит она. — Потому что ты все воспринимаешь превратно и потому что все умнее тебя.

— Зайка, эта фотография… Я не знаю, откуда она взялась, но этого на самом деле не было, никогда не было…

— Чего не было? — спрашивает она, внезапно оживляясь.

— Того, что на фотографии, — говорю я.

— Иными словами, ты не занимался и никогда не пытался заняться сексом или хотя бы целоваться с Лорен Хайнд? — говорит она. — Ты это хочешь сказать?

Я обдумываю заданный мне вопрос, пытаюсь изменить его формулировку, а затем выдавливаю:

— Я хотел сказать, что…

Она отодвигается от меня:

— Возможно, ты очнешься скорее, если меня не будет рядом, — кто знает?

Я отчаянно жестикулирую, стараясь придумать что-нибудь или хотя бы просто произнести какую-нибудь фразу.

— А ты не пыталась, эээ, ну, может быть, поговорить с Лорен? Разве она тебе не объяснила, что случилось? — спрашиваю я с надеждой.

— Нет, — говорит она. — Лорен мне очень нравится. Но я больше не хочу никогда ни слышать, ни видеть ее.

Хлое смотрит на часы и вполголоса чертыхается.

Я встаю с кресла и иду по направлению к ванной комнате, где Хлое уже складывает все свои баночки с кремами, маслами и порошками еще в одну сумку Gucci. Я замечаю, что ручного зеркальца, которое я рассматривал, уже нигде не видно. Зато я вижу лезвие и маленькую прозрачную трубочку, лежащие рядом с флаконом духов, и они явно мне не грезятся.

— Ну? — восклицает она, внезапно обернувшись. — Почему ты все еще здесь?

— Потому что… — улыбаюсь я печально. — Потому что… ты — мой лучший друг?

— Зеркало — твой лучший друг.

— Может быть… — начинаю я сбивчиво. — Может быть, если бы ты не ждала от меня слишком многого, ты бы не разочаровалась во мне… так сильно. — А затем (поскольку я вижу ее отражение в зеркале) я добавляю: — Ты только не плачь.

— Я не плачу… — удивляется она, — Я зеваю…

И вот я снова в вестибюле, я плетусь к выходу, шаркая по каменному полу, и напарываюсь на Тристана — бывшую модель, приторговывающую наркотиками. Я болтаю с Эштоном, Тристан же — он обладает каким-то особым магнетическим шиком, и хотя я не совсем в себе в настоящий момент, мне удается непринужденно пожать ему руку, обменяться обязательными репликами, обойти молчанием очевидное (колонку Бадди Сигала, пятна на моей рубашке, распухшую бровь), обменяться комплиментами по поводу его и моих волос, порекомендовать друг другу парочку прикольных иностранных фильмов, новую группу из Невады («В этом штате что-то реально происходит», — заверяет меня Тристан), и затем мы расходимся как в море корабли.

Уже снаружи, на лестнице, ведущей из подъезда на тротуар, я оборачиваюсь и вижу через прозрачные двери, как Тристан садится в лифт, и мне приходит в голову спросить его, к кому он приехал и не собирается ли этот кто-то прикупить у него пару грамм, но вместо этого я впадаю в какую-то панику, потому что, пока я все это обдумываю, Тристан ловит на себе мой взгляд и машет мне рукой, в то время как двери лифта закрываются, и глазам моим предстает ужасное видение Хлое, которую везут на машине «скорой помощи» в очередную наркологическую лечебницу посреди пустыни, еще одна серия неудачных попыток самоубийства, завершающаяся удачной, и я вскрикиваю и кидаюсь обратно к двери подъезда, но работники съемочной группы удерживают меня, а я кричу: «Как вы посмели? Как вы посмели? В сценарии же этого не было!», и тут я падаю в обморок, и технические ассистенты укладывают меня на ступеньки, а я продолжаю биться и кричать: «Но вы же ничего не понимаете, ничего не понимаете!», и внезапно режиссер склоняется надо мной и тихо приказывает помощникам отпустить меня, и что все именно так и надо — тсс!

Меня колотит так сильно, что режиссеру приходится гладить меня по лицу, успокаивая меня для того, чтобы поговорить со мной по душам.

Беря сразу быка за рога, он говорит мне:

— Ты уверен, что ты на самом деле хочешь вернуться туда?

Меня колотит так сильно, что я просто не могу ничего ему ответить.

— Ты уверен, что ты на самом деле хочешь вернуться туда? — спрашивает он снова. — Ты уверен, что твой герой так бы поступил?

Я задыхаюсь, я не могу промолвить ни слова, и постепенно люди оставляют меня в покое.

После того, что кажется мне долгими часами, я наконец встаю, почувствовав, что желание вернуться в квартиру Хлое заметно ослабело (впрочем, этого следовало ожидать), и откуда-то издалека сквозь шум машин и стройки до меня доносится звон бубенцов, и тут кто-то из реквизиторов отряхивает с моего пиджака грязь, и тогда я вновь спускаюсь по ступенькам, ведущим к тротуару, где меня уже поджидает черный седан, который отвезет меня домой, где мне помогут уточнить (если не полностью переменить) мою точку зрения на постановку, в которой я в настоящий момент принимаю участие.

<p>2</p>

Перед домом, в котором я живу, репортерша из «Details» играет в классики, на ней — лимонно-желтый комбинезончик, белая кожаная куртка, кроссовки с толстой подошвой, косички на голове забраны с помощью пластмассовых заколок, и она набирает номер на мобильном телефоне, а ее ногти покрыты облупившимся коричневым лаком. Я молча прохожу мимо нее, осторожно переступаю через останки моей изуродованной «веспы», лежащие вместе с остальным мусором, сигарета прилипла к моим губам, темные очки скрывают глаза.

— Привет, мы вроде бы собирались встретиться сегодня утром, — говорит она, захлопывая крышку телефона.

Я ничего не отвечаю, только шарю по карманам в поисках ключей.

— Они выкинули из номера материал о тебе, — говорит она.

— Ты пришла, чтобы сказать мне это? — Я наконец нахожу ключи. — Я просто в ужасе.

— Тебе это важно?

Я вздыхаю, снимаю темные очки и спрашиваю:

— За кого ты меня принимаешь?

Она «многозначительно» склоняет голову набок и делает вид, что разглядывает асфальт, а затем снова смотрит в мою сторону.

— Я нахожу тебя практически непостижимым, — тянет она, подражая британскому выговору.

— Ну а я пришел к выводу, что давненько не встречал такой ходячей банальности, как ты, — парирую я в той же манере.

Затем я открываю дверь и захожу внутрь. Репортерша пожимает плечами и скачет прочь от меня.

К моей двери пришпилено уведомление о выселении, поэтому, когда я открываю ее, я смотрю в сторону режиссера, закатываю глаза и протягиваю: «Да ради бога!» В то же самое мгновение начинает звонить телефон, а я шлепаюсь без сил на мое кресло-набивнушку и, сняв трубку, зеваю в нее:

— Виктор слушает. Что стряслось?

— Это Палакон, — отвечает мне решительный голос.

— А, Палакон, у меня сейчас совсем нет времени разговаривать, так что…

— На столе в вашей кухне лежит коричневый конверт, — говорит Палакон, не слушая меня. — Откройте его.

Я смотрю в двери кухни не меняя позы и действительно замечаю лежащий на столе конверт.

— Ладно, — говорю я. — Положим, чувак, я открыл твой коричневый конверт.

— Нет, мистер Джонсон, — раздраженно говорит Палакон. — Пожалуйста, встаньте и пройдите на кухню.

— Ни фига себе! — восклицаю я, впечатленный его напором.

— Я хочу, чтобы вы взяли этот конверт с собой, когда отправитесь в Лондон искать Джейми Филдс, — продолжает Палакон. — Мы зарезервировали вам каюту первого класса на теплоходе «Королева Елизавета II». Он отплывает из Нью-Йорка сегодня в четыре часа дня. Ваши билеты — в том самом коричневом конверте, который лежит на столе в кухне, кроме того, там…

— Подожди-ка минутку, — говорю я. — Притормози.

— Да? — вежливо переспрашивает Палакон.

Я долго молчу, придумывая, что бы мне сказать, и наконец брякаю:

— Ты мог бы по крайней мере отправить меня гребаным «конкордом».

— Мы зарезервировали вам каюту первого класса на «Королеве Елизавете II», — нимало не смутившись, повторяет Палакон. — Судно отплывает из Нью-Йорка сегодня в четыре часа дня. Машина заедет за вами в полвторого. Ваши билеты в коричневом конверте вместе с десятью тысячами долларов наличными на, эээ, дорожные расходы…

— Квитанции сохранять?

— Совершенно необязательно, мистер Джонсон.

— Зашибись.

— Я свяжусь с вами на борту судна. И не забудьте взять коричневый конверт. Это крайне важно.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что он содержит все, что может вам понадобиться.

— Мне нравятся такие конверты, — констатирую я.

— Спасибо.

— Палакон, как ты узнал, что я смогу поехать сегодня?

— Я прочел заметку в «News», — отвечает он. — И сделал выводы.

— Палакон…

— Ах да, — говорит Палакон перед тем, как повесить трубку, — шляпку тоже возьмите с собой.

После некоторой паузы я спрашиваю:

— Какую шляпку?

— Вам известно какую. И он вешает трубку.

<p>1</p>

— У тебя есть способности, — говорит Джейми.

В моем флэшбеке мы сидим в общей комнате в Кэмдене, одна бутылка пива «Molson» на двоих, темные очки на глазах, взгляд тусклый, между нами на столе лежит очищенный, но нетронутый апельсин, и мы уже прочитали наши гороскопы, на мне футболка с надписью «ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ УДОЛБАН, САМОЕ ВРЕМЯ НАЧАТЬ», и я жду, пока высохнет мое мокрое белье, а она то играет с карандашом, то нюхает таиландскую орхидею, посланную ей каким-то тайным воздыхателем, и какой-то попсовый хеви-метал — то ли Whitesnake, то ли Glass Tiger — доносится непонятно откуда, выводя нас из себя, и ее дилер не приедет до следующего вторника, поэтому мы практически не реагировали ни на что происходившее вокруг, а небо начинало хмуриться прямо у нас на глазах.

Мы сидели в общей комнате и говорили о том, как измельчали все вокруг, обсуждали романы, которые у нас были со всеми этими мелкими людишками, а затем Джейми заметила то ли особо ненавистное лицо, то ли бывшего любовника (как правило, эти две категории полностью совпадали), наклонилась ко мне и поцеловала, даже прежде чем я успел вымолвить: «Что за дела?» Парень — по-моему, его звали Митчелл — прошел мимо. Ей было мало того, что мы уже трахались недели две — ей нужно было, чтобы все кругом знали об этом.

— Ну и умотался я прошлой ночью, — зеваю я и потягиваюсь.

— Ты был просто великолепен, — говорит она.

— Постригись, — бурчу я в сторону какого-то типа с «конским хвостом», прошмыгнувшего мимо, а Джейми заметила за окном садовника, подстригающего куст роз, и кокетливо облизнула губы.

Ее длинные ногти всегда были покрыты белым лаком, и она обычно начинала предложение со слов «Вопреки общераспространенному мнению…». Она презирала мужчин в бейсболках, но сама носила бейсболку, когда ей казалось, что ее волосы плохо выглядят или ей не хотелось их мыть с похмелья. Остальные излюбленные ее пунктики по поводу мужчин были легко предсказуемыми: она терпеть не могла, когда кто-то изображал из себя негра, пятна мочи или спермы на трусах в обтяжку (разновидность мужского нижнего белья, которую она ненавидела), плохо выбритые щеки, когда оставляют засос, когда ходят повсюду с книгами под мышкой («Это Кэмден, черт побери, а не Йейль», — возмущалась она). Она не питала ни малейшего почтения к презервативам, но твердо знала, у кого из парней в колледже есть герпес, а у кого — нет (эту информацию она получала от влюбленной в нее медсестры-лесбиянки в студенческой поликлинике), так что все это была одна сплошная показуха. Шекспир «раздражал» ее.

Когда я сказал ей, что не ищу серьезных отношений, она посмотрела на меня как на сумасшедшего, поскольку я, по ее мнению, был в первую очередь к таким отношениям просто не способен. Я мог сказать ей, что ее соседка по комнате — просто прелесть, а затем пуститься в долгий монолог на тему своих бывших подруг, с упоминанием каждой капитанши болельщиков, которую я когда-либо трахал, кузины, которой я засунул палец во влагалище во время вечеринки в Вирджиния-Бич, или же хвастался тем, как богата моя семья, причем я всегда привирал, потому что очень часто никакого другого повода привлечь к себе ее внимание у меня не имелось, хотя она прекрасно знала, кто мой отец, и видела его не раз по CNN. Она прощала мне кучу недостатков, потому что я был, по ее мнению, «просто чересчур хорош собой».

Поначалу сама она была такой неразговорчивой и безразличной, что мне захотелось узнать о ней больше. Я завидовал этому ее безразличию — оно было полной противоположностью беспомощности, озлобленности, алчности, страданию или стыду других. Но она никогда не была счастлива по-настоящему, и не прошло нескольких дней, как в наших отношениях уже наступила та фаза, когда ее перестали полностью интересовать как я, так и любые мои мысли и мнения. Я изо всех сил старался в постели, пытаясь через секс пробудить в ней остатки совести, отчаянно доводя ее до оргазма, я трахал ее до тех пор, пока пот не начинал ручьями течь с ее раскрасневшегося лица, и она не начинала кричать от боли, и мы занимались этим на матраце, который лежал на полу рядом со стопками книг, украденных Джейми из библиотеки, и парой порнографических журналов, купленных мною для вдохновения, и все время звонил то ее бухгалтер, то ее психоаналитик, то ее двоюродный брат, заблудившийся на Ибице, и мы вели грустные разговоры о том, как она сильно ненавидит свою мать и хочет, чтобы та умерла так же, как и моя, но я слушал ее «внимательно» и старался не придавать этому особого значения, потому что я знал, что ее первый бойфренд погиб в автокатастрофе, возвращаясь к ней из лыжного домика в Браттлборо, где он занимался тем, что изменял ей. «Но он был такой урод, что я об этом даже говорить не хочу», — заключала она порою через час, порою через семьдесят, а порою через восемьдесят минут бесед на эти темы.

Лимузин подкатил к двери одного из общежитий, и группа первокурсников с матрацем, собравшихся понежиться под последними лучами солнца в темнеющем небе, вышла из Бут-Хауса, стоящего на самом краю кампуса. Кто-то открыл бочонок пива, люди начали собираться вокруг него, а ветер, разносивший листья по лужайке, заставил нас с Джейми поднять глаза и заметить, какими голыми стали уже деревья. На экране большого телевизора, висевшего над камином, шло MTV, и какой-то виджей представлял новый клип, но звук был отключен, только шумело в динамиках статическое электричество, и люди болтались по общей комнате в ожидании обеда или начала лекции. Иногда кто-нибудь садился рядом с нами и начинал подслушивать, о чем это мы болтаем, а кто-то еще объяснял у меня за спиной кому-то принципы работы видеомагнитофона. Джейми тупо смотрела на гигантскую надпись «НЕ ФОТОГРАФИРОВАТЬ!», прикрепленную к бессмысленно стоявшей посередине комнаты одинокой колонне, около которой я заметил обнаженный манекен с вывороченными членами, который кто-то сбросил с лестницы, ведущей в столовую.

— У тебя наличные есть? — спросил я ее.

— Не перегибай палку, зайка, — предупредила она, слегка опустив темные очки и обозревая комнату.

Тогда я снял свои очки и изучил свое отражение в стеклах. Она щелкнула пальцами у меня под носом.

— Почему бы тебе не начать жевать с открытым ртом? Или облизывать пальцы после еды?

— Я никогда не рискну взять тебя с собой в приличное место, — парирую я.

— Ну ты задница, — бормочет она, глядя с вожделением на паренька из Бразилии, которого она еще не оттрахала, но через неделю обязательно оттрахает; паренек проходит мимо, подбрасывая коленом футбольный мяч и жуя на ходу багель, — джинсы его очень стильно порваны, на нем — майка с символикой какого-то тренажерного зала.

Я в шутку соглашаюсь с ее утверждением.

— Ты педрила, — зевает она, расправляясь с остатками «Molson».

— Он надевает носки под сандалии, — возмущаюсь я. — И все еще носит кольцо, подаренное ему в память об окончании средней школы.

— Ты тоже еще не тянешь на зрелого мужчину, дружок.

— Все же я не ношу клубные пиджаки.

— Вопреки общераспространенному мнению, этого еще мало, чтобы быть неотразимым.

— Неотразимым? — задыхаюсь я от деланного возмущения. — Плакаты, светящиеся в ультрафиолете, — вот это круто. И бонги — это тоже очень круто.

— Ты — извращенец, — заявляет она восторженно. — Но у тебя есть способности.

Шон Бейтман, с которым она тоже спала, присоединяется к нам, изобразив на лице рассеянную улыбку и кивая нам, хотя никто ему не сказал ничего такого, на что следовало бы ответить кивком. Он громко вопрошает, нет ли у нас травы, попутно сообщая, что Руперта арестовали в Олбани то ли вчера вечером, то ли сегодня рано утром. Я отмечаю про себя, какие у Бейтмана красивые запястья, а кто-то играет на гитаре печальную песню из репертуара Led Zeppelin — по-моему, это была «Thank You», и последние лучи света, проникавшие в комнату через окно, у которого мы все сидели, угасли, и тогда Шон прошептал мне на ухо:

— Все парни думают, что она — шпионка…

Я кивнул в знак согласия и даже выдавил из себя улыбку. Джейми пристально посмотрела на меня.

— Что с тобой? — спросил я, смутившись.

— Тебя очень легко расколоть, — сказала она мне, не смущаясь присутствия Шона.

— Что за дела, зайка? — спросил я, испугавшись так, что даже побледнел.

— У тебя есть способности, — сказала она, улыбнувшись во весь рот. — У тебя определенно есть способности.

<p>0</p>

Камера показывает панораму моей квартиры под песню Smashing Pumpkins «Stumbleine»: старинный промышленный вентилятор, пустой аквариум, мертвые цветы, канделябр, велосипед, кухня, сделанная на заказ из декоративных камней различных пород, холодильник со стеклянной дверью, кухонный комбайн, давно не мытый и заляпанный смесью пульпы и зерен от биококтейля, набор стаканов для мартини. В ванной плакат кинофильма «Мстители» с Дианой Ригг и свечи Agnиs b., а в спальне — думка, положенная на японский футон ручной работы, а над ними висит премьерный плакат «Сладкой жизни», подаренный мне Хлое на день рождения, а в шкафу все в той же ванной — черный костюм от Paul Smith, черная водолазка, джинсы и белая рубашка, куртки, пуловер ручной вязки, пара спортивных туфель фирмы Hush Puppies яркой расцветки, черные ботинки для трекинга. На столе — талоны на бесплатную выпивку, целая сигара Cohiba, еще не вынутая из пенала, нераспечатанный альбом «Sandinista!» группы Clash на компакте, чек на имя фонда «Спасите тропический лес», возвращенный из-за отсутствия средств на банковском счете, «Светский календарь» за прошлый год, пластиковый мешочек с псилоцибиновыми грибами, полупустая бутылочка «Snapple», упаковка «Mentos», выдранное из журнала фото Тайсона, рекламирующего новую гигиеническую помаду, и на его бицепсе вытатуированы дракон и китайские иероглифы, которые означают «не доверяй никому», а также старый факс-аппарат, из которого в этот самый момент выпадает обрывок бумаги, и я подбираю его и читаю:

ни Марэ, Кристофер Ламберт, Томми Ли, Лорен Хаттон, Клэр Дейнс, Патти Херст, Ришар Греко, Пино Луонго, Штефи Графф, Майкл Джей Фокс, Билли Крадап, Марк Джейкобс, Марк Одибе, Butthole Surfers, Джордж Клинтон, Генри Роллинс, Найк, Ким Дил, Бивис и Баттхед, Анита Хилл, Джефф Кунс, Николь Кидман, Ховард Стерн, Джим Шоу, Марк Романек, Стаси, Уит Стиллман, Изабелла Росселлини, Кристиан Френсис Рот, Ванесса Уильямс, Ларри Кларк, Роб Морроу, Робин Райт, Дженнифер Коннолли, Ру Пол, Челси Клинтон, Пенелопа Сфирис, Глен Клоуз, Мэанди Эриксон, Марк Костаби, Рене Руссо, Йемен, Роберт Родригес, Доктор Дре, Крейг Каллман, Рози Перес, Кэмпион Платт, Джейн Пратт, Наташа Ричардсон, Скотт Вульф, Йоджи Ямамото, Л7, Донна Тартт, Спайк Джонз, Сара Гильберт, Сэм Байер, Маргарет Чоу, Стив Альбини, Кевин Смит, Джим Роум, Рик Рубин, Гари Пантер, Марк Моррис, Бетси Джонсон, Анджела Янклоу, Шеннон Догерти, Молли Рингвальд, О. Дж. Симпсон, Майкл Де Лука, Лора Дерн, Рене Чан, «семейка Брейди», Тони Брекстон, Шабба Рэнкс, сестры Миллер, Джим Кэрри, Робин Гивенс, Бруно Бевилаква ди Сантанджело, Гекльберри Финн, Билл Мур.

Я уже собираюсь перечитать это в четвертый раз, утирая слезы, как вдруг я слышу, что кто-то вставляет ключ в дверной замок, поворачивает его, дверь открывается, и актер, исполняющий роль управляющего домом, — «молодой красавец» — заглядывает внутрь, замечает меня, сидящего в полной прострации на кресле-набивнушке под огромным обрамленным в рамку рекламным плакатом альбома Replacements «Pleased to Meet Me», изумляется, забывает свою реплику, а затем принимается оправдываться.

— Мне показалось, что я слышал голоса, чувак, — говорит он. — Мне показалось, что я слышал голоса.


33

<p>33</p>

— Крапинки — видите, вся третья панель в крапинках? — нет, не та, вот эта, вторая от пола, — я еще вчера хотел обратить на это ваше внимание, но тут началась фотосессия, поэтому Яки Накамари — или как его там еще к черту звать? — но не тот, который главный — принял меня за кого-то другого, так что мне не удалось заставить его обратить внимание на этот дефект, но, господа — дам это, кстати, тоже касается, — тем не менее от факта никуда не деться: я вижу крапинки, отвратительные маленькие крапинки, и это не случайность, потому что выглядят они так, словно это сделано машиной; короче говоря, без подробностей, без всех этих выкрутасов, просто выложите мне всю подноготную, а именно кто, как, когда и почему, хотя, глядя на ваши виноватые лица, у меня складывается отчетливое впечатление, что на последний вопрос ответа я так и не получу, — короче, валяйте, черт побери, я хочу знать, в чем дело?

Долго ждать ответа не приходится — поговорить здесь любят.

— Зайка, дизайном этого бара занимался Джордж Накашима, — мягко поправляет меня Джей Ди, — а вовсе не, гм, Яки Накамаши, то есть я хочу сказать, Юки Накаморти, то есть, блин, Пейтон, помоги мне, а то я совсем запутался.

— Ответственным за этот этаж назначен Ёки Накамури, — говорит Пейтон.

— Ах вот как! — восклицаю я. — И кто же его назначил?

— Ну как кто? Moi[1], — отвечает Пейтон.

Повисает пауза. Все взгляды обращаются на Пейтона и Джей Ди.

— И кто же такой этот Муа? — вопрошаю я. — Знать не знаю никакого гребаного Муа, зайка.

— Виктор, умоляю тебя, — говорит Пейтон, — я уверен, что Дамьен это с тобой обсуждал.

— Дамьен со мной это обсуждал, Джей Ди. Дамьен со мной это обсуждая, Пейтон. Я просто хочу знать, кто такой этот Муа, зайка! — восклицаю я. — Я вспотел от любопытства.

— Moi — это в данном случае Пейтон, — все так же спокойно объясняет Джей Ди.

— Moi — это я, — кивает в знак согласия Пейтон. — Moi, гм — это будет «я» по-французски.

— А ты уверен, что этих крапинок здесь быть не должно! Говоря это, Джей Ди нерешительно трогает панель. — Я хочу сказать, может, им здесь полагается быть, ну, типа, может, они предусмотрены или что-нибудь в этом роде?

— Стоп! — Я поднимаю руку. — Ты говоришь, что эти крапинки предусмотрены!

— Виктор, зайка, нам еще столько всего нужно проверить. — Тут Джей Ди демонстрирует мне длинный список всего, что мы должны проверить. — Кто-нибудь займется этими крапинками, кто-нибудь их выведет. Там внизу на первом этаже мне попался фокусник.

— И он сможет вывести их к завтрашнему вечеру? — рычу я. — К зав-траш-не-му, ты меня слышишь, Джей Ди?

— Можно разобраться с этим до завтра? Джей Ди смотрит на Пейтона. Тот кивает в ответ.

— Тут у нас «до завтра» означает всё, что угодно, от пяти дней до месяца. Боже, вы что, не видите, что я вне себя от гнева?

— Нельзя сказать, чтобы мы тут штаны просиживали, Виктор.

— По-моему, все проще простого. Мы видим здесь, — я показываю пальцем, — крапинки. Может, тебе нужно и эту фразу расшифровать, Джей Ди, или до тебя наконец все же дошло?

«Репортер» из журнала «Details» стоит рядом с нами. Задание: сопровождать меня на протяжении всей недели. Заголовок: КАК ОТКРЫТЬ КЛУБ. Внешний вид: пол женский, Wonderbra, глаза густо подведены карандашом, матросская бескозырка советского образца, пластмассовая бижутерия, скатанный в трубку номер журнала «W» под бледной накачанной конечностью. Похожа на спящую Уму Турман полутораметрового роста. За ее спиной какой-то парень в куртке из эластика, надетой поверх майки для регби, и в кожаной кепке снимает все происходящее на видеокамеру.

— Эй, зайка, — я затягиваюсь «Мальборо», которую кто-то подносит к моим губам, — что ты думаешь по поводу этих крапинок?

Репортерша опускает свои солнцезащитные очки.

— Прямо не знаю, что сказать.

Видно, что она лихорадочно соображает, какую позицию ей занять.

— Девушки с Востока клевы, — пожимаю я плечами. — От их прикидов я тащусь.[2]

Я так думаю, что мне это, в общем, фиолетово, — наконец сообщает она.

— А ты думаешь, всем этим типам не фиолетово? — фыркаю я. — Я тебя умоляю!

Бо, перегнувшись через стальное ограждение, зовет меня с верхнего этажа:

— Виктор, Хлое на десятой линии!

Репортерша немедленно разворачивает «W», внутри которого обнаруживается блокнот, и начинает царапать в нем нечто, вдохновленная сим сообщением.

Я отвечаю, не отводя взгляда от крапинок:

— Скажи ей, что я занят. У меня совещание. Срочное. Скажи ей, что у меня срочное совещание. Я перезвоню ей после того, как пожар будет потушен.

— Виктор! — кричит мне Бо сверху. — Она звонит сегодня уже шестой раз. Причем за последний час — третий.

— Передай ей, что мы встретимся в Doppelganger в десять. — Я наклоняюсь вместе с Пейтоном и Джей Ди и провожу рукой по панели, показывая им, где крапинки начинаются, где кончаются и где начинаются снова. — Посмотрите, чуваки, вот они — крапинки. Они блестящие. Блестящие, Джей Ди, — шепчу я. — Господи Иисусе, да они тут повсюду. — Внезапно я замечаю новое скопление и взвизгиваю сдавленным голосом: — Такое ощущение, что они расползаются! По-моему, раньше здесь их не было. — Я сглатываю слюну, а затем хрипло добавляю: — Из-за этого у меня даже во рту пересохло — тут что, нет никого, кто принесет мне диетический холодный чай «Arizona»? Только, умоляю, в бутылке, не в банке!

— Неужели Дамьен не обсуждал дизайн с тобой, Виктор? — спрашивает Джей Ди. — Неужели ты не подозревал о существовании этих крапинок?

— Я ничего не слышал о них, Джей Ди. Ничего, nada.[3] Я… ничего… не слышал. Заруби себе это на носу. Никогда не говорил ничего подобного. Nada. Ничего. Я ничего не знаю, ничего не слышал. Никогда…

Да я понял, понял, — устало соглашается Джей Ди и встает.

— Зайка, но я здесь ровным счетом ничего не вижу, — говорит Пейтон, по-прежнему скрючившийся на полу.

Джей Ди вздыхает.

— Видишь, даже Пейтон не видит их, Виктор.

— Скажи этому вампиру, чтобы он снял свои гребаные темные очки, — ворчу я. — Я тебя умоляю!

— Я не позволю называть меня вампиром, — надувает губки Пейтон.

— Что? Ты позволяешь трахать себя в зад, но не хочешь, чтобы тебя даже в шутку называли Дракулой? На какую планету я попал? Пора двигать отсюда. — И я махаю рукой в сторону чего-то, чего никто не видит.

Вся толпа следует за мной по лестнице вниз на третий этаж. Шеф-повар — венесуэлец Бонго, у которого за плечами «Vunderbahr», «Moonclub», «Paddy-O» и «MasaMasa», — зажигает сигарету и поправляет на ходу темные очки, пытаясь не отставать от меня.

— Виктор, мне надо с тобой поговорить! — Он давится дымом, кашляет и машет в воздухе рукой. — Пожалуйста, у меня ноги ужасно болят!

Толпа останавливается.

— Uno momento[4], Бонго, — говорю я, заметив, какие обеспокоенные взгляды повар бросает на Кенни Кенни, который каким-то непонятным образом связан с Glorious Foods и который еще ни слухом ни духом не подозревает, что банкет завтра вечером доверено обслуживать вовсе не ему. Пейтон, Джей Ди, Бонго, Кенни Кенни, парень с видеокамерой, репортерша из «Details» — все ожидают, что я сейчас что-то сделаю, но поскольку я сам забыл, чего хотел, я заглядываю за ограждение третьего этажа и говорю:

Пошли, ребята! Блин, мне еще нужно проверить три этажа и пять баров! Пожалуйста, пропустите меня. Боже мой, как я устал! Я от этих крапинок чуть с ума не сошел!

— Виктор, никто не отрицает существования крапинок, — осторожно говорит Пейтон. — Но следует рассматривать их в некотором, эээ, контексте.

На одном из мониторов, обрамляющих стены третьего этажа, по MTV идет рекламный ролик с Хеленой Кристенсен, заказанный Rock the Vote.[5]

Бо! — ору я. — Бо!

Бо наклоняется через ограждение:

— Хлое говорит, что она ждет тебя в «Metro CC» в одиннадцать тридцать.

— Подожди, Бо! Ингрид Шавез![6] Ответила ли она на приглашение? — ору я.

Сейчас проверю — погоди, она будет на банкете?

— Да, Бо, и не испытывай мое терпение. Проверь букву К в списке приглашенных на банкет.

— Боже мой, мне немедленно нужно поговорить с тобой, Виктор, — говорит мне Бонго с таким чудовищным акцентом, что я даже не могу определить, что именно это за акцент. — Ты просто обязан уделить мне немного времени.

— Бонго, валил бы ты ко всем чертям! — скривив гримасу, перебивает его Кенни Кенни. — Вот, Виктор, попробуй мой крутой.

Я выхватываю крутой у него из рук:

— Ммм, розмарин! Опухнуть, дорогуша!

— Это шалфей, Виктор. Шалфей.

— Это т-т-ты вали ко всем ч-ч-чертям! — брызжет слюной Бонго. — И забери свой вонючий крутой!

— Ребята, почему бы вам не принять по таблеточке ксанакса и не заткнуться на хрен? Шли бы вы готовить пирожное или чем-нибудь другим полезным занялись. Бо, что ты копаешься, черт тебя подери? Читай!

— Наоми Кэмпбелл, Хелена Кристенсен, Синди Кроуфорд, Шерил Кроу, Дэвид Шарве, Кортни Кокс, Гарри Конник-младший, Франсиско Клементе, Ник Константайн, Зои Кассаветес, Николас Кейдж, Томас Калабро, Кристи Конуэй, Боб Коллачелло, Уитфилд Крейн, Джон Кьюсак, Дин Кейн, Джим Курье, Роджер Клеменс, Рассел Кроу, Тиа Каррере и Хелена Бонем Картер — хотя ее не знаю под какой буквой писать — под Б или под К?

— Я тебя спрашивал про Ингрид Шавез! Ингрид Шавез! — воплю я. — Ответила на приглашение гребаная Ингрид Шавез или нет?

— Виктор, все знаменитости и их въедливые пиарщики жалуются в один голос, что твой автоответчик не работает, — кричит сверху Бо. — Они говорят, что на нем сначала тридцать секунд играет «Love Shack»[7], а затем остается только пять секунд на то, чтобы оставить сообщение.

А куда им больше? Пусть говорят или «да», или «нет» и все там! Что эти люди еще хотят мне сказать? Вопрос-то простой: придете вы на банкет в честь открытия клуба или нет? Чего тут непонятного? Кстати, зайка, ты просто вылитая Ума Турман.

— Виктор, я бы не стал на твоем месте говорить ни о Синди, ни о Веронике Уэбб, ни об Элайн Ирвин «эти люди».

— Ладно, Бо. А как у нас обстоят дела с буквой А? Кенни Кенни, не смей щипать Бонго!

— На букву А у нас всего семь человек. Всех прочесть? — кричит Бонго. — Кэрол Альт, Педро Альмодовар, Патриция, Розанна, Дэвид и Алексис Аркетт и Андре Агасси, но нет ни Джорджио Армани, ни Памелы Андерсон.

— Сука! — Я зажигаю еще одну сигарету, а затем бросаю взгляд в сторону девицы из журнала «Details». — Я не имел в виду ничего плохого.

— То есть вы употребили это слово в его положительном смысле? — спрашивает она.

— Угу! Эй, Бо! — вновь кричу я куда-то вверх. — Проверь, чтобы на всех мониторах была или эта кассета с виртуальной реальностью, или там MTV. Я засек экран, на котором шло VH1, и какой-то дурак-фермер в двухведерной шляпе рыдал в три ручья…

— Так ты можешь встретиться с Хлое в «Flowers», ой, то есть в «Metro CC»? — орет мне в ответ Бо. — Потому что я больше не буду врать за тебя.

— Еще как будешь, — надрываюсь я в ответ. — Ты же ничего другого не умеешь. — Затем, бросив взгляд в сторону девицы из «Details», я добавляю: — Спроси Хлое, возьмет ли она с собой Беатрис и Джули.

Наверху повисает пауза, от которой я весь сжимаюсь в комок, а затем Бо спрашивает с нескрываемым раздражением:

— Ты имеешь в виду Беатрис Артур и Джули Хагерти?

— Нет, — кричу я в ответ, скрипя зубами. — Джули Дельфи и Беатрис Даль! Я тебя умоляю! Бо, сделай это, ну чего тебе стоит?

— Но Беатрис Даль сейчас с Ридли Скоттом на съемках…

— Эта история с крапинками окончательно меня доконала. И знаете почему? — спрашиваю я девицу из «Details».

— Наверное… потому что их было много?

— Отнюдь. Потому что я всегда ищу совершенства, зайка. Можешь записать это в свой блокнот. Честно говоря, я удивляюсь, что ты до сих пор этого не сделала.

Внезапно я стремглав бросаюсь обратно к той самой панели возле бара, и вся толпа кидается следом за мной. На ходу я ору благим матом:

— Крапинки! Господи Иисусе! Мне хоть кто-нибудь поможет, в конце-то концов? Почему вы все ведете себя так, словно вы не знаете, существуют ли эти крапинки на самом деле, или у меня галлюцинации? Я уверен, что они существуют на самом деле.

— Реальность — это тоже галлюцинация, Виктор, — примирительно говорит Джей Ди. — Реальность — это тоже галлюцинация.

Затем все молчат, пока я тушу недокуренную сигарету в поднесенной мне пепельнице.

— Ну и достается же мне, — говорю, глядя в упор на репортершу. — Ну и достается же мне, верно?

Та пожимает плечами, отворачивается в сторону и снова принимается что-то корябать в своем блокнотике.

— Вот и я то же самое говорю, — бормочу я себе под нос.

— Кстати, пока я не забыл, — говорит Джей Ди. — Джанн Уэннер прийти не сможет, но… — Джей Ди сверяется с блокнотом, — чек пришлет все равно.

— Чек? Какой чек?

— Ну, — Джей Ди вновь сверяется с записями, — как какой чек? Обыкновенный.

— О Боже! Бо! Бо! — вновь взываю я к потолку.

— Мне кажется, многие удивляются, что мы не проводим — как это говорится? — Он щелкает пальцами в поисках слова. — Ах да, сбора средств!

— Сбора средств? — стенаю я. — Боже мой, мне страшно даже подумать, в чью пользу стал бы собирать средства ты. На учебу Киану. На то, чтобы завербовать Марки Марка в голубые. На билет Линде Евангелисте в тропический лес, чтобы в ее отсутствие грязно приставать к Кайлу Маклахлану. Спасибо, не надо.

— Виктор, но как же без сбора средств? Что ты думаешь насчет глобального потепления? Или индейцев Амазонии? Ну, скажи хоть что-нибудь. Что угодно.

— Passe. Passe. Passe.[8] Я внезапно вспоминаю. — Погоди, Бо! Сьюзанн Де Пассе придет?

А как насчет СПИДа?

— Passe. Passe.

— Рак груди?

— Ты бы еще чего вспомнил, это же полный отстой, — открыв рот от изумления, я отвешиваю ему шутливую пощечину. — Веди себя серьезно. Ну кому это теперь нужно? Разве что Дэвиду Бартону. Кроме него, считай, сисек ни у кого и не осталось.

— Не делай вид, что ты меня не понимаешь, Виктор, — говорит Джей Ди. — Что-нибудь вроде кампании «Руки прочь от джунглей» или…

— Эй, руки прочь от меня, гомик противный, — говорю я, обмозговав услышанное. — Сбор средств, гм? Потому что тогда, — я машинально закуриваю еще одну сигарету, — мы заработаем больше денег?

— Больше денег, и людям будет интереснее, — напоминает мне Джей Ди, почесывая татуировку у себя на бицепсе: маленький человечек с мощной мускулатурой.

— Ага, и людям будет интереснее, — я затягиваюсь сигаретой. — Я обдумаю это, обещаю, хотя до открытия осталось… до открытия осталось уже меньше двадцати четырех часов.

— Знаешь что, Виктор? — с лукавым видом спрашивает меня Пейтон. — Я испытываю, эээ, извращенное искушение, зайка, взять и предложить тебе, эээ — только не пугайся, обещаешь?

— Если это не будет список тех, с кем ты успел переспать за прошлую неделю.

Выпучив глаза, Пейтон хлопает в ладоши и выпаливает:

— Отвяжись ты от этих крапинок. — Затем, увидев гримасу на моем лице, он добавляет уже более робко: — Может… не стоит трогать крапинки?

— Не трогать крапинки? — открывает рот от изумления Джей Ди.

— Да, не трогать крапинки, — говорит Пейтон. — Дамьену нравится стиль техно, а эти мерзкие крапинки вполне в духе техно.

— Нам всем нравится техно, — стонет Джей Ди, — но нам нравится техно без крапинок.

Парень с видеокамерой снимает крапинки крупным планом, и все молчат, пока он, зевнув, не произносит:

— С ума сойти.

— Ребята, ребята, ребята! — Я поднимаю вверх обе руки. — Можно открыть клуб, не прибегая к взаимным оскорблениям? — Уходя, я бросаю через плечо: — А то в последнее время у меня складывается впечатление, что нельзя. Comprende?[9]

Виктор, Боже мой, ну постой! — кричит мне в спину Бонго.

— Виктор, подожди! — спешит за мною следом Кенни Кенни с мешком крутонов в руках.

— Неужели все это так… так… так отдает 89-м годом? — выпаливаю я.

— Отличный был год, Виктор, — говорит Пейтон, стараясь не отставать от меня. — Блистательный год!

Я останавливаюсь и молча смотрю ему в глаза. Пейтон тоже останавливается, глядя на меня с надеждой и трепеща.

— Скажи мне, Пейтон, ты продулся в пух и прах, верно? — спрашиваю я спокойно.

Пейтон позорно капитулирует и кивает головой так, словно я сказал ему что-то приятное. Затем он отворачивается.

— И жизнь у тебя еще совсем недавно была нелегкая, верно? — ласково спрашиваю я его.

— Виктор, прошу тебя, — вмешивается Джей Ди. — Пейтон просто пошутил насчет крапинок. Мы не оставим так это дело. Я на твоей стороне. Они не стоят наших нервов. Мы их уничтожим.

Раскурив гигантский косяк, от которого не отказался бы сам Гаргантюа, оператор снимает на камеру вид, открывающийся через застекленные балконные двери: голые деревья в парке на Юнион-сквер, проезжающий мимо грузовик с огромным логотипом «Snapple», лимузины, запаркованные вдоль тротуара. Мы спускаемся вниз еще на один лестничный пролет.

— Может быть, хоть кто-то из вас все же снизойдет до внезапного порыва милосердия и начнет хоть что-нибудь делать? Например, удалит крапинки. Бонго, возвращайся на кухню! Кенни Кенни, ты получаешь утешительный приз! Пейтон, проследи, чтобы Кенни Кенни выдали пару дуршлагов и какую-нибудь миленькую плоскую лопаточку.

Я делаю им недвусмысленные знаки уходить.

Мы уходим, оставляя Кенни Кенни на грани нервного срыва. Он стоит и терзает трясущимися пальцами бицепс с татуировкой мультяшного привидения.

— Чао!

— Остынь, Виктор! Сколько там недель, говорят, средняя продолжительность жизни клуба? Четыре? К тому моменту, когда мы закроемся, никто и заметить их не успеет.

— Если ты такого мнения, Джей Ди, то где дверь на улицу, ты сам знаешь.

— О, Виктор, ну будь же ты реалистом, или хотя бы притворись им! На дворе уже давно не 1987-й.

— У меня нет настроения быть реалистом, Джей Ди, я тебя умоляю!

Проходя мимо бильярдного стола, я хватаю восемь шаров и закатываю их рукой в боковую лузу. Наша группа спускается все ниже и ниже. Вот мы уже на первом этаже, и Пейтон знакомит меня со здоровенным черным парнем в темных очках wraparound, который стоит у входа и ест суши из коробочки.

— Виктор, это Абдулла, но мы все его здесь зовем Рокко. Он отвечает за секьюрити, и он снимался в том клипе TLC, который делал Мэттью Ральстон. Посмотри, какой лось здоровый!

— Мое второе имя Гроссмейстер Би.

— Его второе имя Гроссмейстер Би, — говорит Джей Ди.

— Мы уже знакомились на прошлой неделе в Саут-Бич, — говорит мне Абдулла.

— Отлично, Абдулла, только я не был в Саут-Бич на прошлой неделе, хотя и пользуюсь там большой популярностью. — Я бросаю взгляд на девицу из «Details»: — Можете, кстати, это записать.

— Брось, чувак, ты же стоял в холле отеля Flying Dolphin и позировал для фотографа, — говорит мне Рокко. — Тебя со всех сторон окружали прилипалы.

Но я уже не смотрю на Рокко. Вместо этого мои глаза прикованы к трем металлоискателям, которые окаймляют фойе, тускло поблескивая в свете огромной белой люстры.

— Ты же, гм, знал об этом, верно? — спрашивает Джей Ди. — Дамьен сказал, что они необходимы.

— Дамьен сказал, что они необходимы!

— Угу, — Пейтон показывает на металлоискатели так, словно это боевые трофеи, — необходимы.

— Ну что ж, почему бы нам тогда не добавить еще конвейер для просвечивания багажа, пару стюардесс и воздушный лайнер в оконцовке? Мне бы хотелось знать, на кой хрен они тут стоят?

— В целях безопасности, чувак, — отвечает Абдулла.

— Безопасности? Почему бы нам тогда не подвергнуть всех знаменитостей личному досмотру? Весело ночь проведем, а? Вы что, вообразили, что мы проводим вечеринку для уголовников?

— Микки Рурк и Джонни Депп подтвердили, что придут, — шепчет мне в ухо Пейтон.

— Если вы хотите, чтобы мы подвергали гостей личному досмотру… — начинает Рокко.

— Что? Я буду обыскивать Донну Каран? Или Марки Марка? А может быть, вы хотите, чтобы я обыскал гребаную Диану фон Фюрстенберг? — кричу я. — Да вы все спятили!

— Нет, зайка, — говорит Пейтон. — Мы установили металлоискатели именно для того, чтобы ты не подвергал личному досмотру Марки Марка и Диану фон Фюрстенберг.

— У Чака Пфейфера в его гребаном черепе — металлическая пластинка! У принцессы Каддлз в ноге — стальной стержень! — ору я.

Джей Ди объясняет репортерше:

— Несчастный случай на лыжной трассе в Гштааде, и прошу вас, только не спрашивайте у меня, как это пишется!

— Представляете себе, что будет, когда принцесса Каддлз пройдет через эту штуку, и она сработает? Зазвенит звонок, завоет сирена, замигают огни? Господи, да у нее тут же гребаный инфаркт случится! Вы что, хотите довести принцессу Каддлз до сердечного приступа?

— Мы пометим в гостевом списке, что у Чака Пфейфера в черепе — металлическая пластинка, а у принцессы Каддлз в ноге — стальной стержень, — бормочет Пейтон, машинально записывая это в свой блокнот.

— Послушай, Абдулла. Все, что мне нужно, — это чтобы внутрь не вошел никто из тех, кого мы не ждем. Я не хочу, чтобы здесь у нас раздавали приглашения в другие клубы. Я не хочу, чтобы во время банкета какой-нибудь гомик противный всучил Барри Диллеру приглашение в «Spermbar» — уловил? Я не хочу, чтобы здесь у нас раздавали приглашения в другие клубы.

— Какие другие клубы? — причитают Пейтон и Джей Ди. — Никаких других клубов не существует!

— Ах, я умоляю вас! — тяну я в ответ, проносясь по первому этажу. — Неужели вы считаете, что Кристиан Летнер будет хорошо смотреться рядом с одной из этих штуковин?

По мере того как мы приближаемся к лестнице, ведущей вниз, в подвал, где находится один из танцполов, вокруг становится все темнее и темнее.

Бо кричит с верхнего этажа:

— Элисон Пул на четырнадцатой линии. Она желает говорить с тобой немедленно, Виктор.

Все делают вид, что глазеют по сторонам, а девица из «Details» снова что-то строчит в своем блокнотике. Парень с видеокамерой шепчет ей что-то, и она утвердительно кивает в ответ, не переставая строчить. Где-то играет старая песня С+С Music Factory.

— Скажи ей, что меня нет, скажи ей, что я разговариваю по линии семь.

— Она говорит, что это очень важно, — монотонно бубнит Бо.

Я бросаю беглый взгляд на мое окружение: все смотрят куда угодно, только не на меня. Пейтон шепчет что-то Джей Ди, который в ответ отрывисто кивает.

— Эй, вы лучше на это посмотрите! — вскрикиваю я.

Я показываю на ряды настенных светильников, на которые в настоящий момент устремлен объектив видеокамеры, и жду, пока наконец Бо, вновь перегнувшись через ограждение верхнего этажа, не сообщает:

— Случилось чудо: она смилостивилась! Она сказала, что будет ждать тебя в шесть.

— Ладно, ребята. — Я резко поворачиваюсь лицом к группе. — Перекур. Бонго, ты прощен. Перестань обсуждать свои свидетельские показания с кем попало. Можешь идти. А ты, Джей Ди, подойди ко мне. Мне нужно с тобой кое о чем пошептаться. Остальные могут подождать возле этого бара и поискать между делом, нет ли еще где крапинок. Оператор, не наводите на нас вашу хреновину: у нас обеденный перерыв.

Я подтягиваю к себе Джей Ди, и он тут же начинает лепетать:

— Виктор, если ты насчет того, что мы не можем нигде найти Мику, то ради всего святого, не заводи все сначала, потому что мы найдем другого диджея…

— Заткнись. Я вовсе не о Мике. — И после некоторой паузы: — Кстати, где она?

— Боже, ну откуда я знаю. Она работала во вторник в «Jackie 60», затем на дне рождения у Эдварда Фурлонга, а затем все — пуфф!

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит «пуфф»!

— Исчезла. Никто не может ее найти.

— Хреново, Джей Ди. И что же мы — нет, не мы — ты намереваешься делать? — вопрошаю я. — Кстати, я с тобой не только об этом хотел говорить.

— Не подаст ли на нас в суд Кенни Кенни?

— Нет.

— В каком порядке мы рассадим гостей за столами во время банкета?

— Нет.

— Об этом жутко миленьком фокуснике, который трется на первом этаже?

— Боже, да нет! — Я понижаю голос: — Речь идет об очень, эээ, личном деле. Мне нужен твой совет.

— О Боже, Виктор, прошу тебя, не впутывай меня ни в какую гнусную историю, — заламывает руки Джей Ди. — Терпеть не могу, когда меня впутывают в гнусные истории!

— Послушай… — Я бросаю взгляд на девицу из «Details» с сотоварищи, которые сгрудились у стойки бара. — Ты ничего не слышал насчет… эээ, фотографии?

— Чьей фотографии? — восклицает он.

— Тсс, заткнись. О Боже! — Я оглядываюсь по сторонам. — Ладно, хотя ты и считаешь, что Erasure — это хорошая группа, я думаю, тебе все же можно доверять.

— Но, Виктор, они действительно…

— Кое-кто завладел, эээ, скажем так, компрометирующим фото, на котором я изображен с одной юной, — я откашлялся, — особой, и я хочу, чтобы ты выяснил, собираются ли это фото, гм, напечатать где-нибудь в обозримом будущем — возможно, даже завтра — в одной из малопочтенных, но тем не менее широко читаемых ежедневных газет этого города, или случится чудо, и этого не произойдет. Вот, собственно, и все.

— Трудно выразиться более туманно, Виктор, но я к твоим манерам уже привык, — говорит Джей Ди. — Дай мне двадцать секунд на то, чтобы расшифровать твое сообщение, и я буду готов к разговору с тобой.

— У меня нет двадцати секунд.

— Я предполагаю — нет, я надеюсь, что юная особа, о которой идет речь, это твоя подруга Хлое Бирнс?

— Подумай еще, я даю тебе дополнительные тридцать секунд.

— Это фотография типа тех, что печатают в светской хронике?

— Что ж, ладно, придется прояснить ситуацию: речь идет о компрометирующей фотографии, на которой один подающий большие надежды молодой человек и девушка, которая… впрочем, там нет ничего такого плохого или особенного. Просто, скажем так, девушка эта сама на него набросилась на прошлой неделе во время премьерного показа в Центральном парке, и некто неизвестный сфотографировал это, и, гм, фотография эта выглядит несколько… странно, поскольку подающий надежды молодой человек — это я… И у меня такое ощущение, что, если следствие буду вести опять-таки я, это могут, гм, неправильно понять… Ну что, продолжать, или до тебя все дошло?

Внезапно Бо вновь орет нам сверху:

— Хлое встретится с тобой в девять тридцать в «Doppelganger»!

— А чем ей «Flowers» не подходят? То есть я хотел сказать, в одиннадцать тридцать в «Metro CC»? — ору я ему в ответ. — Чем ей не подходит десять часов в «Cafe Tabac»?

Следует затянувшаяся пауза.

— Теперь она говорит — в девять тридцать в «Bowery Bar». Это ее последнее слово, Виктор.

Повисает молчание.

— Похоже, ты хочешь заставить меня совершить что-то ужасное, Виктор! — После некоторой паузы Джей Ди продолжает: — Скажи мне, эта фотография — если она будет опубликована — может крупно испортить отношения этого парня с одной юной моделью по имени Хлое Бирнс и вспыльчивым владельцем одного ночного клуба… ну, скажем, чисто гипотетически этого клуба, которого зовут Дамьен Натчес Росс?

— Проблема вовсе не в этом, — подтянув Джей Ди, который удивленно хлопает глазами, к себе поближе, говорю я. — Кончай строить догадки. — Шумно вздохнув и набрав побольше воздуха, я продолжаю: — Проблема заключается в том, что фотография существует. И что один дебильный редактор колонки светских сплетен собирается пустить ее в дело. Так вот, в сравнении с этим инфаркт принцессы Каддлз, о котором мы только что говорили, — это сущий пустяк. — Я оборачиваюсь и наконец бросаю всем через плечо: — Нам нужно сходить вниз, посмотреть, как там фокусник. Извините.

— Но как же быть с Мэттью Бродериком? — вопрошает Пейтон. — И как быть с салатами?

— Может, взять две порции! — кричу я на ходу, волоча Джей Ди вниз по длинному крутому лестничному пролету, ведущему в подвал. Вокруг становится очень темно, и мы начинаем двигаться осторожнее.

Джей Ди лепечет:

— Ты знаешь, что я во всем помогаю тебе, Виктор. Ты знаешь, что я вернул выражению «не продохнуть от звезд» его буквальный смысл. Ты знаешь, что я сумел упаковать эту вечеринку знаменитостями под самую завязку. Ты знаешь, что я готов для тебя в лепешку разбиться, но вот этого я делать не буду, потому что…

— Джей Ди, завтра у меня фотосессия, показ, интервью на MTV с программой «House of Style», обед с моим отцом и репетиция группы — необязательно именно в этой последовательности. А еще мне надо успеть забрать мой гребаный смокинг. У меня весь день расписан. А вечером мне еще открывать вот этот чертов притон. У — меня — просто — нет — времени!

— Виктор, как всегда я постараюсь сделать для тебя все, что смогу. — Джей Ди нерешительно мнется на лестнице. — Теперь что касается фокусника…

— Плюнь на него. Почему бы нам просто не нанять клоунов на ходулях и не впихнуть внутрь пару-другую слонов?

— Он показывает карточные фокусы. Он работал на дне рождения Брэда Питта в Лос-Анджелесе в клубе «Jones».

— Не врет? — спрашиваю я с подозрением. — Ну и кто же там был?

— Эд Лимато. Майк Овиц. Джулия Ормонд. Мадонна. Модели. Куча адвокатов и светских тусовщиков.

По мере того как мы приближаемся к концу лестницы, становится прохладно.

— Я хочу сказать, — продолжает Джей Ди, — что было в общем-то круто.

— Но теперь круто — это отстой, — объясняю я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь под ногами.

Здесь так прохладно, что изо рта идет пар, а перила лестницы холодны как лед.

— Что ты сказал, Виктор?

— Отстой — это круто. Уловил?

— То есть круто… это больше не круто? спрашивает Джей Ди. — Я правильно тебя понял?

Я пристально смотрю на него, пока мы преодолеваем следующий пролет.

— Нет, ты не понял. Круто — это отстой. Отстой — это круто. Просто как дважды два, верно?

Джей Ди дважды моргает, трясясь от холода, и мы продолжаем наш спуск во тьму.

— Видишь ли, отстой — это круто, Джей Ди.

— Виктор, у меня сегодня нервы не в порядке, — отзывается он. — Может, не стоит грузить меня сегодня?

— Да тебе даже задумываться над этим не надо. Отстой — это круто. Круто — это отстой.

— Погоди, ладно. Круто — это отстой? Ну что, я усвоил хоть что-нибудь?

В самом низу так холодно, что свечи гаснут, когда мы проходим мимо, а телевизионные мониторы не показывают ничего, кроме войны микробов. Возле бара, расположенного у самого конца лестницы, стоит фокусник, похожий на Антонио Бандераса, внезапно помолодевшего, коротко подстригшегося и превратившегося в немца, и, сгорбившись, праздно тасует колоду карт, время от времени затягиваясь маленьким косячком и отхлебывая из стакана с диетической кока-колой. На нем рваные джинсы, короткая футболка — в общем, одет он преувеличенно небрежно, в явной попытке закосить под простого парня. Перед ним на стойке выстроились в ряд пустые фужеры для шампанского, отражающие те немногие лучи света, которые удостоили своим посещением подвал.

— Верно. Отстой — это круто.

— Но что же тогда на самом деле круто? — спрашивает Джей Ди, выдыхая клубы пара.

— Как что? Отстой, Джей Ди.

— То есть… круто больше не круто?

— В этом-то все и д-д-дело.

Здесь так холодно, что мои бицепсы сразу покрываются гусиной кожей.

— Но тогда что такое отстой? Отстой — это всегда круто? Или существуют какие-нибудь тонкости?

— Если ты ждешь, что тебе кто-нибудь ответит на этот вопрос, то ты не на том свете родился, — буркаю я.

Фокусник приветствует нас жестом, отдаленно напоминающим «знак мира».

— Ты работал на вечеринке у Брэда Питта? — спрашиваю я.

Фокусник тут же подвергает исчезновению колоду карт, табурет, на котором он сидит, и большую бутылку «Absolut Currant», после чего восклицает «Абракадабра!».

— Ты работал на вечеринке у Брэда Питта? — вздыхаю я.

Джей Ди толкает меня локтем под бок и показывает куда-то вверх. Я смотрю и вижу жирную красную свастику, нарисованную на купольном потолке прямо над нами.

— А вот это, пожалуй, действительно лишнее.


32

<p>32</p>

Зигзагом сквозь заторы машин к банку Chemical мимо нового магазина Gap — пятница, но город выглядит как-то по-понедельничному: слегка нереально — над ним висит небо, позаимствованное где-то из октября 1973 года или около того. На часах 17:30, Манхэттен изо всех сил пытается оправдать свою репутацию Бойкого Места: отбойные молотки, автомобильные гудки, полицейские сирены, звон разбитого стекла, мусороуборочные машины, свистки, рокочущая партия баса из новой песни Айс Кьюба, — весь этот звуковой мусор волочится хвостом за мной, когда я подкатываю на своем мопеде «веспа» к банку и становлюсь в очередь к банкомату, состоящую в основном из лиц восточноазиатской национальности, которые бросают на меня косые взгляды, а одна пара даже начинает, сблизив головы, перешептываться.

— Чего это ты тут с мопедом? — спрашивает наконец какой-то хмырь.

— А ты чего это тут в штанах? Слушай, у мопеда нет карточки, ему не нужен кэш, так что отвянь. Господи Боже!

Такое ощущение, что работает только один из десяти банкоматов, так что от нечего делать мне приходится рассматривать свое отражение в стальных зеркальных панелях, которыми облицованы стены над банкоматами — широкие скулы, кожа цвета слоновой кости, волосы черные, как вороново крыло, слегка раскосые глаза, идеальной формы нос, очень пухлые губы, резко очерченная линия подбородка, джинсы, рваные на коленях, футболка, надетая под рубашку с длинным воротником, красная куртка, вельветовый пиджак, я слегка горблюсь под весом пары Rollerblades, висящих у меня за плечом, и внезапно вспоминаю, что забыл, где я обещал встретиться с Хлое сегодня вечером, и тут начинает звонить пейджер. Это Бо. Я одним рывком открываю крышку Panasonic EB70 и перезваниваю ему в клуб.

— Надеюсь, с Бонго не случился припадок?

— Все дело в неподтвержденных приглашениях, Виктор. Припадок случился с Дамьеном. Он только что звонил в бешенстве…

— Ты сказал ему, где я?

— Как я мог ему это сказать, если я не знаю, где ты находишься? — Пауза. — Где ты? Дамьен звонил из вертолета. Если точнее — он из него выходил.

— Я сам тоже не знаю, где я нахожусь, Бо. Нравится тебе такой ответ?

Очередь движется ужасно медленно.

— Он хотя бы в городе?

— Да нет, я же говорю тебе, что он был в вертолете. Я го-во-рю те-бе: в вер-то-ле-те!

— Я понял, но где находился при этом вер-то-лет?

— Дамьен считает, что мы на пороге полного провала. Более сорока гостей не подтвердили приглашения, поэтому порядок рассадки за столами, который мы подготовили, может оказаться бессмысленным.

— Бо, все зависит от того, как понимать слово «бессмысленный».

Долгое молчание.

— Только не говори мне, что у этого слова море значений, Виктор. Вот например, как выглядит ситуация с буквой О: Татум О'Нил, Крис О'Доннелл, Шинед О'Коннор и Конан О'Брайен — все они сказали «да», но нет ничего от Тодда Олдема — я слышал, что его достали поклонники, и он слегка не в себе, — и ни слова от Карре Отис или Орибе…

— Расслабься, — шепчу я. — Это потому, что у них у всех гастроли. Я поговорю с Тоддом завтра — я увижу его на выступлении, но я хочу знать, что происходит, Бо? Конан О'Брайен приходит, а Тодд Олдем и Карре Отис могут и не прийти? Это, конечно, не лучший вариант, но прямо сейчас я стою в очереди к банкомату вместе с моим мопедом и не очень могу разговаривать — эй, собственно говоря, а чего ты ожидал? Честно говоря, мне Крис О'Доннелл за столом вообще не нужен — где бы он ни сидел. Хлое считает, что он уж слишком охренительно хорош собой, а мне завтра вечером лишняя головная боль совсем ни к чему.

— Ясно. Ладно, Криса О'Доннелла вычеркиваем, я все понял. Теперь слушай, Виктор: первым делом с утра мы займемся крупными шишками — теми, что на М и на С…

— Подожди! Рэнд Гербер в городе….

— Запиши его на букву Г, но не на банкет, разумеется, если он не приходит с Синди Кроуфорд, тогда ты сам знаешь, на какую букву их записать, зайка.

— Виктор, ты бы сам попробовал общаться с ее пиар-агентом. Попробуйте выбить честный ответ из Антонио Сабато-младшего, пиар-агента…

Я вырубаю связь, всовываю наконец кредитную карточку в прорезь, набираю пин-код (COOLGUY) и жду, обдумывая, как лучше расположить гостей за столиками №1 и №3, а затем зеленые буквы на черном экране сообщают мне, что на моем счете не осталось денег (баланс — минус 143$), и поэтому мне ничего не дадут, так как последние деньги я потратил на стеклянную дверь холодильника, когда «Elle Decor» делал репортаж о моей квартире, который так и не вышел, поэтому я бью кулаком по чертовой машине, цежу сквозь зубы: «Я тебя умоляю!», и, поскольку совершенно бесполезно пытаться повторять эту операцию снова, шарю по карманам в поисках таблетки ксанакса пока кто-то не отталкивает меня в сторону, и я, изрядно всем этим опущенный, выкатываю мопед обратно на улицу.

Проезжая по Мэдисон, я останавливаюсь на светофоре перед универмагом Barneys, и Билл Каннингем фотографирует меня, крича из окна: «Это настоящая „веспа“?», я в ответ оттопыриваю средний палец, а он в это время стоит рядом с Холли — очень аппетитной блондинкой, похожей на Пэтси Кенсит, — когда мы курили героин на прошлой неделе, она сказала, что могла бы стать лесбиянкой, а это в определенных кругах воспринимается как вполне положительная новость, и она машет мне ручкой, а на ней вельветовые мини-брючки в обтяжку, туфли на платформе в бело-красную полоску, серебряный «пацифик», и она ультратощая — ее фото было на обложке последнего номера «Mademoiselle», и после целого дня показов в Брайант-парке она слегка шалая, но это выглядит стильно.

— Привет, Виктор! — Холли продолжает делать мне знаки, хотя я давно уже притормозил возле бордюра.

— Привет, Холли!

— Это Анджанетт, Виктор.

— Привет, Анджанетт, как дела, кошечка? Ты выглядишь просто один в один как Ума. Прикид у тебя просто зашибись.

— Это ретро-шизо. Я выходила сегодня на подиум шесть раз. Я выжата как лимон, — говорит она, одновременно давая кому-то автограф. — Я видела тебя на показе Кэлвина Кляйна, когда ты морально поддерживал Хлое. Это было так клево с твоей стороны.

— Зайка, меня не было на показе Кэлвина Кляйна, но ты все равно выглядишь один в один как Ума.

— Виктор, сто процентов ты был на показе Кэлвина Кляйна. Я видела тебя во втором ряду рядом со Стивеном Дорфом, Дэвидом Салле и Роем Либенталем. Я видела, как ты позировал фотографу на Сорок Второй улице, а затем забрался в ужасную черную машину.

Следует пауза, во время которой я обдумываю предложенный мне сценарий, затем:

— В гребаном втором ряду? Детка, это немыслимо. У тебя в движке искра проскакивает. Что ты делаешь завтра вечером, зайка?

— Я встречаюсь с Джейсоном Пристли.

— Почему бы тебе не встретиться со мной? Неужели только мне одному кажется, что Джейсон Пристли похож на маленькую гусеницу?

— Как тебе не стыдно, Виктор! — надувает губки Анджанетт. — Что скажет Хлое?

— Она тоже скажет, что Джейсон Пристли похож на маленькую гусеницу, — бормочу я, погрузившись в размышления. — В гребаном втором ряду?

— Я совсем не об этом, — говорит Анджанетт. — Что Хлое скажет по поводу….

— Я тебя умоляю, зайка, ты просто супер! — Я завожу «веспу». — Поверь в себя, и все срастется.

— Мне уже говорили, что ты распутник, так что я ничуть не удивлена, — говорит она, устало грозя мне пальчиком — знак, который Скутер, ее телохранитель, ну просто копия Марселласа из «Криминального чтива», воспринимает как сигнал подойти поближе.

— Что ты хочешь сказать этим, зайка? — вопрошаю я. — Что ты на этот счет слышала?

Скутер что-то шепчет, показывая на свои часы, а Анджанетт тем временем прикуривает сигарету.

— Вот видишь, меня все время ждет машина. Все время какая-нибудь фотосессия со Стивеном Майзелом. Господи, что нам делать, Виктор? Как нам выжить во всем этом?

Сверкающий черный седан подкатывает к Barneys, и Скутер распахивает дверь.

— До встречи, зайка. — Я вручаю ей французский тюльпан, который почему-то оказался у меня в руке, и начинаю