/ Language: Русский / Genre:sf

Прерванный процесс

Аркадий Львов


Львов Аркадий

Прерванный процесс

ЛЬВОВ АРКАДИЙ ЛЬВОВИЧ

ПРЕРВАННЫЙ ПРОЦЕСС

Фантастическая повесть

I

- Мадам, - сказал профессор Аций Вист, - вам крупно повезло. Каждый день разбиваются машины и гибнут люди, но не каждый день наша клиника может предложить своему пациенту полноценный мозг. Увы, мозг - не сердце, своими руками его не сделаешь.

- Да, - кивала Эг, - я понимаю, это - большая Удача.

- Счастье, мадам, - уточнил профессор.

- Счастье, - повторила она. - Я всегда говорила ему то же: надевай шлем, ты когда-нибудь разобьешь себе голову, а голова - не сердце, где ты возьмешь новую голову? Но он такой упрямый, такой самонадеянный, он всегда смеялся надо мной: "Куда торопиться, Эг, придет время - подумаем". Вы понимаете, профессор, подумаем, когда останемся без головы!

- Я понимаю, - сочувственно произнес Аций. - Банальная история: не закрестимся, пока гром не грянет.

- Ах, профессор, - прошептала мадам, - мужчина так странно устроен - надо, чтобы каждый день над ним гремело.

- Увы, - развел руками Аций, - с вами трудно спорить, мадам: за вас факты.

- Господи, - застонала она, - зачем мне эта правота! Мне нужно только одно - чтобы он был жив. Скажите, профессор, вы на все сто процентов уверены, что он будет жить?

- Да, - твердо ответил профессор, - все сто, мадам.

Женщина плакала, она плакала, как все люди, когда смерть, которая казалась неминуемой, вдруг проносится мимо, и тогда только по-настоящему начинаешь понимать, что такое жизнь.

- Безнаказанность делает человека глупым, - говорила она сквозь слезы. - Немножечко кары - это только помогает человеку, но судьба бывает безжалостной, и тогда удары ее уже не исправляют человека, а уничтожают его.

Аций улыбнулся:

- Как видите, мадам, судьба не всесильна: она не сумела лишить вас мужа.

Женщина вздохнула:

- Кто знает, может, это все даже к лучшему. У него был тяжелый характер. Как вы думаете, профессор, он может измениться к лучшему? Наши друзья часто удивлялись мне: откуда у меня берутся силы терпеть все его причуды. Что я могла ответить на это? Берутся - вот и все. В конце концов, мы можем только то, что можем, - не больше.

Аций Вист поклонился: он был восхищен умеренностью и рассудительностью мадам. Он даже сказал об этом вслух:

- Эг, вы - удивительная женщина.

- Профессор, можете быть откровеннее, - усмехнулась Эг, удивительно терпеливая.

Аций не возражал, перед ним сидел человек, который все понимал, и всякие уловки вежливости были здесь излишни.

Через три недели профессор выписал из клиники своего пациента-счастливчика и, прижимая руку к сердцу, извинялся перед его женой:

- Вы правы, три недели - это целая вечность, но войдите в наше положение, мадам: мозг - не почка, тремя днями здесь не обойдешься.

Эг ответила, что она все понимает, но надо иметь стальные нервы, чтобы перенести эти бесконечные испытания в ожидании лучших времен.

Аций Вист покачал головой: ничего не поделаешь, цивилизация только начинается, еще каких-нибудь двадцать лет назад люди не умели изготовлять даже такого пустякового насосика, как сердце, да что - они мочевого пузыря, этой примитивной колбы, не умели сделать своими руками!

Эг пожала плечами: в своем экскурсе профессор может зайти так далеко, что вспомнит блочные дома и каменные топоры.

- Мадам, - рассмеялся Аций, - наивность, как и мудрость, не беспредельна. Желаю всех благ. Прошу не забывать нас.

Взяв Мака под руку, осторожно, как берут больных, Эг повела его к машине.

- Мак, - сказала она, - ты еще неважно себя чувствуешь, я сама сяду за руль. Подыми, пожалуйста, стекло: с твоей стороны дует.

Мак смотрел удивленно на жену, и она объяснила ему:

- Не смотри на меня так. Тебе еще нельзя простуживаться. Если хочешь, можно включить кондиционер, но, по-моему, он сейчас просто не нужен.

Мак провел рукой по панели, нажал никелированный пупок зажигалки и, когда появился багровый пятачок, засмеялся, но так, вроде бы на голосовые связки его был наложен глушитель высоких тонов.

- Мак, - спокойно сказала мадам, - я вижу, ты ничего не забыл и ничему, не научился. Не будем вспоминать несчастных королей, которым отрубили головы, а других взамен не дали, но прошу тебя, перестань мычать, как осел. И закрой, наконец, окно.

Мак снова прижал пупок, и багрового пятачка не стало. Мак наморщил лоб, тревожно глянул на жену, хлопнул кулаком кнопку зажигалки и, едва появилось багровое сияние, опять засмеялся.

- Мак, - напомнила мадам, - я уже один раз просила тебя: прекрати свой дурацкий смех.

Мак не обращал внимания на просьбы жены: он методично хлопал кулаком по кнопке и всякий раз, когда появлялся багровый пятачок, приходил, по ее словам, в животный восторг. Потом вдруг пятачок исчез, и сколько Мак ни нажимал кнопку, появлялось только черное пятно. Он стал шарить рукой по панели, пытался отодрать золотистую рамку, обрамляющую зажигалку. Жена, покачивая головой, наблюдала всю эту нелепую возню и наконец сказала;

- Мак, ты хочешь убедить меня, что ничуть не изменился? К чему валять дурака - ты же прекрасно знаешь, что я отключила зажигалку. Меня раздражали твои дурацкие забавы, и я отключила ее. Если хочешь закурить, пожалуйста... хотя нет, профессор предупредил, что в первое время тебе не следует курить - надо щадить сосуды.

Эг вынула сигарету, нажала кнопку зажигалки, ткнула сигарету наружным концом в багровый пятачок, затем сунула ее в рот и пустила дым колечками через нос. Мак, ошеломленный, смотрел на жену, и она сказала ему:

- Прости, я понимаю, это не очень гуманно позволять себе то, в чем отказано другому, но разве тебе в самом деле станет легче, если я буду себе тоже отказывать во всем?

Захватив рукой подбородок, Мак уставился на жену, и в глазах его появился огонек, какой бывает у человека, когда гнев уже вспыхнул в нем, но еще не парализовал его рассудок. Эг ласково улыбнулась - она хотела сказать мужу, что он напрасно злится, она в самом деле жалеет его, но внезапно Мак протянул руку и вырвал у нее сигарету. Движение его было настолько стремительно, что Эг не успела даже возмутиться. Затем он сунул сигарету, точь-в-точь, как минутой раньше она, в зубы, но наружный конец сигареты, когда он потянул в себя воздух, не загорелся.

- Мак, - простонала жена, - ты обожжешь себе язык - поверни сигарету.

Мак не ответил: он прижал сигарету к багровому кружку и, когда над ней появилась белесая струйка, наклонился и торопливо сунул окурок чуть не целиком в рот.

- Мак, - зло сказала мадам, - я вижу, ты не терял попусту времени в этой дурацкой клинике! Прекрати немедленно свои фокусы и выплюнь сигарету.

Мак в упор смотрел на жену, тщательно разжевывая сигарету. Через полминуты операция была закончена. Эг спросила: "Все?" - и потребовала, чтобы он показал ей свой рот и объяснил секрет фокуса. Мак молчал, и тогда она сама открыла ему рот, заглянула туда и, наконец, полезла пальцем. Сигареты не было.

- Мак, - печально произнесла женщина, - три недели мы с тобой не виделись, три недели безумный страх рвал на части мой мозг, три недели я сражалась за твою жизнь, а теперь ты заставляешь меня страдать из-за какого-то глупого фокуса. Милый, ну, я больше не могу, я сдаюсь. Слышишь, милый, я уже сдалась.

Она прижалась к мужу, обняла его, а он молчал, только изредка подергивалось его тело и в горле подымались тяжелые, нутряные, как начало стона, звуки.

- Милый, - шептала она, - я несправедлива к тебе, я жестокая, эгоистичная. Но не думай, что я самая плохая, я понимаю, тебе хочется немного рассеяться, повалять дурака. Это твое право, милый, только открой мне свой секрет, и мы вместе будем валять дурака. Родной, разве ты не хочешь, чтобы мы вместе валяли дурака? Ты же знаешь, что я умею быть такой беззаботной...

Эг хотела сказать, что она умеет быть беззаботной, как ни одна другая женщина на свете, но Мак, который только что был совершенно безучастен, внезапно обнял ее, и от этих его объятий у нее поплыли лиловые кольца перед глазами. Теперь она хотела крикнуть, что задыхается и вот-вот совсем задохнется, однако, крикнуть не было никакой возможности, и Эг издала лишь какой-то булькающий звук, который почему-то очень рассмешил Мака. Чтобы заглянуть в лицо жене, он разжал объятия, и тогда она вздохнула, наконец, полной грудью, открыла глаза и прошептала:

- Мак, я думала, больница изнурила тебя, я думала, ты обессилел, как теленок, а ты стал еще крепче, еще сильнее, ты стал сильный...

Мак улыбался, и Эг прочла в его глазах конец своей мысли - сильный, как теленок, выросший в бизона.

- Мак, родной, любимый, - шептала она. - Теперь ты откроешь мне секрет фокуса, ты больше не будешь мучить меня. Не будешь, правда?

Мак по-прежнему молча улыбался, и мадам вспомнила, что она не дала честного слова строго блюсти тайну.

- Клянусь, Мак, это останется между нами, - сказала она и передала ему новую сигарету.

Мак взял сигарету, чуть размял ее, зажег с обоих концов и сунул в рот. Браво, браво! - захлопала Эг, когда Мак открыл рот и показал, что он пуст. Эг повторила все его действия, то есть размяла сигарету, зажгла с обоих концов, поднесла ко рту и вдруг остановилась:

- Мак, я все понимаю до того момента, как ты берешь ее в рот. А куда же все-таки она потом девается? Вынь ее и покажи мне.

Мак опять открыл рот. Эг заглянула внутрь, провела пальцем слева направо, затем справа налево, улыбнулась и тут же отпрянула:

- Мак, ты проглотил ее! Господи, он проглотил ее, она горит у него внутри!

Мак, однако, улыбался, и мадам осенило: человеку, который улыбается, не может быть очень больно.

- Мак, - сказала она, - я все поняла: они удалили тебе центр боли.

Чтобы проверить свою догадку, мадам дала ему оплеуху и ущипнула под мышкой. Щипая, она крепко стиснула зубы и, когда щипок был завершен, взвизгнула. Мак не мешал ей: эксперимент застиг его врасплох. Но спустя пять секунд, он уже вполне оправился от растерянности и, превозмогая боль, ответил мадам тем же, то есть дал ей оплеуху и ущипнул под мышкой.

- Негодяй, - закричала она, - бить женщину! Ты никогда не был джентльменом! Ты никогда не был мужчиной! Пока эти идиоты пересаживали тебе мозги, я тоже...

Эг имела в виду, что она тоже не теряла попусту времени, но Мак улыбался, Мак не верил ей - он знал, что она хочет сделать ему больно и готова оклеветать себя как угодно, только бы ему стало больно, - и Эг вдруг прижалась головой к его груди, всхлипывая, как ребенок:

- Прости меня, Мак, я совершенно ошалела от счастья и сама не понимаю, что говорю. Не сердись, родной.

Затем она призналась, что чудовищно устала от бесконечных треволнений последних дней, что всякие опасения и страхи извели ее вконец, и сейчас просто не имеет права садиться за руль.

- Мак, ты сам поведешь машину. У тебя новый мозг и крепкие нервы.

Лаская руки мужа, мадам осторожно уложила их на баранку.

- Ну, Мак, поехали. Только не гони слишком - двести пятьдесят, больше не надо.

Откинувшись на спинку, Мак стал методично вращать баранку влево и вправо, при этом он беспрерывно жужжал, с поразительной точностью имитируя мальчика, который укладывает в комнате на полу стулья, садится на них верхом и, сжимая в руках тарелку, изображает отчаянного гонщика.

Эг опустила спинку диванчика, улеглась поудобнее, напомнила мужу, что надо включить мотор, иначе машина не двинется, и, кстати, на сто тридцатом километре пусть не забудет сменить батареи - она об этом уже целую неделю думает, но все никак не могла выбраться. Увлеченный игрой, Мак не слышал жены и продолжал с прежним усердием жужжать.

- Хватит, - сказала она и большим пальцем правой ноги нажала кнопку включения.

Услышав гудение мотора, Мак пришел в бешеный восторг и завопил "би-би-би!"

- Мак, - спокойно сказала мадам, - подурачились - и хватит. Нам пора.

Сначала медленно, а затем все быстрее Мак стал подпрыгивать на сиденье, будто дорога от метра к метру делалась ухабистей, так что машину ждала вполне определенная перспектива погибели от чудовищной, как на вибраторе, тряски.

- Мак, - сдержанно произнесла мадам, - со своими штуками ты окончательно впал в детство. Поехали.

Несмотря на увещания, Мак продолжал бибикать и жужжать, жена предупредила его, что всякому терпению, даже ее, приходит конец и, если он сию же минуту не станет серьезным, она уйдет, а с кем и как она будет добираться домой, это уже ее личное дело.

Угроза подействовала на Мака: он перестал наконец бибикать и вращать вхолостую баранку. Жена похвалила его, сказала, что, слава богу, он не утратил еще главного - чувства меры, теперь она может забиться в норку, как суслик, и спокойно спать, пока он не разбудит ее дома.

Мак сидел в напряженной позе человека, который тревожно вслушивается в идущие извне звуки, не только вслушивается, но пытается при этом вспомнить что-то давно забытое, однако, крайне важное. До такой степени важное, что все дальнейшие его действия находятся в прямой зависимости от того, вспомнит или не вспомнит он это забытое.

Мотор гудел ровно, мягко, рождая отчетливое ощущение идеального порядка и совершенства, мадам дышала легко, в спокойном ритме дремлющего человека, над которым уже не властны заботы дня, а Мак по-прежнему цепенел в своей боевой позе.

Вдруг он засмеялся, поплевал на ладони, растер их и выскочил из машины. Дверцу поначалу он оставил открытой, но тут же воротился и осторожно, чтобы не разбудить жену, захлопнул ее.

Эг проснулась от странного ощущения, что машину покачивает из стороны в сторону.

- Мак, - пробормотала она, - нас качает. Остановись и посмотри, отчего нас качает.

Мак не отвечал, машину качало все сильнее, и Эг, вполне резонно, приказала сбросить скорость, потому что боковая качка - не к добру. Потом мадам закричала: ей показалось, что они летят в пропасть, и это ощущение, которое в первое мгновение можно было еще истолковать как деталь сновидения, переросло в совершенно реальный ужас, когда она открыла глаза и убедилась, что мужа в машине нет.

"Мак!" - успела она крикнуть еще раз, и машина, стремительно набирая скорость, покатилась вперед.

- Боже мой, боже мой! - бормотала Эг. - Это конец, я гибну, гибну! Нет, нет!

Произнеся эти слова - нет, нет! - Эг почувствовала, что в самом деле очень глупо так, по дурной случайности, гибнуть, ударила пяткой по панели в том месте, где включение, и мотор тотчас заглох.

- О-о! - вздохнула она облегченно.

Еще несколько секунд, ожидала Эг, инерция иссякнет и машина остановится. Тогда она спокойно осмотрится, найдет своего Мака и...

Эг не додумала до конца своей мысли: вопреки всяким расчетам, машина нисколько не теряла скорости, напротив, было вполне очевидно, что скорость даже увеличивается. Это казалось тем нелепее, что справа мелькнул дорожный знак подъема.

Теперь Эг уже не сомневалась, что все это дурной сон, когда, несмотря на все приказы себе, человек продолжает спать, и остается лишь одно - терпеливо ждать истинного пробуждения и восстановления естественного порядка вещей.

Она смотрела вперед - розовое асфальтовое шоссе уходило безостановочно под машину; деревья, образуя две сплошные стены по сторонам от дороги, почти с такой же быстротой тоже убегали назад, и там, позади, они соединялись в одну общую, почти непроходимую стену. Это был огромный коридор.

Внезапно Эг ощутила новый приступ страха: это был огромный, но вовсе не бесконечный коридор, который с той же скоростью, что машина, двигался вперед, настигал ее сзади, наступая, как говорили в старину, на пятки.

Соберясь с духом, Эг очень толково объяснила себе, что это всего лишь иллюзия, а на самом деле деревья и там, за машиной, бегут параллельно друг другу. И в то самое мгновение, когда страх, теснимый рассудком, стал отступать, она увидела перед собою, на ветровом стекле, волосатые мускулистые ноги Мака и между ними, вниз головой, его лицо.

Эг успела заметить, что лицо Мака смеется, и тут же потеряла сознание.

II

Она очнулась у себя в спальне. Был уже вечер, западный сектор неба, как колени девушки на полотнах мастеров Возрождения, едва розовел, угасая на глазах.

- Где я? - простонала мадам. - Я хочу домой.

- Вы дома, - ответил ей ласковый голос. - А вот это Мак, ваш муж. Мак, подойдите к жене, можете поцеловать ее - я разрешаю.

Доктор - мадам уже догадалась после разрешения на поцелуй, что это доктор Радий Горт, - поднес палец к губам и дал понять, что разговаривать следует как можно меньше, а лучше всего вообще помолчать.

- Мак, - тихо позвала Эг, - подойди ко мне: доктор разрешает.

Мак оставил окно, у которого он стоял, и сел на пол у изголовья жены. Она взяла обеими руками его голову, повернула лицом к себе и проникновенно, чтобы он понял все без слов, глянула ему в глаза. Однако объяснить все без слов было очень нелегко, и мадам прошептала:

- Милый, видишь, как извела меня твоя болезнь. Мне было еще больнее и труднее, чем тебе. У меня начались даже галлюцинации, мне казалось, что машина сама, без мотора, катится по дороге, а на ветровом стекле болтается между твоими ногами твоя перевернутая голова.

- Вы могли бы уточнить, - добавил доктор, - смеющаяся голова.

- Ax! - вскрикнула мадам, потому что доктор произнес слова, на которые она сама не решалась, полагая их уже верхом безумия.

- Успокойтесь! - властно приказал доктор, придерживая на всякий случай под носом у мадам пузырек с нашатырем. - Успокойтесь, никакой галлюцинации не было. Все, что вы рассказываете, не бред, а строго адекватное отражение ситуации. Я сам как раз ехал вслед за вами и увидев, как Мак толкает сзади машину, а потом взлетает на нее, сразу догадался, что у вас неладно с мотором.

- Как! - вскочила мадам Эг, пренебрегая категорическим предписанием доктора блюсти покой. - Вы хотите сказать, что Мак сам разогнал машину до такой скорости и вспрыгнул на полном ходу?

- Что значит ходу, - улыбнулся доктор. - До сих пор я имел слабость полагать, что умею пользоваться словами.

- Доктор, - бормотала она, - но это же невероятно: спидометр показывал сто километров.

- Чепуха, милая! - воскликнул доктор. - Гепард мчится со скоростью сто сорок километров, и все считают, что это в порядке вещей, а ваш муж делал на сорок километров меньше, и вы удивляетесь. Нет, уважаемая Эг, фактам надо не удивляться, факты надо толковать.

Мадам, пристыженная, пыталась выйти из неприятного положения и возразила:

- Доктор, но гепард бежит налегке, без груза, а Мак толкал перед собой машину, к тому же в машине сидела я.

- Ну что вы, - развел руками доктор, - при вашем-то весе - о чем говорить!

Доктор был совершенно прав: изящество мадам решительно исключало мысли о весе, так что доводы насчет груза лишены были всякого резона. Другое делоскорость, этому факту, как заметил сам доктор, действительно следовало дать толкование.

- Ну-с, уважаемая, - строго сказал он, - по этому случаю у нас тоже имеется объясненьице.

Выждав секунд пятнадцать, необходимые для мобилизации внимания, доктор произнес одно слово:

- Доппинг!

Мадам Эг была потрясена:

- Что, он не успел ступить за порог клиники и уже нахлестался, как свинья! Мак, ты загонишь меня в гроб на семьдесят лет раньше срока.

Она смотрела на мужа и упор, он не выдержал взгляда и опустил глаза. Доктор Горт испытывал неловкость, обычную для человека, который добрым людям принес дурную весть, но он не мог поступить иначе: истина - девиз медицины, и у медика не может быть, естественно, иного девиза.

- Извините, дорогая, я причинил вам боль, но...

- Нет, - гневно возразила Эг, - это не вы, это oн причинил мне боль, и если бы я могла дать ему понять, какая это боль!

Эг в полном отчаянии собрала в обе руки волосы Мака и сделала движение вверх, в стороны и опять вверх. При последнем движении Мак жалобно заскулил, и она вдруг вспомнила:

- Господи, у него же новые мозги - ему сейчас это вредно! Доктор, скажите, волосы доходят до мозга или не доходят?

Нет, успокоил ее доктор, не доходят: в противном случае, вследствие травмы мозга, при облысении наверняка наблюдалась бы определенная перестройка личности. Хотя, задумался доктор, некоторые симптомы обновления все же имеются: например, рефлекс ощупывания темени, рефлекс двух зеркал, а также idee fixe всеобщей лысины или ее полярного выражения - всеобщего парика. При этом можно сослаться еще на вековую озабоченность человечества данной проблемой, вековую и, увы...

Мадам уже не слушала доктора, она скользила рукой по груди Мака и радостно смеялась: у человечества не было оснований тревожиться о ее муже. Напротив, болезнь явно пошла ему на пользу.

- Доктор, - призналась мадам Эг, - мне даже, знаете, немного стыдно от такого благополучия.

- У вас доброе сердце, однако, не следует переоценивать плешь... пардон, волосатость, - сказал доктор, ощупывая свое темя. - Кстати, мужчина с выпавшими волосами дает в потомстве мальчиков чаще, чем мужчина с невыпавшими волосами. Я полагаю, женщинам следовало бы знать об этом.

Доктор глянул в зеркало, еще раз провел рукой по темени, осмотрелся, но второго зеркала не нашел.

- Доктор, - мечтательно произнесла Эг, с трудом высвобождая пальцы из чащобы на голове Мака, - ваша жена такая счастливая, это большая радость - быть уверенной, что тебя ждут сыновья.

Доктор перестал щупать свое темя, зажмурил глаза, то есть не совсем зажмурил, а так, что узенькие, как зрачки у кота, щелочки остались, улыбнулся и чуть повел подбородком в сторону двери. Женщина тоже улыбнулась, заметно покачала головой, хотя оставалось непонятным, отвечала она доктору или каким-то своим невысказанным мыслям, прижала ладонь к глазам Мака и вдруг...

Удивительнее всего было, что доктор почему-то оказался за дверью, причем - полнейшая уже чепуха! - не стоял, как всякий уважающий себя и достойный человек, на площадке, а лежал на ступеньках между семнадцатым и восемнадцатым этажами, причем и лежал-то нелепо - не перпендикулярно или параллельно ступеням, - а как-то вкось и к тому же вниз головой.

Внутри у доктора все адски болело, будто только что его тело освободили из тисков. Ухватившись руками за балясины, доктор попытался переменить позу, но боль стала до того нестерпимой, что он поспешил закрыть обеими руками рот, чтобы сторонние не услышали его вопля.

Этажом выше хлопнули дверью. Сейчас вызовут лифт, мелькнуло у доктора. Однако лифта никто не вызывал, и спустя полминуты на лестнице появилась девушка в белом свитере и оранжевых люминесцентных тортах. Под свитером вспыхивали и гасли две очаровательные, с переменной гаммой, чашки.

- Вам кого? - спросила девушка. - Ах, так это не здесь вам надо подняться еще на полтора этажа.

Убедившись, что вопросов больше не будет, девушка перескочила через доктора и, захватывая по пяти ступенек, понеслась вниз.

Самое удивительное, что боль, которая почти вовсе оставила доктора, когда появилась девушка, возобновилась со страшной силой, так что впору было звать на помощь. Однако звать на помощь все же не следовало, поскольку в таких случаях люди, по праву вызволителей, задают чересчур много вопросов. А как мог доктор Горт объяснить свое по меньшей мере странное положение? Последнее, что сохранилось в памяти доктора, был не очень пристойный намек, который он сделал жене этого кретина Мака, а о последующих событиях он знал столько же, сколько всякий другой, то есть, попросту говоря, ничего не знал.

Горт сделал новую попытку переменить позу, и в теперешний раз ему удалось приблизиться головой вплотную к балясинам и упереться в них так, что возникло даже ощущение определенного удобства. Как естественник, он отлично понимал, что ощущение это идет от новой точки опоры, однако полного удовлетворения все-таки не было, поскольку главная цель - встать на ноги - оставалась недостигнутой.

Снизу послышался свист. Звуки приближались, и доктор догадался, что кто-то подымается пешком наверх, хотя разумнее, конечно, было бы воспользоваться для этой цели лифтом. Положительно, дом населяли какие-то вздорные люди. В других условиях доктор Горт, наверняка, судил бы менее категорично, потому что поступки человека, какими бы они нам ни представлялись, - это, в конце концов, его личное дело. Однако в нынешнем положении доктору - да и любому другому на его месте! - очень нелегко было сохранять привычную широту взглядов, и негодование его, если не одобрить, то уж, во всяком случае, понять можно было вполне.

Тем не менее, доктор явно поспешил со своей строгой оценкой. Дело в том, что подымалась та самая девушка в оранжевых шортах, которая обнаружила столько такта при первой с ним встрече.

Он снова напряг все свои силы, однако, ничего из этого не вышло, и не оставалось ничего другого, как изобразить дело так, будто он сам, по каким-то своим соображениям, о которых вовсе не обязан докладывать стороннему, продолжает лежать на здешней лестнице вниз головой.

Наклонясь к доктору, девушка тотчас извинилась за свою небрежность, которая стала причиной тому, что человек до сих пор не разыскал нужной ему квартиры. Затем она протянула к нему руки и предупредила всякие изъявления щепетильности со стороны доктора, поскольку взаимные подсобления и выручка закон для альпиниста.

То обстоятельство, что девушка - альпинистка, стало быть, физически тренированный человек, решительно меняло дело, и было бы уже прямым невежеством пренебречь ее предложением.

- Ах, извините, пожалуйста, - спохватилась вдруг девушка, - я даже не поинтересовалась, какое положение вы намерены принять - встать на ноги, на руки или...

Она не успела закончить своего перечня, доктор схватлл ее за руки, воскликнув:

- Ах, уважаемая, теперь это все равно!

- У, какой вы нелегкий, - очень корректно произнесла девушка, не допуская ни малейшего подозрения, что усилия доктора может направлять сейчас какое-либо иное желание, кроме одного: подняться.

Между тем очаровательные, с переменной гаммой, чашки напряглись под свитером, приобретя плотность и очертания идеального сфероида с чуть выступающей над полюсом осью, и Радий Горт, который все еще лежал вниз головой, находясь, таким образом, в перевернутом мире, вместо того, чтобы устремиться навстречу девушке, стал притягивать ее к себе.

- Ах, какой вы нелегкий! - повторила девушка смеясь.

- Не, - бормотал он, - не, это только сначала, а потом не.

Наблюдая эту операцию, трудно было предсказать со всей определенностью ее исход - во всяком случае девушка, хотя она и приучена была к восхождениям, с трудом уже держалась на ногах, а доктор только едва приподнял голову, - но этажом выше хлопнула дверь, и в ту же секунду доктор почувствовал, что вознесся над лестницей.

- Черт возьми! - успел крикнуть доктор. - Перестаньте, я пошутил.

- Он пошутил, - хохотала все время рядом девушка, - он пошутил.

Спустя минуту или даже меньше того доктор Горт шлепнулся оземь и потерял сознание.

- Спасибо, Мак, - сказала девушка, - я никогда не думала, что вы такой сильный. Странно, мы с вами соседи и почти не знаем друг друга.

Мак улыбнулся, выпятил зачем-то губы, забавно причмокивая, но так и не ответил на слова девушки по поводу некоторых странностей в их соседских отношениях: этому помешала мадам Эг, которая, будто из-под земли, возникла между ним и девушкой.

- Мак, - приказала она, - прекрати это дурацкое чмоканье и убери свои губы. Девушка, он больше не задерживает вас.

Девушка пожала плечами:

- Но он и не задерживал меня. Напротив, это мы, - девушка кивнула в сторону человека, который лежал на земле у парадного, - причинили ему хлопоты.

- Девушка, - сурово повторила мадам, - мне, право, совестно: мы отнимаем у вас столько времени.

- Ах, извините, пожалуйста, - вспомнила вдруг девушка, меня ждут дома друзья, и я вынуждена оставить вас. До свидания, Ма-ак!

Мак, видимо, думал о чем-то своем и машинально, после того, как девушка назвала его по имени, двинулся за ней. Мадам резко дернула его за руку, а девушка опять, как тогда на лестнице, захохотала.

- Ма-ак! - раздалось еще раз с девятнадцатого этажа, и он снова выпятил губы, очень забавно причмокивая.

Эг потребовала, чтобы он немедленно прекратил свое кривлянье, иначе она устроит ему сейчас такое, что весь город ахнет.

Предупреждение подействовало на Мака. Более того, едва жене удалось поймать его взгляд, он стал проявлять прямо паническое беспокойство, вроде это не она Эг, смотрела ему в глаза, а какой-то оборотень, который только на мгновение принял ее образ.

Мак жалобно застонал, потом стон перешел в глухой скулеж с повизгиванием, и теперь наступил черед мадам сражаться со страхом;

- Мак, Мачонок, милый мой, чего ты, дурачок, испугался? Я причинила тебе травму, душевную вавочку, родненький! Какая я гадкая, какая нехорошая, ну, Мак, сделай мне тоже больно, сделай больно - и тебе станет легче.

Следуя настойчивому совету мадам, Мак сделал ей больно схватил за плечи, несколько раз кряду тряхнул, она чуть вскрикнула и рухнула наземь. Доктор лежал почти рядом, Мак, чтобы жене не приходилось страдать от тесноты, поддел его стопой и перенес на несколько метров вправо.

Неподалеку, на песочной площадке, играл мальчик лет четырех.

- Дядя, - крикнул мальчик, - а ну, зафутбольте его еще раз!

Мак очень внимательно посмотрел на мальчика, показал ему зубы, мальчик расплакался, сказал, что ему страшно, однако же потребовал, чтобы дядя еще раз показал свои зубы и напугал его.

Мак, хотя он любил детей и готов был играть с ними сутки напролет, не обратил нисколько внимания на слезы мальчика и бегом направился к парадному. Держась за перила, он в два прыжка брал марш каждого этажа.

Через минуту двенадцать секунд Мак уже стоял у дверей на девятнадцатом этаже и толкал их плечом. Звонок, вмонтированный в стену, был в полной исправности, но то ли Мак не заметил его, то ли по другой какойто причине, он продолжал действовать плечом, пока, наконец, не вспомнил, что двери, которые не поддаются нажиму, можно отворить просто ударом.

Отступив на шаг, Мак послал вперед обе руки, и двери тотчас отворились, параллельно проему, вглубь коридора, освобожденные одновременно и от замка, и от петель. Не будь противоположной стены, они определенно шлепнулись бы на пол, произведя страшный шум, однако стена пришлась весьма к месту, и двери всей своей плоскостью вполне нормально пристали к ней, словно бы иначе никогда не было.

Некоторый шум все же произошел, и хозяйка, понятно, пожелала узнать, отчего он. Увидев в проеме Мака, девушка, которая и была здешней хозяйкой, ударила в ладоши и громко закричала:

- Браво! Браво!

На эти ее крики прибежали еще девушки, которые тоже закричали сначала "браво!", а затем, когда выяснилось, что двери никто не отворял новому гостю, а он сам попросту высадил их, запели в один голос известный марш:

Оц, тоц, перепертоц, киберы здоровы!

Оц, тоц, перевертоц, кушают компот!

Мак, совершенно потрясенный, уже приготовился к бегству, однако, хозяйка дома ухватила его за руки, подпрыгнула и, совершив немыслимый курбет, вскочила ему на плечи. Ее друзья тут же последовали за нею и повисли кто как изловчился на госте.

Мужчины, которые чуть замешкались в гостиной, теснились теперь в коридоре и громко рассуждали, что держать одновременно двенадцать человек - это сущий пустяк, и никакой особой силы здесь не требуется, поскольку при таком пространственном распределении тяжести возникает множество векторов, и эти векторы почти полностью уничтожают друг друга.

Мак со своим грузом едва протиснулся сквозь толпу мужчин и вышел на середину огромной, метров десяти в длину, гостиной. Девушки продолжали виснуть на нем, громко, будто они хотели при этом уязвить кого-то, восхищаясь его по-настоящему мужской силой.

Молодой человек, по имени Мур, первый отозвался на оскорбительные намеки и заявил, что в наш век, когда каждый может обзавестись домашней атомной электростанцией, по меньшей мере, странно и непрактично превозносить физическую силу индивидуума.

- Человека сделала человеком не его физическая сила, просто, безо всякого нравоучения закончил Мур, - а его интеллектуальное превосходство.

Молодые люди, протирая очки, сказали, что мысль Мура верна в своей основе и единственное, в чем она нуждается, - это более развернутое изложение. После такой оговорки вполне уместно было перейти к более развернутому изложению, однако этому помешало следующее обстоятельство: хозяйка дома внезапно спрыгнула, да так ловко, что остановилась, как вкопанная, в пяти сантиметрах от Мура, выпрямила правую ногу и подсекла молодого человека у щиколотки.

Мур упал на спину, затем встал на четвереньки и, разыскивая свои небьющиеся очки, возразил, что прием самбо-W, которым воспользовались против него, - тоже приобретение человеческого интеллекта, потому что ни одно животное, даже окапи, не знает самбо-W, и, стало быть, главный тезис - о примате интеллекта - остается незыблемым.

Хозяйка дома помогла Муру сыскать очки и встать на ноги. Мур нисколько не нуждался в этой помощи и решительно отказывался от нее, но хозяйка дома стояла на своем: она утверждала, что помощь, хотя и представляется физическим действием, - тоже приобретение интеллекта, а вовсе не примитивная мышечная сила.

Тем временем Мак попытался стряхнуть с себя живой груз, который, как замечено было еще в сказках Шехерезады, по истечении некоторого времени обнаруживает стремление закрепиться навсегда в своем выгодном положении. Освободиться оказалось, однако, много труднее, чем можно было судить по первому впечатлению, к тому же Мак не обладал смекалкой хитроумного Синдбада. В этих условиях ему пришлось воспользоваться примитивной физической силой, чтобы избавиться от объятий, утративших уже не только свое первоначальное очарование, но и свою безобидность.

Вторая попытка принесла Маку удачу. Барахтаясь на полу, девушки негодовали на австралопитека, которому бог дал силу, но не дал разума. Хозяйка вступилась за Мака, причем это было не формальное заступничество гостеприимства, а очень искренний, очень личный порыв.

- Кто против моего гостя, - недвусмысленно объявила она, - тот против меня.

Мужчины деловито, без лишнего пафоса, воскликнули "браво!", девушки же единодушно заметили, что такая поддержка вовсе не говорит в пользу женщины - скорее даже наоборот. Почему именно наоборот, они не объяснили, тем не менее мужчины понимающе заулыбались, хотя всячески делали вид, будто этот обмен мнениями - сугубо внутреннее дело женщин и никакого касательства к ним, мужчинам, не имеет.

Один Мак сохранял простодушный вид человека, который в самом деле ничего не понимает. Со стороны казалось, что он, несмотря на поддержку хозяйки дома, чувствует себя одиноким в обществе незнакомых людей. Мур подошел к нему, положил руку на плечо и тепло сказал, что здесь все свои и пусть он, Мак, чувствует себя, как дома.

Последние слова - насчет дома - произвели на Мака странное действие: вдруг, как будто под ногами у него сработала пружина, он взлетел под потолок, ухватился за люстру левой рукой, стремительно, вроде акробата, работающего под куполом цирка, завертелся вокруг своей оси и во мгновение, когда, казалось, ничто уже не остановит его, перелетел на шкаф, оттуда - на книжные полки, так что все ахнули, затем вернулся опять на люстру.

Все это представлялось в высшей степени невероятным - девушки и мужчины воскликнули хором: не может быть! - но поскольку это все же было, а в здешнем доме к фактам относились уважительно, возникла прямая необходимость дать разумное толкование явлению, которое исключительно по внешним признакам представлялось невероятным, на самом же деле не содержало в себе ничего сверхъестественного.

- Никакой проблемы здесь нет, - убедительно заявил Мур, а вся проблема состоит в том, чтобы правильно использовать амплитуду оси люстры. Прошу...

С этими словами Мур очень ловко подпрыгнул и ухватился левой рукой за люстру. Люстра тотчас пришла в беспорядочное движение, Мур, управляя своим телом, пытался вернуть ей устойчивость, чтобы задать нужную амплитуду, но тут случилось непредвиденное: люстра, будто вселилась в нее одновременно дюжина чертей, взялась раскачиваться самым нелепым образом. После третьего захода стало уже совершенно очевидно, что вся эта пляска вовсе не так уж нелепа, поскольку цель у нее вполне определенная - сбросить человека на пол. Мур в ярости закричал: "Она кусается!" Слова эти вызвали взрыв смеха, неуместность которого обнаружилась почти сразу, едва Мур передал новую информацию: люстра щипается! Девушки поправили Мура - не щипается, а щиплется! - но главное, как бы это ни называли словами, оставалось неизменным: люстра вела себя, как злобное, имеющее свою собственную волю живое существо. Не удивительно, что теперь можно было ожидать от нее чего угодно, и, когда Мур шлепнулся на пол, произведя грохот, у всех была лишь одна тревога: жив ли Мур?

Мур был жив, более того, он немедленно вскочил на ноги и принялся доказывать, что люстра вела себя противно всяким законам не только ньютоновой, но даже релятивистской физики, в то время, как его собственное поведение строжайше отвечало этим законам.

Хотя первый тезис - насчет противоестественного поведения люстры - нуждался в пояснении, никому не пришло в голову спорить с Муром, так как познания его в физике, а следовательно, и уважение к ее законам, были общепризнаны.

- Гопля! - воскликнул вдруг Мак, хватаясь за люстру.

Люстра опять пришла в беспорядочное движение, и Мур радостно закричал:

- Смотрите, смотрите, вы видите, как она качается! Неправильно качается!

Теперь уже все видели, что люстра и впрямь не то, чтобы открыто пренебрегает правилами классической механики, но как-то обходит их. Оставалось, правда, непонятным, почему ей не удается взять при этом верх над Маком, но тут Мур заметил, что и Мак не знает законов механики, притивопоставляя, таким образом, неосведомленность произволу, а поскольку и то и другое - родные дети невежества, все становится на свое место.

Мак, выпячивая губы, раскачивался на люстре, вроде бы вовсе не о нем шла речь, когда вспоминали невежествй.

- Странно, - пробормотала хозяйка дома, - Мак - инженер, правда, электроник, но не мог же он ничего не слышать о классической механике.

- Ничего странного не вижу, - спокойно возразил Мур, академик Потс, сверхспециалист по нижней челюсти, утверждает, что нет большей профанации, чем посягательство одного стоматолога и на нижнюю, и на верхнюю челюсти.

Разумеется, Мур был совершенно прав, и едва ли имелась настоятельная необходимость ссылаться на авторитет академика Потса, чтобы отстоять права специализации, не говоря уже о том, что неведение Мака было очевидно и убедительно, как всякий факт.

- Кстати, - предложил Мур неожиданно, - ultima ratio: как Мак объяснит то обстоятельство, что люстра выдерживает вес его тела, брошенного с огромной скоростью, хотя известно, что обыкновенно люстры не выдерживают действия даже собственной своей тяжести?

Верно, случаев таких было множество, и ссылка на сверхпрочные крепления, к которой мог бы сейчас прибегнуть Мак, лишена была резона. Впрочем, Мак вообще уклонился от ответа, и Мур, когда истекло положенное время, подвел итог:

- Объяснения нет - что и требовалось доказать.

Девушки, восхищенные находчивостью и неотразимой логикой Мура, смотрели теперь на Мака другими глазами - не только прежнего восторга, даже простого удивления, простого интереса в них не было.

Мак улыбался, скаля зубы, улыбка его была жалка, и сам он был жалок, как развенчанный факир, который под лучом интеллекта предстал в своей подлинной роли - посредственного жулика. Ощущение было такое, что слово это - жулик - уже висит в воздухе и вотвот прозвучит въявь.

Хозяйка дома, которая, по сути, несла вместе со своим Маком ответственность за мнимое чудо, поспешила разрядить атмосферу комплиментом Мурову гению и обращением в шутку всей этой истории.

- Браво! - воскликнула она. - Хип, хип, Мур!

Мужчины, которые всегда опережают женщин, когда возникает нужда в компромиссе, немедленно поддержали хозяйку. Видимо, в этом пункте событие должно было вполне исчерпать себя, однако в гостиную внезапно влетела мадам Эг и подняла отчаянный крик. Чем именно был вызван крик - то ли тем, что Мак позволил себе преступное легкомыслие в обществе посторонних женщин, то ли самим фактом пребывания Мака на люстре, - определить было трудно, но, в конце концов, это и не столь существенно: главное - сам крик, отчаянный, чуть ли не душераздирающий.

В первое мгновение Мак оцепенел. Этого мгновения оказалось достаточно для Эг: подпрыгнув, она ухватилась за ноги Мака и даже сделала попытку взобраться к нему на спину.

И тут произошло нечто уже прямо возмутительное: Мак с силой оттолкнул люстру, устремись в сторону дверей, мадам же, повиснув у него на ногах, продержалась каких-нибудь три-четыре метра в воздухе и шлепнулась на пол.

- Не понимаю, - произнесла в полном недоумении хозяйка дома, - откуда она узнала, что Мак именно здесь находится.

- Действительно, - подтвердил Мур, - это совершенно непостижимо.

В гостиной воцарилась тишина - люди мучительно раздумывали, пытаясь объяснить необъяснимое, - и вдруг хозяйка воскликнула:

- Эврика! Метрах в двадцати от дома, на песочной площадке, играл мальчик. Ему года четыре. Он лепил солдатиков... нет, не солдатиков, а просто каких-то человечков. Он не смотрел в нашу сторону, но боковым зрением он мог совершенно бессознательно зафиксировать мое движение к парадному. Потом я крикнула Маку с девятнадцатого этажа. Он мог услышать этот крик. Далее он увидел, как Мак побежал в парадный, сообщил об этом ей, - девушка повела носком в сторону лежащей на полу женщины, - после чего ее действия не содержат уже ничего загадочного.

Гости молчали: чтобы осмыслить гипотезу, которую хозяйка только что предложила, требовалось время.

Между тем Эг пришла в себя, приоткрыла глаза и слабым, как после долгой болезни, голосом спросила, где она, но, не дожидаясь ответа, сама тут же и ответила:

- Мак находится здесь. Мне сказал об этом мальчик, который играл на песке. Мальчику года четыре, он лепил солдатиков... нет, не солдатиков, а просто каких-то человечков.

- Гениально! - восхищенно развел руками Мур. - Это по-настоящему гениально, Ди!

Ди, хозяйка дома, смущенно пожала плечами и возразила, что ничего гениального в своей гипотезе не находит, поскольку для ее разработки она располагала огромным материалом, и любой другой мог бы сделать это ничуть не хуже.

- Где Мак? - по-прежнему слабым голосом спросила Эг. Куда вы девали Мака?

- Не хотели бы вы подняться? - очень вежливо обратилась к ней Ди.

Эг не ответила, и тогда Ди сказала ей:

- Извините, это, конечно, ваше личное дело - мы просто хотели помочь вам.

Мадам, изнуренная нескончаемыми испытаниями дня, пролежала в состоянии полузабытья порядочно времени, точнее, до той минуты, когда в гостиной появился доктор. Люди в гостиной были заняты своим делом - они пробовали воспроизвести некоторые трюки Мака, - и на доктора не обратили никакого внимания.

Доктор опустился на колени у головы мадам Эг и горячо прошептал:

- Как я счастлив, что нашел вас! Я заходил к вам в дом там никого нет. Вы не совсем здоровы, я перенесу вас.

Эг подтвердила, что она в самом деле не слишком хорошо себя чувствует, но все же не настолько скверно, чтобы утруждать доктора.

- Нет, - решительно воспротивился доктор, - в таком состоянии вы не имеете права вставать с постели.

Насчет постели доктор допустил обычную профессиональную оговорку и не было никакой надобности поправлять его. Впрочем, очень возможно, что Эг и не заметила оговорки, поскольку доктор немедленно приложился ухом к ее груди и одновременно нащупывая пульс, взял за руку.

Прощупав и пропальпировав мадам, доктор окончательно пришел к заключению, что ей ни в коем случае не следует сейчас становиться на ноги. Эг, которая, как и все женщины, крайне небрежно относилась к своему здоровью, попыталась все же подняться, однако доктор, к счастью, опередил ее, так как не только успел взять Эг на руки, но сделал при этом четыре шага к двери, вернее, к проему, поскольку дверь еще не воротили на место.

Коридор миновали благополучно, хотя по пути доктора дважды качнуло, и мадам едва не ушиблась головой о стену.

- Доктор, - проговорила она совсем слабым голосом, - мне показалось, что стены падают на меня. И потолок тоже. Скажите, доктор, это не очень опасно?

Доктор, как человек науки, обязан был говорить правду и только правду, и он не скрыл, что это очень опасно, когда стены и потолки падают на людей. Например, при известном обвале в брюссельском универмаге погибло триста двадцать семь человек, а в Мегаполисе-Атлантик - вчетверо больше, причем реанимация, возвращение жизни, удалась лишь в половине всех случаев, так что Эг теперь сама может судить о степени опасности.

- Но, - воскликнул доктор, - какое отношение все это имеет к нам!

Эг хотела сказать "никакого!", но не успела: доктора еще раз качнуло, в этот раз уже не в коридоре, где были стены, а на площадке, возле перил, и внезапно стало темно. Перед этим что-то грохнуло и сверкнула молния. Впрочем, еще до молний в глазах у Эг появилось ощущение, будто в нее пальнули стеклянной шрапнелью. Первым пришел в себя доктор.

- Наши предки, - сказал он задумчиво, - были правы: от сумы да от тюрьмы не отрекайся. Кто бы мог думать...

Мадам Эг, хотя она и очнулась позднее, успела уже разобраться в ситуации, и, если доктор получил только две оплеухи, то причиной этому было вовсе не бессилие мадам, а неудобное положение ее тела: при падении доктор не успел изловчиться и оказался сверху.

- Интеллектуал, - торжественно произнесла мадам, - плешивый Геркулес, чего хватаешь на руки женщину! Колосс на глиняных ногах, Голиаф на спичках, голем фикальный, сами бы раньше научились стойку на ногах жать, а потом к другим в скорые помощи наниматься будете!

- Почему "фикальный"? - удивился доктор. - Фекалия, фекальный - от латинского faex, осадок.

- Нет, - очень твердо возразила Эг, - иди на фик, на фик мне это надо, пошли его на фик - все так говорят, значит, фикальный, а не фекальный.

- Послушайте, - схватился за голову доктор, - но ведь здесь имеет место простое оглушение согласного "г" в конце слова, и хотя у этого термина просматривается звуковая и смысловая близость с латинским faex, этиология их все же различна. Совершенно различна.

- Уберите руку! - вдруг прервала доктора мадам. - Кому я сказала: уберите руку, этиология.

Доктор вначале не понял причины внезапного гнева мадам, но теперь, когда она повторила сказанное им слово, он с ужасом заметил, что допустил грубейшую ошибку, спутав медицинскую этиологию с лингвистической этимологией. Собственно, врачу можно было бы простить подобную обмолвку, но для женщины, которая столько пережила за один день, такое великодушие было уже свыше сил.

- Уберите руку! - закричала она в третий раз. - Мак, он меня трогает! Ма-ак!

В гостиной услышали крик и вышли на площадку:

- Мака здесь нет. Он ушел отсюда тринадцать минут назад. Извините, пожалуйста.

- Ма-ак! - опять позвала мадам.

Из гостиной больше не откликались, потому что ничего нового о Маке за это время не узнали, заявиться же к человеку просто для того, чтобы вторично сообщить ему, что вы ничего по-прежнему не знаете, - пустая трата времени.

- Доктор, - сказала Эг, - подайте же руку: я хочу подняться.

Доктор протянул обе руки, мадам встала и попросила проводить ее домой: она посидит в кресле, чтобы хоть немного восстановить силы.

- Негодяй! - гневно закричала Эг, едва они ступили за порог.

От неожиданности доктор прянул назад.

- Негодяй! - повторила она дрожащим от волнения и обиды голосом. - Ты сидишь себе на шкафу и спокойно жуешь бананы в то время, как я...

Мадам залилась слезами, и тут только доктор понял, что негодование ее вовсе не ему адресовалось, что зря он поспешил ретироваться, хотя, если быть последовательным, что в этом мире делается зря!

Сидя по-турецки на шкафу, Мак в левой руке держал банан с распущенными, как лепестки восковой лилии, полосами кожуры, а правой нещадно дергал себя за волосы, шарил под мышками и в других местах.

- Господи! - ужаснулась Эг. - Банан он держит в обнаженной руке, без салфетки, и еще чешется, как дикий бабуин, на глазах у людей.

Мак внимательно слушал жену, но слова ее подействовали на него самым неожиданным образом: он стал спешно обдирать бананы и распихивать их по карманам.

Дав выход своему ужасу, мадам Эг успокоилась, скрестила на груди руки, склонила голову и тихо, с теплым материнским укором, произнесла:

- Мак, ты окончательно впал в детство. Посмотри на себя на кого ты похож! Доктор, доктор, взгляните на него - на кого он похож!

Дверь оставалась отворенной, доктор сделал несколько шагов вперед, остановился рядом с мадам, на мгновение задумался, а затем решительно поставил диагноз:

- Это не рецидив детства, инфантильность здесь ни при чем: просто ваш супруг вообразил, что общественным приличиям требуется очередная пощечина, и эту пощечину должен дать именно он. Ничего страшного, Эг: мораль, как и все живое в нашем мире, нуждается в санитарах и золотарях.

Мак смотрел на доктора не отрываясь. В глазах у него, вроде кто-то ударял куском стали о наждак, взлетали искорки, волосы на темени заметно напряглись, ушные раковины нервно вздергивались, хотя по утверждению специалистов человек давно уже утратил способность не только выражать свои чувства ушами, но и просто шевелить ими.

Мадам и доктор Горт расхохотались, наблюдая эту преуморительную пантомиму. Доктор в угаре восторга даже схватил мадам за талию и закричал:

- Смотрите, смотрите, да ведь он потрясающе работает антропоида!

- Актер! - твердила взахлеб Эг. - Мой Мак - великий актер!

После этих слов, которые, в сущности, были комплиментом, Мак чуть привстал, запустил обе руки в карманы, секунду помедлил, будто прицеливаясь, и в следующее мгновение доктор корчился уже под градом очищенных бананов на полу.

Эг была настолько потрясена, что не могла произнести вначале ни слова. Даже отчаянный вопль доктора - помогите! помогите! - бессилен был против овладевшего ею столбняка.

Наконец чудовищным усилием она воротила себе способность произносить слова и крикнула:

- Мак, где ты взял столько бананов!

Мак продолжал свое дело и не отвечал. Впрочем, Эг и не задавала вопроса: она просто была поражена несметным количеством бананов, которые вдруг, как яйца у циркового иллюзиониста, оказались под рукой у Мака.

Между тем, никакого чуда в этом не было, и мадам совершенно зря не потребовала объяснения, которое, очень возможно, весьма серьезно повлияло бы на все последующие события.

Доктор уже не корчился, и банановое месиво на полу растекалось, как растекается всякое тесто, пока не примет стабильной формы.

- Мак, - строго произнесла мадам, - если кто-то думает, это эту гадость буду убирать я, то он глубоко ошибается.

Мадам напрасно беспокоилась: Мак и не думал поручать ей уборку, которая, наряду с переноской тяжестей и другими физическими работами, всегда была исключительным правом мужчины.

Спрыгнув со шкафа, Мак подошел к месиву, разворотил его ногой, поднял доктора на руки и понес его к двери.

- Мак, куда ты? - испугалась Эг.

Мак остановился, решительно повернул назад и двинулся к окну. Отворив окно, он отступил на шаг и размахнулся.

- Безумец! - успела крикнуть мадам.

III

Профессор Аций Вист молоточком ударил Мака по коленкам, по локтям, приказал вытянуть вперед руки, показать зубы, закрыть глаза и ткнуть кончиком указательного пальца в кончик носа, открыть глаза и посмотреть ему, профессору Ацию, прямо в зрачки, повернуться пять раз влево, семь раз вправо и пройти по прямой до двери и обратно.

Когда пациент воротился на место, откуда он начал свое движение, профессор велел ему обратиться лицом к свету, поднял кверху палец и стал водить этим пальцем у него перед носом. Пациент должен был следить за пальцем неотступно, иначе профессор тотчас возвышал голос, обещая продлить осмотр до бесконечности. Собственно, профессор Аций вполне мог обойтись и без предостережений, потому что Мак был не чета тем взвинченным пациентам, которые, едва у них перед носом вырастал профессорский палец, принимались мотать головой и коситься, как необученный пес перед намордником.

- Мак, - очень громко сказал профессор, - вы здоровы, как Горгона. Давайте сюда свой бюллетень - я выписываю вас на работу.

Мак нисколько не возражал, не намекал, что не прочь бы пробюллетенить еще денек-другой, однако профессор Аций Вист по многолетней привычке стал журить его:

- Ну, ну, хватит дурака валять: отдохнули, порезвились, пошалили - пора и честь знать. Чуть что - шумок в сердце, скрип, звон в ушах, зуд, щекотка под мышками, хе, хе! - немедленно ко мне. Кляняйтесь мадам. Кстати, у вас очаровательная жена. Мне рассказывал наш коллега доктор Горт... виноват, я заболтался: меня ждут больные. Увы, дорогой, Аций Вист нужен многим. Человеческая жизнь еще слишком зависит от случая.

В лаборатории Мака не ждали. Хим Члек сказал, что теперь он отчетливо представляет себе, как тунгусский метеорит явился на Землю. Мак не откликнулся на шутку и молча прошел к своему гравитометру.

- Старик, - развел руками Хим, - я же пошутил. Сравнение, конечно, дурацкое, согласен, но это у меня от радости.

Мак вынул из ящика тетрадь, положил ее перед собой, перелистал, снова полез в ящик, достал линейку, ручку, резинку, разместил их рядом с тетрадкой и задумался.

- Старичок, - заботливо, желая загладить свою вину, произнес Хим, - ты сегодня не очень-то прихватывайся, пусть восстановится сперва рабочий ритм, а тогда развернешься на полную катушку. С головой у тебя как - все точно по размеру, не свободно, не теснит? Кстати, когда жмет немного, это лучше, чем когда свободно. Пожмет, пожмет - и перестанет, а когда свободно, все время идиотское ощущение, вроде не хватает чего-то. Голая механика, а все-таки неприятно. Тебе кто трансплантацию делал?

Мак взял ручку, линейку, провел не в полную строку несколько отрезков и опять задумался. Хим пожал плечами, сказал: "Ладно, старик, я молчу", - и занялся своим пи-мезонографом.

С аппаратом у Хима не ладилось уже второй день. Ковыряясь в его нутре, он говорил вслух разные слова, которые к делу прямо не относились, но вполне согласовались с тем обстоятельством, что персонал лаборатории исключительно мужской по своему составу.

- Старик, - окликнул он Мака, - посмотрел бы всетаки мою машину: ты же у нас вундер.

Мак не ответил, даже не обернулся. Хим некоторое время молча смотрел ему в затылок, Мак стал понемногу ерзать, вроде бы видел теменным глазом, что за ним наблюдают, издал какой-то странный звук, не то угрожающий, не то предостерегающий. Хим Члек, сам не зная почему, опустил глаза, махнул рукой, но избавиться от чувства тревоги уже не мог.

У дверей кто-то затеял возню. Прислушиваясь, Хим напрягся, однако напряжение тотчас оставило его, едва на пороге появился Кир Лук.

- Старик, - крикнул Хим радостно, - а угадай, кто к нам пришел?

- Наша мамочка пришла, молочка принесла, - сразу угадал Кир.

- Не, старик, я всерьез, - обиделся Хим. - Даю голову на отрез, не угадаешь.

Насчет своей головы Хим определенно поторопился: Кир заметил уже Мака и, если молчал, то по той лишь причине, что не нашел еще соответственных делу слов.

- Мак, - наконец воскликнул он, - кого я вижу! Не, это сон, это сон - разбудите меня! Эй, люди, вы слышите, я требую: разбудите меня!

Выкрикивая свое требование людям, Кир одновременно двигался в сторону Мака, причем, по мере приближения, он все шире расставлял руки для объятий. Когда расстояние, разделявшее их, сократилось метров до трех, Мак, который до этого мгновения сидел недвижимо, как истукан, внезапно вскочил, чуть оттолкнувшись, прыгнул через стол и принял боевую позу, которая нисколько не отвечала обстоятельствам.

Кир был ошарашен:

- Слушай, как это у тебя с волосами получается! А ну, расслабь их и опять поставь дыбом.

Мак расслабил, затем, когда Кир сделал шаг вперед, волосы опять поднялись торчком.

- Не, - сказал решительно Кир, - ты мне больше не друг, если не научишь управлять волосами.

- Он прав, - подтвердил Хим, - ты нам больше не друг, если не научишь.

Мак молчал, и тогда оба, Кир и Хим, взялись наперебой растолковывать ему, как это будет колоссально, когда не он один, жалкий солист, а могучая тройка покажет фантасмагорическое ревью "Трио дыбом".

Боевая поза была уже явно некстати. Мак опустил плечи, волосы, которые до последнего мгновения стояли торчком, улеглись, глаза померкли, руки утратили мускульную жесткость, так что представлялось совершенно уже непонятным, откуда они черпают в нужный момент свою силу.

- Иллюзион! - воскликнули в один голос Кир и Хим. - Вальпургиева ночь! Мак, назови имя ведьмы, которая сделала тебя человеком, - она получит еще две души.

Мак улыбался, однако же не произносил ни слова. Кир Лук и Хим Члек, известные в ученой среде своей исключительной выдержкой, вели себя нелепо, как мальчишки, Которые понятия не имеют о главной человеческой добродетели - долготерпении. Со стороны могло даже показаться, будто они совершенно позабыли, что существуют на свете такие вещи, как мужество и стойкость, без которых человек вовсе не человек, и готовы на коленях просить Мака о посвящении в секреты метаморфозы.

Сцена эта, достаточно унизительная для молодых физиков, наверняка завершилась бы рассекречиванием Маковой метаморфозы, если бы не одно, пустяковое по первому впечатлению, обстоятельство.

Лаборатория располагалась в южном флигеле института, на двадцать шестом этаже. Уличная пыль не достигала здешних окон, и хозяева лаборатории вполне резонно рассудили, что нет никакого смысла отдавать кондиционированному воздуху предпочтение перед натуральным, пропорции которого определяет сама природа. По этой причине в теплое время года окна в лаборатории всегда были распахнуты настежь и ароматы земли, приносимые южными ветрами, поступали сюда беспрепятственно.

Случилось так, что в тот самый момент, когда разговор достиг высшей своей точки, подул ветер с юга, весьма умеренный, однако достаточно сильный, чтобы сдвинуть на несколько сантиметров газету и перелистать книгу.

На столе, перед гравитометром, лежали тетрадки Мака, причем одна из них, в которой несколько минут тому он сделал записи, обращена была правой, то есть открытой стороной, к окну. Когда подул ветер, обложка поднялась, продержалась, трепыхаясь, некоторое время вертикально и наконец отвернулась влево.

Едва обложка отвернулась, Кир и Хим безо всякого умысла, просто по привычке обученных грамоте людей, прочитали записи. Записи эти были следующие: ма-ма до-ма, Ма-ша мо-ет ру-ки, ко-ро-ва де-ла-ет му, ко-ро-ва да-ет мо-ло-ко. Все буквы были очень крупные, корявые и каждая, даже буква О, которая, по сути обыкновенный, лишь чуть вытянутый, кружочек, была начертана так, вроде бы состояла из нескольких самостоятельных элементов.

Кир и Хим удивленно переглянулись, снова прочитали Маковы записи и расхохотались. Мак вначале насторожился, но спустя две-три секунды отмел подозрения, присоединясь к товарищам. Правда, смеялся он более сдержанно, нежели они, - не хватался за голову, не захлебывался, не размахивал руками, кланяясь во все стороны.

Удивительнее всего, что вслед за буйным приступом веселья, безо всякой паузы, явилось чувство грусти. Кир сделал долгий глубокий вздох, напряг ноздри, как будто всерьез намеревался вобрать в себя все молекулы мартовского терпкого аромата, и сказал:

- Мак, ты великий человек! За окном такое небо, такая земля, за окном мартовские ветры, а мы заперлись в этой камере! Маша моет руки, корова дает молоко, корова говорит му! Мак, ты великий человек!

Они вызвали лифт, однако, не дожидаясь его, помчались вниз. Сначала впереди был Кир, но уже на двадцать четвертом этаже Мак обошел его. Между шестнадцатым и пятнадцатым этажами Кир и Хим предупредили Мака, что если так будет продолжаться, то он должен приготовиться к новой трансплантации. Хим еще добавил, что в тот раз наверняка придется подыскивать для него не только мозг.

Мак нисколько не реагировал на предостережения, но причиной этому были вовсе не самонадеянность или высокомерие, а простой физический факт: он не слышал предостережений, потому что порядком, этажей на десять, опередил своих товарищей.

Выскочив на улицу, Мак по инерции пробежал еще чуть не целый квартал, до угла дома. Бежал он несколько странно: основательно наклонясь вперед и свешивая руки, отчего иногда возникало нелепое впечатление, будто он норовит опуститься на четвереньки. Кроме того, в самом рисунке бега отсутствовал привычный элемент строго ритмического чередования толчков правой и левой ноги, а это, в свою очередь, исключало естественную для бега плавность. Неискушенному глазу могло даже показаться, что Мак перемещается прыжками, причем чуть-чуть боком.

Достигнув угла, Мак оглянулся, но остановился не сразу: он полагал, что товарищи вот-вот догонят его. Затем, когда он обернулся вторично, оба они, Кир и Хим, в самом деле уже появились на улице и руками делали ему знак остановиться.

- Мак, - возмутился Кир, - я привык к своему сердцу и другого мне не надо.

- Я тоже, - сказал Хим.

- Он тоже, - повторил Кир, - и мы не будем гоняться за кошкой, которая хочет гулять сама по себе. Коллектив так коллектив, а нет так нет.

Мак опустил голову. Кир вполне мог потребовать, чтобы Мак смотрел ему прямо в глаза, но какой резон проявлять жестокость там, где достаточно одного упрека или внушения.

Однако, как ни сдержанно вели себя обе стороны, все же понадобилось время, чтобы горечь розмолвки растворилась целиком. Мак держался позади, в двух шагах, ему несколько раз ставили на вид по этому поводу, напоминая, что всякое неравенство, произвольное или вынужденное, одинаково уродливо и недостойно человека.

Но таково уж свойство слов, особенно добрых: они остаются лишь символами, пока обстоятельства не вдохнут в них жизнь.

Кафе "Астролябия" только что распахнуло свою стеклянную дверь, солнце, отразившись на ее поверхности, сверкнуло, как пронзительно острый клинок, и ослепило человеческие глаза.

"Ого!" - воскликнули Кир Лук и Хим Члек, Мак же только закрыл лицо ладонью. В следующую, однако, секунду выяснилось, что восклицание физиков никакого отношения к сверкнувшему в двери солнцу не имеет, а касается исключительно того обстоятельства, что кафе начинает свою работу и приглашает посетителей.

Равенство, о котором несколько минут назад велась бесплодная дискуссия, восстановилось в секунду, и случилось даже так, что все трое оказались в дверях одновременно. Публика у кафе накоплялась с быстротой, придававшей катастрофический характер всякому промедлению, и Маку пришлось, сколько позволяли силы, прижать к себе своих коллег, чтобы освободить дверь.

Проход, как всегда в таких случаях, образовался внезапно, и вследствие этой внезапности многие не успели рассчитать своих усилий, к тому же те, что были подальше от дверей, обрадовались и, само собою, поднажали, чтобы дело пошло еще веселее.

Дело и вправду очень выиграло от этого. Во всяком случае, спустя две минуты никакой пробки уже не было, а несколько посетителей, которые уползали в сторону от прохода, могли бы, стоило им только пожелать, немедленно получить помощь.

В числе этих посетителей были Кир и Хим. Мак, хотя никто его не просил, вызвался подсобить товарищам, а когда те отказались наотрез от поддержки, бросился тут же, рядом, на пол. Хим сказал, что это его, Мака, личное дело - ложиться или не ложиться.

- Нет, - возразил Кир, - совсем не личное, потому что трое - это не просто совокупность трех индивидуумов, а качественно новое состояние.

Развивая свою мысль, Кир вспомнил о группах и популяциях, но от второго понятия, как слишком емкого, вскоре отказался и удовлетворился категориями группы и коллектива.

Мак, пока Кир рассуждал, глядел на него во все глаза и было совершенно очевидно, что он целиком на его стороне, и, если понадобится, заявит об этом публично.

- Ладно, - согласился Хим, - я готов подчиниться мнению большинства, но сохраняю за собою право личного мнения.

Надобно заметить, что при всей видимой противоречивости никакого противоречия здесь, в действительности, не было: Хим признал лишь свою обязанность практически подчиниться воле Кира и Мака, потому что их вдвое больше, но это нисколько не ущемляло его права иметь, для внутреннего употребления, особое, личное мнение. Такого рода противоречия встречались в жизни сплошь да рядом и, в отличие от непримиримых, они именовались не непримиримыми.

Мак, который вначале расположился строго по оси между своими коллегами, теперь придвинулся к Киру, положил ему на плечо руку и улыбнулся. Кир тоже улыбнулся и похлопал Мака по плечу. "Мгы, мгы", - пробормотал Мак и положил другую руку Киру на темя - движение, смысл которого известен всякому, кто хоть раз в жизни похвалил ребенка. Кир, изображая крайнее удовольствие, замурлыкал, а Хим признался, что давно уже не знал такого покоя, как сегодня.

Подлинное блаженство сродни сновидению. Во всяком случае так же, как и сновидение, оно проявляется с наибольшей полнотой при закрытых глазах, когда образы материального мира утрачивают свою исключительную власть над человеком.

Оба физика зажмурили глаза, уложив головы на скрещенные руки. Мак - никакого разговора об этом не было и все получилось само собою, естественным порядком, - продолжал бодрствовать, охраняя блаженство своих товарищей. Несмотря на это, минуты три спустя Кир вздрогнул, будто почувствовал тяжесть постороннего предмета. Мак улыбнулся, опять забормотал свое "мгы, мгы", Кир успокоился, однако не надолго: в этот раз ощущение было вполне определенное - кто-то копошился у него в волосах, причем не бестолково, а вроде бы искал и очень настойчиво. Киру даже показалось, что над самым ухом клацнули зубами и голосом Мака произнесли "мгы".

- Брысь! - закричал Кир. - Брысь!

Хим открыл глаза, увидел руку Мака, которую тот поспешно отдернул, и спросил, в чем дело. Никто не отвечал, тогда он обратился непосредственно к Маку:

- Ты ему сделал больно? Перестань строить рожи, тебя же по-человечески спрашивают: ты ему сделал больно?

- При чем тут больно, - возмутился вдруг Кир, как будто в самом этом вопросе о причиненной ему боли содержалось нечто оскорбительное. - Дурацкие шутки: он искал у меня в голове!

- Ну! - удивился Хим. - И нашел?

- Что нашел! - еще больше возмутился Кир. - Зубами над ухом клацал!

- Нашел, значит, - очень спокойно сказал Хим.

- Что нашел, что нашел! - окончательно вышел из себя Кир.

Мак сидел совершенно потерянный, вроде бы гнев Кира мог закончиться для него невесть чем; Хим, напротив, очень спокойно излагал, что так, зря, Мак клацать не станет, а Кир пусть возьмет себя в руки, потому что шуметь и кричать можно на людей, а на факты крики никакого влияния иметь не могут.

Кир, понятно, и сам знал, что на факты крики не влияют, но вся нелепость в том и состояла, что фактов, о которых шла речь, не было. Очевидно, вместо того, чтобы давать оценку этим фактам, которых на самом-то деле не было, следовало просто-напросто отмести их. Однако то обстоятельство, что Хим и Мак, с его шутовским ужасом на физиономии, упорно навязывали ему обсуждение якобы вполне реальных, со своими причинами и следствиями, событий, решительно сводило на нет самообладание Кира.

Мак, сохраняя свой наигранный испуг, потихоньку подвигался влево, ближе к Химу, и, когда расстояние достаточно сократилось, запустил пальцы в Химову шевелюру и стал перебирать волосы, пристально вглядываясь, как если бы он всерьез полагал там что-то обнаружить. Кир усмотрел в этом уже откровенную, безо всякого прикрытия, издевку и предупредил, что, коль скоро они не прекратят атот дурацкий балаган, то он за себя не ручается.

Это была уже не пустая угроза, хотя не совсем понятно, что именно мог предпринять Кир в случае, если бы Хим и Мак пропустили мимо ушей его предупреждение.

- Ладно, - сказал Хим, - убери руку, Мак: Киру нравятся только те шутки, которые он сам придумывает. Не будем расстраивать его.

- Неправда, - запротестовал Кир, - мне нравится всякая шутка, а чья она - это безразлично. Но это должна быть шутка, а не...

Хим рассмеялся. На непристойность Кира, которая была от слабости, вряд ли имело смысл отвечать иначе, нежели смехом, тем более, что смех - всегда от превосходства и сознания собственной силы. Мак чуть-чуть оскалил зубы и, несмотря на просьбу Хима, снова взялся перебирать его волосы.

- Не надо, - повторил свою просьбу Хим.

Мак остановился, но, оказалось, эта остановка вовсе не связана со словами Хима: нащупав в его волосах твердую крупицу - видимо, песчинку или кристаллик соли, - Мак осторожно, чтобы не причинить беспокойства хозяину, извлек ее, положил на зуб и клацнул.

- Черт возьми, - взорвался Хим, - это уже слишком! Работает какого-то орангутанга и думает, что он самый хитроумный.

Теперь, когда определилось, что Мак колпачил обоих, а не одного его, Кир схватился за бока, якобы умеряя боль в ребрах от душившего его смеха. Вполне вероятно, что это движение Кира - не месть, а законная по существу компенсация за недавнюю над ним насмешку - вызвало бы у Хима новый взрыв ярости, если бы Кир тут же не сообразил, что нынче они с Химом - одна сторона.

- Послушай, Мак, - произнесли они, как только новое соображение Кира передалось Химу, - или ты прекратишь немедленно свои идиотские штуки, или... мы не знаем, что сейчас будет!

Дело принимало серьезный оборот, потому что люди, даже очень выносливые, способны терпеть насмешку лишь до определенного градуса.

Привстав на четвереньки, Мак медленно, не сводя глаз с физиков, отползал к окну. Уже этим шутовским попятным ходом он давал понять, что не считает игру исчерпанной. Однако делать из этого решительные выводы было бы опрометчиво, поскольку власть инерции на первых порах всегда превосходит сознательную власть человека над собой.

- Мак, мы тебя еще раз просим, прекрати свои штуки, очень корректно произнес Кир, - твое счастье, что ты только из больницы.

- Да, - тоже очень корректно подтвердил Хим, - твое счастье.

Большинство со всей определенностью заявило свою волю, и Маку следовало основательно призадуматься, прежде чем идти наперекор этой воле. Делать же ставку на то, что Кир и Хим будут проявлять неисссякаемое терпение, учитывая недавнюю его травму, было бы, во-первых, недостойно, а во-вторых, попросту нереалистично.

Приблизясь вплотную к окну, Мак оскалил зубы, поднял волосы на макушке торчком и трижды кряду произнес угрожающий гортанный звук. Физики переглянулись, осмотрели зачем-то кафе - посетители были заняты своим делом и не обращали на них внимания, - снова переглянулись и вдруг по-школярски прыснули со смеху. Правда, было в этом смехе что-то преувеличенное, вроде бы они не просто веселились, а еще желали другим показать, до чего же им беззаботно и весело.

Некоторое время Мак держался в прежней позиции, но долго противостоять смеху нелегко, и он сбавил напряжение, однако полного расслабления все же не позволил себе: физики, хотя и смеялись, явно выжидали чего-то. Чего именно, определить было трудно, но с настороженностью, откуда бы она ни происходила, не считаться нельзя.

- А старик здорово работает, - сказал Хим, - я бы ни фига так не сумел.

- И я, - признался Кир, - ни фига.

Это был открытый комплимент Маку, а комплименты, как известно, говорятся теми, кто побаивается или ищет мира. Мак не ответил на комплимент, и тогда физики, желая скрыть свою растерянность, пошли на новый маневр:

- Старичок, ну чего обижаться: показал буку - и ладно. Если надо, можно извиниться, мы ведь так, для смеху, пристращали тебя, а ты - с ходу буку ломать. Неинтересно, старичок, скучно.

Мак, видимо, сам решил уже, что игра не в меру затянулась, перестроился с четверенек на корточки, улыбнулся, причмокивая губами, и, наконец, целиком освобожденный от напряжения, вовсю зевнул и потянулся.

- О-хо-хо, потягунюшки, - произнесли физики приветливо, потому что щекотливое положение, когда шутка могла пойти черт знает какой дорогой, кончилось и не стало нужды ни других стращать, ни самим бояться.

Тем не менее, как только обнаружился подходящий момент, Кир шепнул Химу насчет неясных своих опасений по поводу Мака, который после операции какой-то не совсем такой, как раньше, так что не возьмешь в толк, чего от него ожидать. Хим ответил, что и у него имеются неясные опасения, однако пока ничего такого, подтверждающего, не произошло, следовательно...

Хим не успел изложить своей посылки насчет неопределенности опасений и возможных отсюда выводов: у столика, за которым сидели четверо - два парня и две девушки, - стоял Мак и ловко, используя оцепенение хозяев, перекладывал апельсины из стекляной корзинки в свои карманы.

По первому впечатлению действия Мака были совершенно нелепы: дело в том, что рядом, метрах в пяти-шести от столика, находился автомат и достаточно было нажать кнопку или произнести в микрофон приказ, чтобы получить, сколько душа пожелает, этих самых оранжей. Не заметить автомат было невозможно; допустить же, что инженер-электроник не знает правил обращения с механизмом, который своей замысловатостью немногим превосходит пивную бутылку, представлялость уже прямым абсурдом.

Оставалось лишь одно: Мак бесчинствует, причем бесчинствует сознательно и преднамеренно.

Вот они, неясные опасения, мелькнуло не без торжества у Кира. То же мелькнуло и у Хима, но оба они сохранили эти мысли про себя, ибо нет ничего глупее, как в минуту несчастья или неудачи ссылаться на свои пророчества: видите, я предупреждал, я говорил!

В корзинке осталось три апельсина, когда с молодых людей сошел, наконец, столбняк. Мак протянул руку, чтобы забрать и эти апельсины, но парни уже поднялись, стали по обе стороны и, прижимаясь к Маку плечами, вежливо попросили вернуть все плоды на место. Удивительнее всего, что он нисколько не придал значения ни самой просьбе, ни подчеркнутой вежливости обращения, которая в большинстве случаев, как показывает опыт, предвещает осложнения. Тогда молодые люди, чтобы не терять попусту времени, сами полезли в карманы Мака и принялись перекладывать апельсины обратным порядком, причем опять-таки ничуть не нарушая требований обходительности.

Девушки сдержанно улыбнулись, ничего оскорбительного для Мака в этой улыбке не было, но он по-своему истолковал ее и пронзительно закричал:

- Брысь!

Окрик адресовался парням, которые совершенно не давали повода для сравнения их с кошкой, и мог иметь только одну цель - унизить этих парней. Хим толкнул Кира в бок: "Это он вспомнил, как ты его шугал, - теперь отыгрывается!"

Посетители смеялись, девушки тоже смеялись, и парням, если они дорожили своей репутацией, не оставалось ничего другого, как перейти к решительным действиям. Схватив Мака за руки, они сделали усилие, чтобы приподнять его и так, в приподнятом виде, пронести между столиками до самого выхода.

Как ни странно, усилие это не дало никакого результата: со стороны отчетливо было видно, что бицепсы парней порядочно напряглись, между тем Мак стоял недвижимо, вроде наглухо привинченный к полу. Потом, когда молодые люди затеяли новую попытку, такую же, впрочем, бесполезную, как и предыдущая, Мак вдруг выбросил обе руки в направлении апельсинов и завопил:

- Дай! Дай! Дай!

Крик его до такой степени походил на детский, какой бывает при крайнем нетерпении, что два дюжих молодца, бессильных управиться с ним, действительно выглядели забавно, и посетители уже не просто смеялись, заботясь о приличиях, а хохотали и потешались в открытую.

Девушки же, наоборот, перестали смеяться и очень серьезно наблюдали борьбу, в которой один противостоял двоим. Вначале симпатии девушек целиком были на стороне двоих, которые безо всякого на то повода подверглись публично глумлению. Однако по мере того, как вскрывалась их неспособность совладать с одним, негодование и досада делали в сердцах девушек обычное свое дело, склоняя все симпатии на сторону победителя.

Парни затеяли третью попытку сбить Мака с ног, используя известный прием самбо - подсечку, крутой и болезненный удар каблуком по голени. Самое удивительное, что Мак не принял никаких мер защиты, а вновь устремился к апельсинам, словно бы все на свете, за исключением этих плодов, не имело ровно никакого значения.

- Черная магия, - пробормотал Хим, но тут же сам себя поправил, что черная магия, как всякая другая ирреальность, здесь ни при чем, а все дело в исключительном самообладании Мака.

Нет, сказал Кир, дело не в самообладании, и выразил предположение, что во время операции Маку то ли преднамеренно, то ли по недосмотру удалили болевой центр. Собственно, эта была та же, лишь с дополнительной версией насчет недосмотра, гипотеза, которую накануне высказала Эг, жена Мака.

Гипотеза эта, как известно, была ошибочной: Кир и все, кому она могла прийти в голову, обнаружили свое заблуждение не более тридцати секунд спустя.

Дело в том, что оба парня, убедясь в неэффективности безотказного, казалось бы, приема боевого самбо, прибегли к другому испытанному приему: стиснув до судороги в челюстях зубы, они взялись щипать Мака в руки и бока. Первыми возмутились девушки, они закричали, что клуб женщин-самбисток осудил этот прием, что за такие вещи надо бить физию и пусть Мак покажет, как следует, этим...

Из-за шума последнее слово невозможно было расслышать, но по общему смыслу фразы легко было догадаться, что оно не заключает в себе ничего лестного для парней. Негодование девушек побудило их к новому шагу: они схватили по две бутылки и объявили во всеуслышание, что если кто-нибудь позволит себе еще хоть раз нарушить правила честной борьбы, то он на собственной голове узнает, сколько весит каждая бутылка.

Бутылки были из-под шампанского, но предупреждение девушек оказалось лишено практического смысла: еще до того, как они изложили его целиком, Мак, взвыв от боли, схватил обоих парней под мышки, уронил на пол, затем опять взял под мышки и побежал к окну.

- Окно закрыто, - успела крикнуть одна из девушек. Мак на ходу свернул к двери. Кир, Хим и обе девушки помчались за ним, а посетители кафе, обсуждая происшествие, все сходились на том, что вираж Мака от окна к двери был выполнен мастерски, и если бы они сами не видели это собственными глазами, то никогда бы не поверили такому: во-первых, под мышками человек держал порядочный груз, килограммов полтораста, во-вторых, свободному проходу мешали столики и стулья, между тем, он не зацепил ни одного стула, не наступил даже никому на ногу.

Очутясь на улице, Мак побежал прямиком через дорогу к газону, посреди которого располагался фонтан. Это было грубейшее нарушение правил движения, тем более, что рядом, буквально в пяти метрах, стоял указатель, уведомлявший о ближайших отсюда подземных переходах - направо 200 метров, налево 300 метров.

- Мак, - закричали Хим и Кир, - оргопы!

- Оргопы! - повторили девушки, и если при первом окрике можно было допустить, что он, как всякий человек в ярости, не услышал голоса друзей, то теперь это допущение исключалось полностью: вслед за криком девушек раздался вой оргоповской сирены.

- Оргопы! - в последний раз отчаянно закричали все четверо, когда Мак, круто наклонясь, швырнул парней в бассейн фонтана, и они, прежде нежели достичь воды, ударились о каменный грот, из которого била струя.

IV

В оргоповской комнате предварительного собеседования было тихо, светло и уютно. В углу валялись детские игрушки: слоники, жирафы, куклы и акустические кубики, которые сами произносили звуки, соответствующие начертанным на них буквам. Слоны и жирафы тоже были говорящие: они рассказывали о своей родине - прекрасной великой Африке, о том, какой образ жизни они ведут там, чем питаются, как находят источники воды, где устраиваются на ночлег.

Прямую противоположность им составляли куклы: от них нельзя было добиться толкового слова - они беспрестанно капризничали, на всякое дельное предложение отвечали гнусавым "не, не!", и единственный способ угомонить их состоял в полном пренебрежении ко всем их вздорным требованиям. Куклы эти вызывали гнев не только у взрослых, но и у детей, которые после трехминутного общения забрасывали их под стол, а затем на полдня, иногда и на целый день умолкали, пораженные отвращением к кукольным капризам.

В бронзовой рамке, под многоцветным фильтром, на фотобумаге были отпечатаны два изречения: ДУРНОЙ ПРИМЕР ЗАРАЗИТЕЛЕН, ДУРНОЙ ПРИМЕР ПОУЧИТЕЛЕН. Первое, по поводу заразительности, было перечеркнуто, таким образом, действующим признавалось только второе.

Мак сидел на белом табуретике посреди манежа, окруженного очень красивой никелированной решеточкой. Кроме декоративного, у решеточки было еще одно назначение: она создавала местное поле усиленного тяготения, и свободно передвигаться на манеже возможно было лишь тогда, когда ее выключали. Предупреждать обитателей манежа относительно ее дополнительной функции не имело смысла, поскольку они все равно начинали всегда с попытки выйти за пределы манежа и успокаивались только некоторое время спустя, когда на собственном опыте постигали, что стремление воспротивиться законам природы или обойти их бессмысленно.

Первая попытка показалась неубедительной и Маку, он сделал еще две кряду, однако после третьей не стал больше понапрасну тратить силы и вполне угомонился. Теперь он был занят осмотром потолка, в котором дробилось пропущенное через хрустальный шар солнце, Шар медленно поворачивался, солнечные блики - красные, оранжевые, желтые, зеленые - скользили, в строгом порядке и ритме по стенам и потолку. Темные пятна между ними временами походили на листву деревьев, сквозь которую пробивается солнечный свет, иногда же возникало явственное впечатление, что это морское дно, усеянное камнями,давнее прибежище для всякой рыбешки, рачков и крабов.

Зрачки Мака, хотя освещение практически оставалось неизменным, то расширялись чуть не во всю радужку, и тогда в глазах его появлялась огромная, не знающая утоления печаль, то сокращались до размеров булавочной головки, и тогда глаза делались по-лесному внимательные, колючие, злые, вроде в просвет среди лиан они высматривали врага.

Внезапно, причем внезапность состояла не столько в мгновенности действия, сколько в его абсолютной бесшумности, стена, к которой Мак был обращен лицом, исчезла, и вдали открылась зеленая лужайка. На лужайке было много детей, они играли в салки, запускали змея, надували шары. Каждый хотел, чтобы никто не мог его догнать, чтобы змей его взлетел выше всех других, чтобы шар его был самый большой. Шары часто лопались, воспитательницы, не дожидаясь просьбы, сами подносили детям новые шары, и соревнование начиналось сызнова.

Самый большой шар надул рыженький мальчик, который чем-то напоминал Мака. Сходство было несомненное, но трудно поддавалось слову, как обычно, когда сравнивают детей и взрослых. Шар, надутый рыженьким мальчиком, был очень велик, и стоило ветру подуть чуть крепче, как мальчик, держась за свой шар, поднялся в воздух. Воспитательница едва успела схватить его за ноги, а он негодовал и доказывал, что это не ее ноги, и пусть лучше она отпустит его. Хорошо, быстро и спокойно согласилась воспитательница, но, только лишь она отпустила его и повернулась, шар лопнул. Со стороны могло показаться, будто, поворачиваясь, она коснулась шара булавкой, но уверенности в этом не было, тем более, что неудачу она очень искренне переживала вместе с мальчиком.

Мак следил за лужайкой не без интереса, однако настоящего отклика в его душе тамошние приключения не вызывали. Даже горькие слезы рыженького мальчика, оплакивавшего свой шар, видимо, не очень тронули его; во всяком случае, исчезновение шара скорее удивило его, нежели огорчило, так что, когда шара не стало, он вовсе потерял интерес к зеленой лужайке.

После лужайки в перспективе появился школьный двор. Только что закончился урок, ребята выскакивали в дверь стремительно, вроде выброшенные катапультой. Направления никто заранее не выбирал, но всегда получалось так, что скопление с наибольшей массой обладало и наибольшей притягательностью.

- Гоп-ля! - воскликнул мальчик, вторгшись с ходу в скопление.

Это был тот самый рыженький мальчик, который недавно играл на лужайке, но теперь его сходство с Маком определялось уже без труда, и не только по причине общего цвета и разреза глаз, очертаний носа, рта, овала лица, но в силу бесспорной поведенческой близости: быстрота физической реакции, точность движений, высота эмоционального накала.

Как ни странно, Мак нисколько не заинтересовался портретной и характеристической своей схожестью с рыжим мальчиком. Один лишь раз, когда мальчик затеял драку и в этой драке ему досталось, Мак чуть подался вперед, но и здесь скорее для того, чтобы получше рассмотреть подробности, нежели из сочувствия или даже простой симпатии к мальчику.

Школьный двор исчез, стена воротилась на свое место, и все это произошло с такой быстротой, что невозможно было даже мысленно отметить границу двух событий. Мак, впрочем, не был удивлен стремительной переменой, хотя с минуту продолжал еще следить за стеной. Убедясь, что с этой стороны ничего больше ждать не приходится, он на мгновение поднял голову кверху, где солнечный свет, преломляясь в хрустальных призмах, падал на потолок многоцветным спектром, и тут же опустил ее, тяжело, вроде сдавленный внезапной тоской.

Холмы покрылись снегом, над землей безостановочно кружили огромные, как ватные тампоны, хлопья снега - их было невероятно много, где-то за ними скрывалось небо, но оно, это синее небо, и ослепительное солнце представлялись сейчас воспоминанием из давнего, еще детских лет, сновидения, которое время от времени почему-то возвращается к человеку.

Стало холодно, неуютно, тоска перерождалась в тревогу, тревога - в страх, хотелось крикнуть, позвать на помощь, а звуки застревали в горле, горло разбухало, не хватало дыхания, в ушах звенели тысячи колокольцев, между тем, звон все нарастал, и не было от него укрытия. Мак хотел поддержать голову руками, но они набрякли, вроде налитые сваренным вкрутую клейстером.

- Добрый день, Мак! Добрый день, - повторил ласковый голос, и Мак, еще до того, как очкрыл глаза увидел молодую, лет, должно быть, двадцати восьми, женщину со спокойной, очень доброй улыбкой, которая бывает от глубокого понимания, но без всякого заметного упора на это понимание.

Когда Мак поднял голову, женщина немедля назвалась:

- Тета, научный сотрудник Органов Охраны Городского Порядка, докторант социологии, оргоп-психолог второго класса.

Представясь, она тотчас, не требуя подтверждения, сообщила Маку, что ощущение тяжести и затрудненного дыхания у него уже прошло и она была бы рада побеседовать с ним.

- Вы готовы? - спросила женщина все тем же ласковым голосом, Мак не ответил, и она сама сделала обычное в таких случаях заключение: молчание - знак согласия.

- Мак, - произнесла она очень спокойно, так что в словах ее не было ни скрытого осуждения, ни даже намека на него, прежде всего, мне хотелось бы услышать, как вы сами объясняете историю в кафе и последующие события.

Мак молчал, впечатление было такое, будто ему неловко вспоминать о конфликте в "Астролябии", оргоп-психолог сказала, что очень хорошо понимает его состояние и, в меру сил, поможет ему. При этом она сделала очень существенную оговорку, намного облегчавшую задачу Мака: в тех случаях, когда он целиком согласен с ее суждениями или, по крайней мере, не отвергает их, вполне достаточно будет простого одобрения молчанием.

- Вы согласны? - спросила она и, поскольку Мак молчал, этот его ответ стал первым актом одобрения молчанием по договору.

Главные вопросы она приготовила загодя, однако такая предварительная подготовка, сама по себе разумная, таит известную угрозу непринужденной беседе, которая может вдруг, неожиданно для обеих сторон, обратиться в прямой допрос. Естественно, чтобы это превращение не стало реальностью, требуются немалое искусство и такт.

- Мак, - задумчиво произнесла оргоп-психолог, - сегодня такая чудесная погода. Хорошо бы сейчас погулять вдоль берега, пошвырять в море камешки, но чтобы они не сразу тонули, а сначала несколько раз подпрыгнули над водой. Мама говорит, что в детстве это было самое любимое для меня занятие. А для вас, Мак? Ну, конечно, и для вас, - тепло улыбнулась женщина, - я еще спрашиваю об этом! Все дети, когда они на берегу, швыряют камни в воду, а взрослые обязательно мешают им: не дай бог, попадешь тете в голову, выбьешь дяде глаз и вообще перестань болтаться под ногами!

Тета взахлеб, по-детски смеялась, а Мак внимательно, вроде бы проверяя степень ее искренности, наблюдал за ней.

- Мак, ну, Мак, улыбнитесь же, - ласково пожурила она его, - а то сидите бука букой.

Он улыбнулся, и оргоп-психолог, тоже улыбаясь, очень точно определила, что сейчас в самую пору перейти к главному.

- Мак, - сказала она, - эти двое в кафе, они не провоцировали вас на активные действия? Понятно: не провоцировали. Но автомат апельсинов находился рядом, почему же вы не воспользовались им? Может, вы забыли, как пользоваться автоматом, а если не забыли, то объясните, почему предпочли другой способ приобретения плодов, запрещенный правилами поведения в общественных местах? Или вы как-то не подумали об этом? У каждого, знаете, может случиться такой временный провал.

Мак смущенно улыбался, твердя про себя "мгы, мгы", и это его смущение трудно было истолковать иначе, как признание именно такого провала памяти, о котором, пока только в виде догадки, говорила докторант. Однако в таком толковании, весьма убедительном, по первому впечатлению, содержался один несомненный изъян: если у Мака и вправду случился временный провал памяти, то почему он носил явно избирательный характер?

В самом деле, все действия Мака, имевшие своей целью причинить ущерб парням, были не только осмысленны, но и отмечены четкой перспективной установкой: забросить парней в бассейн фонтана, который находился в порядочном удалении от кафе. Более того, в самом этом способе расправы заключалось нечто бесспорно унизительное для молодых людей, пришедших в "Астролябию" со своими подругами. И еще одно очень немаловажное обстоятельство: Мак выбрал кратчайшую дорогу к бассейну, хотя для этого пришлось открыто нарушить первую заповедь уличного движения - явление настолько редкое, что само по себе оно могло бы стать предметом особого разбирательства. И, наконец, последнее по счету, но, несомненно, самое главное по своему значению: почему, когда раздался вой оргоповской сирены, Мак не остановился, а затем, пятьдесят секунд спустя, оказал прямое сопротивление оргопам? Нельзя же всерьез допустить, будто ему неизвестно, что такое противодействие квалифицируется по уголовному своду, не говоря уже о том, что оно попросту бессмысленно при нынешнем оснащении оргоп-инспекторов!

Мак по-прежнему улыбался, и докторант социологии сделала совершенно справедливое заключение, что он нисколько не догадывается о той буре силлогизмов, которая бушует сейчас в ее сознании. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что свидетельствовало о ее большом самообладании; плохо, потому что урезало до крайности тот контакт, то взаимное угадывание мыслей, которые устанавливаются метавербально, то есть помимо слов, ибо, как замечено было однажды, язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли.

- Мак, - твердо сказала докторант, - я верю, что у вас случился внезапный провал памяти. Но не станете же вы отрицать, что избрали кратчайший путь - прямиком через дорогу, минуя подземный переход, - потому что опасались непредвиденных препятствий или задержания оргопами?

Мак не отрицал и, по сути, можно было вполне удовольствоваться этим его признанием, однако в процессе собеседования у оргоп-психолога возникло новое, притом весьма значительное, соображение: груз, который Мак принял на себя, составлял не менее полутораста килограммов, держать такой груз под мышками очень нелегко, так что, пожалуй, скорее следовало бы удивляться другому варианту, а именно, если бы он выбрал не кратчайшую дорогу.

Отсюда следовало, что провала памяти, вероятнее всего, не было, но зато исключалось и предумышленное нарушение первой заповеди, поскольку Мак совершенно автоматически подчинился инстинктивной потребности в облегчении.

- Мак, - твердо сказала докторант, - я уверена, что у вас не было провала памяти, однако, подчиняясь врожденному стремлению человека к экономии энергии, вы избрали кратчайший маршрут.

- Мгы, - осклабился Мак, - мгы.

Многие звенья цепи были восстановлены, таким образом, уже в самом начале собеседования и выяснилось со всей определенностью, что первый акт - насильственное изъятие апельсинов действительно сопровождался кратковременной амнезией, но в последующем память вернулась к норме, и Мак действовал строго, хотя иногда и автоматически, сообразуясь с логикой.

Оставался, однако, неясным главный пункт: что побудило Мака оказать сопротивление оргопам? Здесь тоже можно было допустить временную амнезию, но материала для такого предположения явно недоставало. Тем не менее, уместно было бы проверить реакцию самого Мака на это допущение.

- Что сулило вам неподчинение оргопам, - задумчиво произнесла Тета, - вы не могли не знать. И все же действовали так, будто в самом деле не предвидели всех последствий. Я лично готова, разумеется, априори, допустить, что имела место если не прямая амнезия, то, во всяком случае, временная утрата прогностического рефлекса. Но тогда возникает новая проблема: случайны или не случайны эти кратковременные ваши отклонения - амнезия и потеря способности к прогнозу.

Мак в упор смотрел на психолога, и эта его открытость убедительно показывала, что он и сам не знает, случайны или не случайны обнаруженные отклонения.

Докторант задумалась, а затем, по-мужски тряхнув волосами, решительно предложила:

- Хорошо, Мак, сами, только без лишних слов, изложите, как было дело у фонтана. Начните с того момента, когда оба парня, ударясь о грот, шлепнулись в воду.

Собственно, тему можно было определить точнее - расскажите о стычке с оргопами! - но докторант не случайно предпочла менее категоричную формулу, поскольку в самой категоричности содержится, как правило, уже и некоторая оценка события. Между тем, это событие еще только предстоит рассмотреть с чисто фактической стороны, и всякая предварительная оценка способна лишь повредить объективному расследованию.

Мак прикрыл глаза, задвигал челюстью, водя ею слева направо, вроде бы стремился разжевать пищу с предельной тщательностью. Оргоп-психолог пристально, хотя и не в нарушение корректности, наблюдая за ним, мысленно отметила, что это непроизвольная двигательная реакция, которая имеет своей целью снять психическую перегрузку. Если перегрузка чересчур велика, не исключено, что Мак откажется представить свою версию конфликта.

Так оно и случилось: Мак открыл глаза, равнодушно глянул на женщину, поработал еще немного челюстью и замер. Поза его и лицо были крайне инертны, так что в равной степени вероятными представлялись и глубокая внутренняя работа, самосозерцание и неодолимая душевная усталость. Докторант отдавала, предпочтение последнему предположению, в пользу которого, кстати, говорила потребность Мака в психической разгрузке.

В этих условиях было бы попросту недопустимо травмировать человека, возлагая на него еще и бремя исповеди.

- Отдохните, Мак, - сочувственно произнесла Тета, - никто вас не торопит. Отдохните.

Мак не реагировал на эти слова: когда человек утомлен сверх меры, он не нуждается в благословении на отдых и, тем более, передышку. А речь шла именно о передышке, поскольку, обращаясь к Маку, докторант одновременно подала кому-то знак рукой. Мак едва ли заметил это движение, иначе появление нового лица не стало бы причиной его внезапного беспокойства.

- Оргоп-инспектор Эпсилон Кси, - назвалось новое лицо.

- Узнаете, Мак? - улыбнулась Тета.

Прямой нужды в этом вопросе не было: внезапное беспокойство Мака очень недвусмысленно свидетельствовало, что он узнал оргоп-инспектора Кси, первая встреча с которым произошла у фонтана.

- Я полагаю, узнает, - очень вежливо ответил за Мака Эпсилон Кси.

Потом оргоп-инспектор сказал, что в высшей степени приятно снова повидаться с человеком, который еще немного и раздробил бы ему шейные позвонки.

Докторант рассмеялась и погрозила пальцем:

- Кси, только, ради бога, не преувеличивайте!

- Тета, - очень спокойно возразил инспектор, - я ничуть не преувеличиваю. Теперь у меня в кабинете на самом видном месте стоит гравитатрон: он спас мне жизнь.

- Кси, - удивилась докторант, - но только что шла речь лишь о шейных позвонках!

- Не вижу противоречия, - развел руками Кси. - Когда железными пальцами дробят вам позвонки шеи, есть все основания полагать, что у вас навсегда перехватит дыхание.

Докторант расхохоталась, а Эпсилон Кси, тяжко вздыхая, сказал, что им, оргоп-инспекторам, всегда доставались одни шипы, между тем как оргоп-психологи даже с чертополоха срезают розы.

- Прекрасный образ, - восхитилась Тета, - но сильному мужчине, который располагает к тому же гравитатроном, способным пригвоздить к земле слона, не следует искать сострадания у немощной женщины. А вы как думаете, Мак?

- Мгы, мгы, - пробормотал Мак, не сводя глаз с оргоп-инспектора Кси, который в свою очередь тоже, хотя и не так явно, следил за человеком на манеже.

- Ну вот, - с торжеством произнесла докторант, - вы посрамлены, инспектор Кси!

Эпсилон опустил голову и признался, что в самом деле чувствует себя посрамленным, а затем, когда этого менее всего можно было ожидать, внезапно подался вперед и мгновенно, не давая Маку опомниться, сказал:

- Обоих парней вы швырнули с такой силой, что, ударясь о камни грота, они лишились сознания и упали в бассейн. Здесь, в воде, они должны были захлебнуться и погибнуть. Следовательно, ваша цель была убить их! Отвечайте прямо: так или не так?

Глаза Мака налились кровью, мышцы вздулись буграми, нижняя челюсть резко выдвинулась вперед, но все это были знаки бессильной ярости: никелированный барьерчик-гравитатрон не реагировал на человеческие страсти.

Эпсилон Кси улыбнулся и посоветовал Маку не тратить зря энергию: она пригодится ему в другом месте, для другого дела.

- Инспектор Кси, - строго приказала докторант, - немедленно прекратите: вы позволяете себе опережать события, ссылаясь на решения, которые еще не приняты и неизвестно, будут ли вообще приняты! Вы нарушаете основной принцип права: от следствия - к обвинению!

Это был исключительный по своей серьезности упрек, и Эпсилон Кси произнес примирительно, даже с грустью:

- Тета, вы негодуете, а ведь он и сейчас ведет себя вызывающе. Попробуйте-ка отключить гравитатрон, и тогда позиция инспектора Кси покажется вам... Что вы делаете! Оставьте, Тета, слышите, оставьте, вам говорят, он же превратит нас в форшмак!

- Эпсилон, возьмите себя в руки, возьмите себя в руки, Эпсилон, - приговаривала оргоп-психолог, понемногу, но неуклонно, отключая усилитель гравитации. - Мак вовсе не чудовище, каким вы силитесь его представить, Мак - очень спокойный, очень выдержанный человек, и он не сделает шагу, не шелохнется, пока мы не разрешим ему этого. Не сделает... не шелохнется... не сделает... не шелохнется...

Докторант с большой точностью предвосхитила поведение Мака - он не двинулся, не шевельнулся. Но удивительнее всего было другое: он даже не сделал попытки изменить свое положение!

- Мак, - Тета говорила очень твердо, но безо всякой назидательности и скрытой угрозы, - докажите инспектору Кси, что вы умеете владеть собою, как истый джентльмен, и уважаемому инспектору очень не помешало бы взять у вас дюжину уроков.

Мак покачал головой, и Эпсилон Кси, придя в себя после первого потрясения, пробормотал:

- Благодарю вас, непременно, благодарю вас.

Мак продолжал качать головой, а Тета все нахваливала его, вроде бы вознаграждая за усилия.

- Ну вот, - сказала она, - ничего страшного, Эпсилон, как видите, не произошло. И я включаю усилитель лишь для того, чтобы поберечь ваши нервы. Кстати, вам не приходило в голову, что можно бы подать прошение о внеочередном отпуске для поправки здоровья? Морские купания в Гаграх, Трапезунде, Каролина-Бугазе очень показаны при нервной и психической астениях.

Последние слова - насчет астении - были, по сути, открытой издевкой, однако инспектор Кси нашел в себе твердость отреагировать на них вполне благоразумно, то есть принять их всерьез, как если бы это был совет встревоженного друга.

- Спасибо, Тета, - тихо произнес инспектор, - я всегда дорожил вашим мнением.

Принося свою благодарность, Эпсилон смотрел почему-то не на Тету, которой она адресовалась, а на Мака, точно самое важное сейчас была не ее, а его реакция на эту благодарность, означавшую, что инспектор в самом деле признает себя не совсем здоровым. В подобном признании оргоп-инспектора содержалась определенная возможность для Мака найти оправдание своим действиям, которые, по настоянию инспектора Кси, квалифицировались как прямое, ничем не прикрытое, посягательство на права и жизнь должностного лица. Мак, однако, оставался безучастным, словно бы весь разговор докторанта с психологом вообще не имел к нему касательства, так что просто бессмысленно было выискивать в нем какие-то благоприятные для него, Мака, возможности.

- О, - спохватилась вдруг Тета, - у меня в кармане три апельсина. Давайте поделимся, Мак: мне один, вам один...

Докторанту не удалось довести до конца своего справедливого, всем поровну, распределения: когда ладони ее, на которых лежали три апельсина, оказались в достаточной от Мака близости, он мгновенно, с поразительной быстротой и точностью, снял их и немедленно, отдирая зубами кожуру, отправил один за другим в рот.

- Мак, вы торопитесь, - спокойно, будто все, что произошло, было вполне ординарно, предупредила Тета, - спешка в еде очень вредна.

Когда апельсинов не стало, Мак выжидательно уставился на Тету, однако обратиться с прямой просьбой все же не решался.

- Хорошо, - улыбнулась докторант, давая понять, что, хотя потчевать нарушителей апельсинами не слишком логично, она сделает для него исключение.

Тета и Эпсилон вышли одновременно. За дверью инспектор сказал, что следовало соблюсти минутную паузу, тогда бы уход их выглядел более натурально. Нет, возразила докторант, именно так они не вызовут никаких подозрений, потому что поступили, как люди, которым нечего скрывать и незачем таиться.

- Пожалуй, - согласился инспектор, - хитрость, которая вся на виду, это уже не хитрость.

- Эпсилон, - очень серьезно произнесла Тета, - вы явно метите в отдел психологов!

- Что вы, - притворно испугался Эпсилон, - разве я так одряхлел, что гожусь только для гадания на кофейной гуще!

- Не волнуйтесь, инспектор, - успокоила его Тета, - вы еще недостаточно проницательны для этого.

Производя весь этот нарочно громкий обмен любезностями, оргопы неотрывно наблюдали за Маком, который был перед ними на экране. Мак не мог не слышать разговора, происходившего за дверью, однако ни в глазах его, ни в позе ничто не выдавало естественного для человека в таких обстоятельствах интереса к подслушиванию.

- Нет, - покачала головой Тета, - нет, дорогой Кси, то, что мы до сих пор делали, это штамп, схема.

- Тета, - прошептал Эпсилон, - но где гарантия, что он не водит нас за нос? В его положении притворство - самое сильное оружие. Почему я должен верить, что он добровольно отказывается от этого оружия? Все свидетели - заметьте, сочувствующие ему свидетели! - показывают, что он проявлял незаурядную ловкость, силу и смекалку. Смекалку, Тета!

- Нет, - продолжала качать головой психолог, - мы восстановили эпизоды раннего его детства - он остался равнодушным. Мы вспомнили его школьные годы - он остался холоден. Верните его в лабораториюи будет, уверяют вас, точно такой же эффект. Парадокс, но мы не знаем его прошлого.

- Ну, нет, - возмутился инспектор, - что, что, а прошлое его известно нам не хуже настоящего!

- Да, - рассмеялась Тета, - ничуть не хуже, я бы даже сказала, в десять раз лучше. Помните, Эпсилон, как настойчиво гадали граждане жизнерадостной Листригонии: что выгоднее - в десять раз больше, или в десять раз лучше?

- Я помню, Тета, как гадали граждане жизнерадостной и славной Листригонии, - улыбнулся Эпсилон, - но требую еще одного теста для нашего друга: пусть он посмотрит аварию, которая чуть не стоила ему жизни.

- Но это жестоко, это чересчур жестоко, Эпсилон!

- Не преувеличивайте, Тета: он сумел пережить реальную катастрофу, он найдет в себе силы просмотреть картинки, в которых о ней рассказывается.

Стена, точно так, как это было в двух предыдущих случаях, внезапно исчезла, и вдали, на розовом асфальте, появилась длинная, спортивной модели машина. Дорога с обеих сторон была обсажена прямоствольными тополями. Мак, поглядывая влево и вправо, все наращивал скорость, пока, наконец, не стало отдельных стволов и над волнистой белесой оградой не потянулся сплошной ряд повисшей в воздухе листвы.

Голоса не было слышно, но по движению губ отчетливо наблюдалось, что человек поет, причем, не просто поет, а норовит перекрыть гул мотора, шум ветра и лихорадочный шип колес. Приближался поворот, однако машина держалась на прежней скорости, и даже вибрация, которая усиливалась с каждой секундой и была сама по себе достаточно грозным предвестником, никак не сказывалась на действиях человека.

За поворотом случилось то, что должно было случиться: машина, хотя и благополучно прошла по дуге, вдруг рванулась вправо и, перелетев через кювет, врезалась в дерево, а Мака швырнуло в просвет между стволами. Это было исключительной удачей, поскольку он расшибся о дерево из второго ряда, то есть тогда, когда уже изрядно потерял в скорости. Впрочем, об удаче можно было говорить лишь ретроспективно, ибо человек с расколотой головой вызывал чувство неодолимого ужаса и представлялся таким же обреченным, как и горящая машина.

- Господи, - закрыла лицо руками Тета, - вы просто палач, Эпсилон!

- Палач, - усмехнулся инспектор. - Да посмотрите на него: он же сидит, как истукан, которого даже собственное несчастье не трогает.

Инспектор Кси сказал правду: Мак решительно не проявлял интереса к событиям на дороге, один только раз, когда машина взорвалась и вспыхнуло пламя, он оскалил зубы и подался заметно назад, вроде бы устраняясь подальше от огня. Но и это, последнее, было не совсем обычно, потому что никакой угрозы для него взрыв и огонь, будь они даже много ближе, в себе не заключали, а коль скоро так, уместнее было податься вперед, чтобы получше рассмотреть катастрофу и все ее последствия.

- Тета, - хлопнул себя вдруг по лбу инспектор, - он не притворяется, он в самом деле не притворяется! Тенденция к разрушению в нем настолько сильна, что все нравственные преграды рассыпаются под ее натиском. Дайте ему свободу действий, и он не остановится ни перед чем. Помните ли вы, что это значит: он и общество несовместимы, Тета! Несовместимы!

Тета внимательно слушала оргоп-инспектора, выводы которого содержали в себе прямой практический смысл, однако, когда он изложил их и умолк в ожидании ответа, она по-прежнему оставалась сосредоточенной, так что у инспектора возникло малоприятное ощущение, вроде бы вся эта сосредоточенность направлена на какие-то собственные ее мысли, а к его соображениям никакого отношения не имеет.

- Да, - спохватилась она, - я обещала Маку апельсины. А вы зря обижаетесь, Эпсилон: я поняла вашу главную мысль - о несовместимости Мака и общества. Но почему тенденция к разрушению, Эпсилон? Отсутствие нравственных фильтров - это еще не инстинкт уничтожения. Разве отсутствие положительного заряда обязательно означает, что надо искать отрицательный?

- Простите, Тета, но я не хочу заниматься физикой: мое дело - социология и мораль. А законы либо соблюдают, либо не соблюдают - третьего не дано.

- Не дано, - подтвердила докторант, - но безопасность общества - это безопасность каждого его гражданина. Каждого, Эпсилон. А произвол - не частная акция против одного гражданина, произвол - акция против общества в целом. Не будем торопиться, Эпсилон.

Перед Маком поставили плетеную корзину с апельсинами. Прежде чем приступить к еде, он стал набивать карманы. Когда карманы были заполнены до отказа, Мак тщательно осмотрел свою одежду, разыскивая углубления, которые тоже могли бы сойти за карманы, однако таковых не оказалось, и, придвинув корзину к себе вплотную, он принялся зубами и пальцами сдирать кожуру с апельсинов. Корки он сплевывал и сбрасывал на пол, хотя не стоило никакого дополнительного труда складывать их в корзину, уже целиком почти опорожненную. Инспектор Кси усмотрел в этом новое подкрепление своей версии о тенденции к разрушению, но промолчал, полагая, что оргоп-психолог сама даст аналогичное объяснение и признает его, инспектора Кси, правоту.

- Эпсилон, - рассмеялась Тета, - а ведь он чудак: корзина рядом, под самым носом, но ему приятнее сорить на пол!

- Да, - серьезно, подчеркивая эту свою серьезность, подтвердил инспектор, - приятнее, как вообще для него приятнее всякий беспорядок.

- Эпсилон, - сказала Тета, - я начинаю вас бояться: вы прямо, аки святой отец, возвещаете народу, какой его поступок с плюсом, а какой - с минусом.

Перестаньте, перестаньте ерничать, хотелось крикнуть инспектору, но вслух он произнес почему-то совсем другие слова:

- Вы очаровательны, Тета, вы очаровательнейшая женщина!

- Ай-ай, - улыбнулась Тета, - какой вы комплиментщик, инспектор. Кстати, вы могли бы вспомнить, что я оргоп-психолог второго класса и докторант социологии. Ах, какой вы злой комплиментщик. Попробуем еще один тест, Эпсилон.

Злой комплиментщик инспектор Кси подумал, что оргоп-психолог не в меру резвится и надо бы вернуть ее к норме, но претворить свою, вполне основательную, мысль в действие не успел: Мак издал душераздирающий вопль, причем поначалу невозможно было даже определить, что означает он - радость или ярость. Эпсилон совершенно автоматически, а вовсе не из страха, шарахнулся к дверям, Тета же, хотя и вздрогнула, осталась на месте, но через секунду тоже вскочила и глухо, вроде бы спазм сжал ей горло, вскрикнула:

- Эврика!

На полпути между Маком и горизонтом разостлалась обычная африканская саванна, какой она бывает в сухое время года: жухлые травы, разбросанные небольшими парками деревья, увитые лианами и эпифитами, местами голая, выжженная солнцем и пожарами, земля. Из-за деревьев, которые по первому впечатлению были совершенно безжизненны, вышло четыре огромных бабуина, вооруженных дубинами. Они двигались фронтом, соблюдая правильные интервалы, и по мере продвижения принимали все более угрожающий вид. Вдруг они остановились, бабуин, крайний справа, наклонился, подобрал с земли камень и, остервенело мотая головой, швырнул его вперед, где трава была погуще. Из травяных зарослей выскочил гепард, вдогонку ему посыпался град камней. Казалось невероятным, что вся эта каменная туча поднята всего четырьмя обезьянами.

Гепард уходил огромными стремительно следовавшими один за другим прыжками, поджав по-собачьи хвост. Бабуины продолжали швырять камни, хотя опасность уже миновала и было вполне очевидно, что теперь забота самого гепарда - уйти от опасности. Когда хищник оказался в порядочном удалении, они перестали метать камни, но все еще не могли успокоиться и с прежним остервенением мотали головами. Со стороны эта неуемная ярость могла даже представиться несколько деланной, будто бы цель ее состояла исключительно в том, чтобы показать всему стаду, которое отсиживалось в деревьях, истинные размеры минувшей угрозы. Первым угомонился вожак, и тотчас, почти без паузы, прекратили свое головотрясение трое остальных. Этот внезапный переход от крайнего бешенства к абсолютному покою заключал в себе нечто фантастическое, как если бы клокочущий гейзер мгновенно обратился в ледовое, безжизненное свое подобие.

Вдали, ближе к горизонту, еще несколько раз мелькнуло скачущее желтое пятно, в котором могли опоззнать гепарда только те, что следили за ним с того самого момента, когда он бежал, спасаясь от дубин и камней бабуинов.

Выставив дозорного, воины вернулись в стадо и улеглись под деревьями, предоставляя женам и детям рыться у них в шерсти.

- Мгы, - бормотал Мак, улыбаясь, - мгы, мгы.

Между тем, инспектор Кси наблюдал за ним и, пожимая плечами, бубнил под нос:

- Странно, явный рецидив инфантильности, детская реакция на экзотику. Странно.

- Эврика! - снова воскликнула оргоп-психолог.

V

- Слушается дело гражданки Эг против гражданина Ация Виста, профессора клиники трансплантации. Обвинение поддерживают Органы Охраны Городского Порядка. Свидетели обвинения...

Судья перечислил свидетелей и попросил заседателей особо обратить внимание на то обстоятельство, что дело такого рода рассматривается впервые и в силу этого явится прецедентом. Не беря на себя смелости предвосхитить события, он, однако, полагает своим прямым долгом напомнить, что дело, единожды ставшее предметом судебного разбирательства, неизбежно находило впоследствии продолжение во множестве аналогичных дел. И это, заметил судья, вполне естественно, ибо ход, единожды найденный человеческим умом, содержит в себе тенденцию к многократному повторению, иногда в тождественных вариантах, иногда с некоторыми отклонениями. Упомянутая закономерность была обнаружена почти двести лет назад славным этнографом Эдуардом Тэйлором, который в своей монографии "Первобытная культура" совершенно справедливо заметил, что если существуют племена, не ведающие священного обряда поцелуя женщин, то отсюда может следовать только один вывод: это дикие племена, которые никогда и не знали его, ибо позабыть такой обряд невозможно.

В зале поднялся одобрительный гул, судья поклонился, выражая свою признательность публике, однако тут же позвонил в колокольчик и напомнил, что время - это энергия.

Мак сидел слева от судейского стола, за партой, окруженной со всех сторон никелированной решеточкой, которая едва достигала до человеческой щиколотки. Парта была очень удобна, и Мак явно наслаждался покоем, не тревожа себя ни малейшим движением. Судья, хотя он превосходно видел, что Мак вполне удовлетворен, спросил, следуя традиции, не испытывает ли тот в чем-либо нужду. Поскольку Мак молчал, судья предложил секретарю занести в протокол: "Не испытывает".

Гражданка Эг, супруга Мака, и гражданин Аций Вист, профессор, сидели справа от судьи, причем парты их располагались чуть не впритык одна к другой, вследствие чего человеку, не посвященному в тонкости судопроизводства, могло даже показаться, что они представляют на процессе общие, а не полярные интересы. В широком смысле это было именно так, поскольку обе стороны были равно заинтересованы в охране порядка и благополучия граждан, однако в очень узком, конкретном, смысле это было не совсем так, иначе судебная тяжба, которую они затеяли, стала бы попросту бессмыслицей. Парты напоминали тяжущимся, что они вновь состоят в чину учимых и соответственно этому должны преимущественно отвечать на вопросы, а не задавать их.

По просьбе судьи гражданка Эг изложила обстоятельства, которые привели ее в этот зал, а именно: второго марта пополудни гражданин Мак, ее супруг, отправился в поездку, которая на полпути была прервана по причине катастрофы, и гражданин Мак, ее супруг, попал в клинику профессора Ация Виста.

Судья позвонил в колокольчик и обратился к Ацию Висту:

- Вы согласны?

- Да, - кивнул профессор.

В клинике гражданину Маку была произведена пересадка мозга, и по истечении трех недель его выписали из больницы. Она, гражданка Эг, горячо поблагодарила профессора за эффективное и быстрое лечение, однако...

Судья позвонил в колокольчик и спросил:

- Вы согласны?

В этот раз Аций Вист ответил не сразу: требовалось время, чтобы восстановить детали, которые тогда представлялись не слишком важными. Полуминуты оказалось достаточно, и профессор решительно подтвердил:

- Да, согласен.

Однако, продолжала Эг, последующие события показали, что благодарность эта была чересчур поспешной.

Судья опять взялся за колокольчик, чтобы узнать, подтверждает или не подтверждает профессор данное сообщение, но, видимо, передумал и сделал гражданке Эг поощрительный знак.

Последующие события, как показала Эг, то были сродни ночным кошмарам, то отдавали площадной буффонадой, и все это в равной мере было мучительно для нее, ибо теперь она не только не могла предвидеть на сколько-нибудь длительное время поведения своего супруга гражданина Мака, но бессильна была предусмотреть даже ближайший его шаг.

- Уважаемый судья, - воскликнула Эг, прижимая сплетенные добела пальцы к груди, - рассудите сами, что должна была чувствовать супруга, которая вдруг обнаружила, что она лишилась своего неотъемлемого права иметь достоверные сведения о поведении супруга в каждый грядущий час, каждую предстоящую минуту. А общество, как должно было чувствовать себя общество, которое оказалось в совершенно аналогичном положении!

Судья позвонил в колокольчик и уверил гражданку Эг, что суд понимает ее состояние. Касательно же самочувствия общества он прямо сказал, что это - компетенция суда, и до решения последнего гражданке Эг следует воздерживаться от его оценки.

Хорошо, немедля согласилась Эг, но тут же заметила, что она вовсе не давала оценки самочувствию общества, а только спросила, каким оно должно было быть, это самочувствие.

Аций Вист поднял руку:

- Уважаемый суд, я протестую: у здорового не спрашивают о здоровье, вопрос о здоровье - всегда намек на неблагополучие.

- Протест принимается, - объявил судья.

Первой жертвой гражданина Мака - речь идет о послеклиническом периоде его жизни - едва не стала она сама, истица Эг. И если она вышла телесно невредимой из чудовищной автомобильной гонки, которую он затеял сразу, едва они оказались за оградой больницы, то благодаря лишь самоотверженному вмешательству давнего друга их семьи доктора Радия Горта. К несчастью, для самого доктора Горта это вмешательство закончилось менее благополучно: в припадке ничем не мотивированного гнева гражданин Мак выбросил его в окно девятнадцатого этажа. Каждому ясно, каковы могли быть последствия, если бы... Аций Вист поднял руку:

- Я протестую: никто не вправе...

- Никто, кроме суда! - уточнил судья.

- ...Никто, кроме суда, - повторил профессор, - утверждать, что факты могли быть иными, то есть не теми, которыми они были на самом деле. Если бы факты могли быть другими, они и были бы другими.

- Протест принимается, - объявил судья.

- Уважаемый судья, - возмутилась Эг, - но ведь это счастливый случай, что как раз накануне балкон семнадцатого этажа оборудовали навесом! К тому же, доктор Горт мог быть выброшен в окно рядом, а под ним никакого навеса и сегодня нет.

- Гражданка Эг, - сурово, чтобы пресечь бесполезные препирательства, произнес судья, - мы не можем с исчерпывающей достоверностью объяснить, почему навес появился именно накануне, а не днем раньше или днем позже. Но совершенно очевидно, что если бы он мог появиться раньше или позже, то не появился бы накануне. Точно то же касается и окна. Нас интересует только одно окно - то, в которое был выброшен доктор Горт, до других окон суду нет дела. Не исключено, что ваше жилище могло находиться на первом этаже, в таком случае доктору Горту...

- Уважаемый судья, - опять возмутилась Эг, - но стоит ли говорить о первом этаже, если уже три года мы безвыездно живем на девятнадцатом! И какое отношение это имеет к действиям моего супруга, гражданина Мака, и операции, жертвой которой он оказался?

- Никакого, - согласился судья. - Я дал вам материал исключительно для параллели.

- А мне не нужны ваши параллели! - воскликнула Эг. - Я жила, живу и буду, сколько захочу, жить на девятнадцатом этаже, а кому не нравится, пусть сам перебирается на первый этаж!

- Гражданка Эг, - спокойно произнес судья, - я снимаю свою параллель.

Хорошо, сказала Эг и попросила ввести в зал доктора Горта.

- Доктора Горта! - громко приказал судья.

В зал вошел трясущийся лысый человек, поддерживаемый под руки двумя служащими суда, - узнать в нем прежнего Радия Горта, щеголеватого медика, которому плешь придавала только большую респектабельность, было не слишком легко.

- Вот, уважаемый судья, посмотрите собственными глазами!

Судья взял колокольчик, намереваясь призвать к порядку истицу Эг и напомнить ей, что избыточная страсть только мешает объективному расследованию, однако новое происшествие отвлекло его внимание.

Всматриваясь в трясущегося человека, Мак, видимо, признал в нем доктора Горта и вдруг, причем никто даже не успел заметить, каким образом, вскочил на парту, которая оказалась для него великолепным трамплином. Дальнейшие намерения Мака не вызывали ниникаких сомнений и, промедли судья хотя бы четверть секунды, трудно было бы поручиться за жизнь доктора. Доктор, правда, и сам обнаружил недюжинную быстроту реакции и ловкость, удаляясь из зала, но главное было то, что не состоялся прыжок Мака: ноги его буквально приросли к парте, а тело, устремленное вперед застыло в воздухе.

В зале тремя волнами прошел стон, в котором странно сочетались явное облегчение и нетерпеливое ожидание новых осложнений. Судья нажал клавишу гравитатрона и очень строго приказал Маку занять положенное место. Мак послушно опустился на скамью, и профессор Аций Вист, глядя иа него, громко рассмеялся. Судья заметил профессору, что смех его весьма неуместен, профессор извинился, однако обратил внимание суда на несоответствие между картиной абсолютной неуправляемости Мака, представленной истицей;

Эг, и очевидной его дисциплинированностью.

Судья принял к сведению просьбу гражданина Ация Виста, во одновременно напомнил, что мнение о неуправляемости гражданина Мака поддерживают Органы Охраны Порядка. После этого разъяснения судьи оргоп-психолог Тета и оргоп-инспектор Эпсилон Кси попросили внести уточнение: перед словом "неуправляемость" поставить слово "частичная".

- Что значит частичная! - вскочила Эг.

- Совершенно то же, что у вас, - спокойно заметил профессор Аций и обратился за подтверждением к оргоп-психологу: Разве не так, уважаемый докторант?

Отвечая на вопрос профессора, Тета сказала, что о подобии можно говорить лишь в очень ограниченном смысле, имея в виду общую тенденцию к частичной неуправляемости.

- Значит, - окончательно взорвалась Эг, - пусть он гуляет себе на свободе со своим обезьяньим мозгом! Нет, не надо мне такого!

Потом, хотя судья дважды призывал ее к порядку, она закричала, что будет жаловаться Совету Старейшин, и вообще, если этому Ацию Висту не прикажут пересадить новый мозг Маку, она уедет в другой Город и примет тамошнее подданство, потому что здесь нет справедливости, и пусть все Города об этом узнают!

Подчинись на мгновение естественному порыву негодования, судья воскликнул, что гражданин, который покидает свой Город, дабы сказать о нем дурное слово, заслуживает строжайшей кары, однако Город великодушен; он умеет прощать своим гражданам временные, случайные заблуждения, и спасибо за это, в первую чередь, родному и мудрому Совету Старейшин.

Публика одобрила судью аплодисментами, но, едва аплодисменты утихли, поднялось новое волнение, потому что истинный смысл слов Эг насчет обезьяньего мозга дошел до сознания публики во всем своем объеме только теперь. Судья очень строго предупредил присутствующих в зале, что суд может оказаться перед необходимостью продолжить свою работу при закрытых дверях, однако волнение не только не утихло, но, напротив, приобрело еще больший накал, поскольку у публики возникло подозрение, будто суд намерен скрыть от нее правду.

Судья, человек опытный и разумный, немедленно сориентировался, что нет ничего опаснее, нежели давать простор воображению и домыслам публики, в то время как правда, чем она суровее и жестче, тем больше чести делает тому, кто осмелился представить ее на суд общественности.

- Гражданин Аций Вист, - громко произнес судья, - что вы можете сказать по существу предъявленного вам гражданкой Эг обвинения? Напоминаю, ложные показания караются по всей строгости законов.

Профессор наклонил голову, свидетельствуя свою осведомленность в пункте о ложных показаниях, а гражданка Эг крикнула, что она только так, в сердцах, сказала насчет обезьяньего мозга, используя последний лишь как аллегорию, но никакого прямого смысла в эту аллегорию не вкладывала.

Судья на мгновение задумался и прикусил нижнюю губу, вроде бы досадуя на самого себя за непозволительную оплошность, однако профессор Аций Вист в это время произнес слова, после которых бессмысленно было уже оглядываться назад.

- Да, - произнес он, - гражданину Маку пересажен мозг антропоида. Обезьяны.

Зал ахнул и замер, и в мертвой тишине снова прозвучал голос профессора Ация Виста:

- Да, уважаемый судья, да, уважаемые соотечественники, у гражданина Мака обезьяний мозг. Но...

- Нет, нет! - судорожно замахала руками Эг, словно отбиваясь от огромной мерзкой птицы.

- Неправда! - закричали Хим и Кир, молодые физики, сослуживцы Мака. - Клевета! Никто не может позволить себе такого надругательства над гражданином нашего Города!

- Он лжет! - в один голос крикнули девушки из кафе "Астролябия". - Аций Вист, убирайся из нашего Города!

- Аций Вист, убирайтесь вон! - подхватили в последних рядах.

Судья трижды позвонил в колокольчик, прежде чем удалось восстановить порядок, точнее, не порядок, а то состояние равновесия на пределе, когда человек способен еще услышать не только свой, но и чужой голос.

- Уважаемые соотечественники, - сурово произнес судья, замечательной чертой граждан нашего Города всегда было и останется навеки истинное уважение к правде; ибо правда - это информация, а без информации немыслим прогресс. Но практика показывает, что бывают еще отдельные случаи, когда не так-то просто отличить информацию от дезинформации и, наоборот, дезинформацию от информации. В подобных случаях незаменимым компасом для нас была эта социально врожденная наша любовь, к правде. Так неужели мы позволим чувству гнева, пусть даже справедливого, захлестнуть эту замечательную черту нашего социального характера!

В зале, как в сурдокамере, чуть только захлопнули ее крышку, мгновенно утвердилась тишина. Судья выждал секунд тридцать, желая удостовериться, что это не случайное затишье, а надежная и стойкая реакция на его обращение. Разумеется, вполне естественно было ждать здесь возгласов одобрения, но, пожалуй, более убедительного единодушия, нежели единодушие всеобщего молчания, быть не могло.

Первые слова Ация Виста прозвучали в здешней тишине как бесконечно далекие и чуждые. Профессор и сам прислушивался к ним не без удивления, словно бы мысли его, обретя словесный образ, изменялись до неузнаваемости.

- Да, - подтвердил Аций Вист прежнее свое заявление, - мы трансплантировали гражданину Маку мозг антропоида. Я мог бы в оправдание действий клиники сослаться на пересадку человеку сердца свиньи - явление настолько банальное, что оно перестало уже не только удивлять людей, но даже сколько-нибудь привлекать их внимание. Но к чему ссылки, если существует долг медика, который повелевал нам сделать все, чтобы спасти жизнь нашего соотечественника! А что, уважаемые сограждане, прикажете делать в том случае, когда клиника не располагает свежим экземпляром человеческого мозга? Сложа руки ждать смерти пострадавшего или убить другого, чтобы получить мозг для этого пострадавшего?

- Гражданин Аций Вист, - сказал судья, - клиника располагает аппаратом "искусственный мозг". Почему вы не воспользовались им?

- Уважаемый судья, - удивился профессор, - но разве жизнь человека, прикованного к аппарату, предпочтительнее жизни человека, который, подобно нам с вами, может свободно, в осуществление своих неотъемлемых прав, перемещаться на плоскости и в пространстве! И, наконец, почему мозг антропоида представляется нам чем-то более оскорбительным, нежели протез из пленки и проволоки!

В этом месте судья прервал профессора и предоставил слово сотруднику Органов Охраны Порядка.

- Уважаемый судья, - сказала оргоп-психолог Тета, - гражданин Аций Вист утверждает, что в оправдание своих действий он мог бы сослаться на массовую трансплантацию свиных сердец людям. Нет, уважаемый судья, он не мог этого сделать, ибо сердце - простое нагнетательно-всасывающее устройство, а мозг - это Личность. Я, неповторимая индивидуальность гражданина Города. За каждым нашим соотечественником стоят века и тысячелетия человеческой цивилизации, а какая цивилизация стоит за плечами антропоида - гориллы, бабуина, орангутанга?

В зале рассмеялись, потому что в самом деле звучало нелепо даже простое, механическое сочетание этих слов: горилла, бабуин - и цивилизация!

- Позвольте, - воскликнул профессор, - но потенциальный объем памяти антропоида намного превосходит объем информации, который мы усваиваем, не говоря уже о том, что из каждых десяти долей последнего девять лишены отчетливой практической целесообразности.

- Я протестую, - заявил оргоп-инспектор Кси, - гражданин Аций Вист превышает свои права: суждения о практической целесообразности - компетенция Совета Старейшин и суда.

- Протест принимается, - объявил судья.

- Уважаемый судья, - напомнила Тета, - меня прервали.

Зазвонил колокольчик, и оргоп-психолог получила возможность продолжить прерванное, отчасти и по ее вине, выступление.

- Я хотела бы задать один вопрос: сознавал ли профессор, что, пересаживая мозг обезьяны гражданину Маку, он сохраняет для нашего Города только его оболочку, между тем как своего подлинного соотечественника мы лишались навсегда?

- Позвольте, - сказал профессор, - контрвопрос: разве оргоп-психолог полагает, что индивидуальные качества наших сограждан исключают общие начала, то есть собственно социальные? Но как в таком случае возможна общественная жизнь!

- Я отвечу, профессор: главная цель нашего общества всемерное развитие каждой индивидуальности.

- Но, - подхватил Аций Вист, - на основе общих всем нашим согражданам социальных свойств. Я позволю себе напомнить, что лишь несколько минут назад публика сочла ложным и оскорбительным для себя сообщение о трансплантации гражданину Маку мозга антропоида. А отсюда можно заключить...

В зале опять поднялся гул, и судья принужден был встать, чтобы водворить порядок.

- ...Можно заключить, - продолжал профессор, - что поведение гражданина Мака, хотя и отмеченное некоторыми странностями, укладывалось в рамки привычного стереотипа. Более того, гражданке Эг, ее соседке Ди, оргоп-психологу, оргоп-инспектору и многим другим известно, что Мак даже нашел последователей.

- Профессор, - быстро вставила Тета, - вы повторяетесь: мы уже говорили о тенденции к частичной неуправляемости, которая еще имеет место в отдельных случаях.

- Прекрасно, - воскликнул Аций Вист, - так этих отдельных случаев будет теперь всего одним больше.

- Но почему, - возмутилась Эг, - именно у меня, что я хуже других!

Профессор возразил гражданке Эг, что для случайности не существуют хорошие и плохие: в отличие от закономерности, она выбирает свои объекты вслепую.

- Полагаю, - уточнил судья, - что под слепой случайностью профессор имеет в виду не фатум, а известную всем еще не познанную реальность.

Да, подтвердил Аций Вист, именно это он имел в виду.

Оргоп-инспектор Эпсилон Кси поднял руку:

- Уважаемый судья, разрешите замечание по существу разбирательства: мы ушли от главного вопроса - способен или не способен гражданин Мак уважать законы Города. Когда речь идет об аппарате "искусственные мозги", мы имеем дело с программой, которая составлена с нашего ведома. Когда речь идет о мозгах гориллы или орангутанга, программа составлена целиком без нашего участия и, стало быть, неизвестно, чего и когда следует ждать. А где нет надежного прогноза поведения каждого гражданина, там нет истинной безопасности.

Последние слова инспектора Кси публика поддержала дружными хлопками и возгласами "браво!"

- Уважаемый судья, - с неожиданной и, пожалуй, неуместной жесткостью возразил профессор, - инспектор Кси плохо осведомлен о работах нашей клиники. Предварительные эксперименты показали, что возможно как стирать старые записи в коре мозга, так и производить новые. Правда, запись новой информации - процесс многостадийный, требующий длительного времени. На нынешнем этапе мы еще вынуждены следовать естественному циклу, то есть начинать с детства. Мак, а ну покажи им.

Мак вскочил со скамьи, стал рядом с партой и звонким мальчишеским голосом произнес:

- Спасибо родному и любимому папе Ацию Висту за счастливое детство!

Аций расхохотался:

- А теперь, инспектор Кси, объясните уважаемым соотечественникам: иногда приходится ждать. Ничего не поделаешь: надо!

Столбняк, который нашел на публику после неожиданной благодарности Мака в адрес профессора, быстро терял в силе и десятки голосов закричали одновременно:

- Остракон! Вон из Города! Остракон!

Это был вполне справедливый гнев, ибо профессор воздал себе устами гражданина Мака почести, принадлежащие исключительно Городу и Совету Старейшин.

Перекрикивая возмущенные голоса, Мак снова воскликнул:

- Спасибо мудрому Ацию Висту за радостную и счастливую юность!

- Гражданин Аций Вист, - сказал в мегафон, едва превозмогая ярость, судья, - немедленно принесите свои извинения народу!

В ответ на это крайне умеренное требование опять раздался наглый хохот, однако парта, за которой только что сидел профессор, была пуста.

- Уважаемые сограждане, - объявил судья, - в связи с внезапным исчезновением обвиняемого Ация Виста слушание дела прерывается на неопределенное время.