Анатолий Курчаткин

Солнце Сияло


Анатолий Курчаткин

Солнце сияло

Роман

Журнальный вариант.

Всем, кого я любил и,

несмотря ни на что,

продолжаю любить

Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены.

А.С. Пушкин. "Капитанская дочка"

Глава первая

Что говорить, лгать - недостойно, я это прекрасно осознаю. Но в прежние времена ложь, случалось, доставляла мне такой кайф - я просто не мог отказать себе в этом удовольствии.

Ложь в некотором смысле сродни деньгам. В том смысле, что, как и деньги, она дает чувство власти. При этом никаких забот о сохранности кармана. Наоборот: полная безопасность и тайное наслаждение знанием истины, которой владеешь лишь ты.

Вот и тогда, когда я обманул Ловца, сказав ему, что эта гёрл настоящее чудо и голос у нее - Галина Вишневская с Архиповой, а вместе с ними и Монтсеррат Кабалье отдыхают, я тоже элементарно упивался своим могуществом. Это еще то было зрелище - видеть, как Ловец плывет от счастья. "Да, в самом деле?" - с блаженной улыбкой вновь и вновь просил он подтвердить мое заключение. "Нет, ну о чем разговор!" - отвечал я - с такой страстной серьезностью, что никакой детектор лжи не смог бы уличить меня в фальши.

Знать бы, что произрастет из всего этого, я бы заткнул себе пасть собственным кулаком. Залил ее раскаленным свинцом, зашил суровыми нитками. Через край, крупной стежкой, как подворотничок к гимнастерке.

Но что проку сожалеть о случившемся. Сослагательное наклонение - дурная вещь. Сделанного не вернешь, и "быкать" - это попытка оправдаться перед историей своей жизни.

Но эта ложь Ловцу все и переменила в моей жизни.

А как до того мне фартило. Так, во всяком случае, кажется мне теперь, задним числом. Хотя тогда вовсе и не казалось.

Когда мы познакомились с Ловцом, я обретался в Москве уже несколько лет и успел порядком врасти в ее каменистую почву. Мне было куда пойти, с кем провести свободное время, а главное - я научился выдаивать из ее тугих сосцов свою порцию презренного металла, которой мне вполне хватало и на то, чтобы быть сытым, и на то, чтобы ходить пристойно одетым, а также иметь кое-какой жирок на тот случай, если жизнь обратится ко мне своим тылом.

Правда, так получалось, что жирок этот неизменно висел не на моих костях. Расчетливости Господь послал мне не с лихвой, и при своей склонности, как я уже теперь знаю, к авантюризму весь скапливающийся жирок я раздавал по чужим карманам. Следовало бы отметить, мне нравилось это делать. Замечательно было чувствовать свое могущество. Давая деньги в долг, ощущаешь себя таким гигантом - будто достаешь головой до облаков, и я не мог отказать себе в этом ощущении. Когда еще я снял свой первый клип и получил на выходе три с половиной тысячи баксов чистыми (по тем временам, 1994 год, страшные деньги), я их все тут же ссудил главе бригады, строившей декорации. Это был хлесткий жилистый парень лет тридцати, ростом за метр восемьдесят, а весу в нем - килограммов семьдесят, не больше, не тело - а сплошные перевивы мышц. Я им любовался - такой он был замечательный экземпляр мужской породы. Он только недавно освободился из заключения. И ему нужны были деньги, чтобы организовать свое дело, встать на ноги. Чтобы завязать с тем занятием, к которому пришлось вернуться после отсидки. Занятие его было - выбивать для заимодавцев деньги из должников. И ужасно ему хотелось завязать, начать солидную жизнь. Браткам моим - тоже это все уже поперек горла, говорил он. Бригада его, что строила декорации, как раз этими братками и была. Конечно, я ссуживал те свои три с половиной тысячи зеленых не с концами, я собирался их получить обратно, но вышло, что они ушли от меня навсегда. Государство это же официальный рэкетер, говорил мне бывший бригадир моей строительной бригады, объясняя при встрече, куда ушли деньги. По его выходило, что он заплатил и за то, и за это, дал взятку и тому, и этому, а в итоге, чтобы открыть свое дело, денег не осталось.

Тот случай послужил мне хорошим уроком. Я перестал развешивать уши и складывать все яйца в одну корзину. О нескольких месяцах, которые прожил, перебиваясь с хлеба на воду и ходя с подтянутым к позвоночнику животом, мне до сих пор не хочется вспоминать. Племяннику Рамо, которого так осуждал Дидро за его прихлебательство, было хотя бы куда пойти постоловаться, а мне - впору садиться в подземном переходе с протянутой рукой. Но отказать себе в удовольствии одалживать деньги я не смог. Зачем доверять их какому-то незнакомому дяде в банке, когда можно отдать друзьям?

Собственно, то обстоятельство, что на моих собственных костях, когда возникла нужда, не оказалось ни грамма жирка, и загнало меня в капкан, из которого я не смог выбраться самостоятельно. Не Ловец бы, может быть, я вообще гнил бы уже где-нибудь в земле.

Впрочем, если вести отсчет, что когда из чего проистекло, то нужно, наверно, обратиться к той поре, когда после дембеля я решил никуда не уезжать из Москвы и остаться в ней.

Я был призван отдать священный долг родине в одной стране, а демобилизовался в другой. Того, что такое случится, не могли предсказать даже наши замполиты, у которых, о чем ни спроси, на все всегда был ответ. Тем более не мог предположить такого никто из нас, служивших срочную.

Я служил не в самой Москве, а в Балашихе - километров двенадцать от Москвы, ну, может, пятнадцать. И даже, если быть совсем точным, не в Балашихе, а рядом, в лесу - в батальоне охраны штаба войск ПВО. Ночь спишь вечером в наряд и сутки в карауле. Пришел из караула, ночь спишь - вечером снова в караул. До Москвы нужно было добираться автобусом, а потом еще электричкой. Электричка приходила на Курский вокзал, и с той поры Курский вокзал долго был для меня пуп Москвы, ось, вокруг которой она вращает ревущий автомобильными моторами гигантский жернов своего мегаполиса.

Из леса, где однообразным хороводом нарядов проходили дни моей службы, до гранитов, асфальтов и фонтанов Первопрестольной был полный час разнообразной езды, но оттуда, откуда меня призвали отдать отечеству свой гражданский долг, место моего лесного проживания смотрелось самой Москвой, и родители в письмах то и дело величали меня москвичом. Им было лестно, что тайной волей высоких судьбоносных решений их сына определили пусть и не в Кремлевский полк оловянно стоять на часах перед Мавзолеем, но тоже все-таки не в последнее место - охранять полковников и генералов в секретных бункерах. Особенно было лестно отцу. Он в своей молодости, пришедшейся на начало 60-х, пытался штурмовать столичные крепостные стены, но, как я понимаю, его крепко полили с них раскаленным варом, и очаг ожога остался в нем глухой болью на всю жизнь. Даже вот такое сомнительное достижение, как моя срочная служба по охране подмосковных бункеров, виделось ему от этой боли некоей жизненной победой. Он первый и зажег во мне эту мысль - остаться в Москве. "Конечно, ты еще не нашел себя, тебе еще предстоит себя обретать, - написал он мне. - Но это как раз и хорошо. Ведь ты человек, который не может без цели, а Москва именно для таких. Главное, чтобы ты поскорее понял, чего хочешь от жизни".

Он был прав, я тогда еще не имел понятия, чего я хочу от жизни. Не представлял, что мне в ней делать. Но точно так же он прав был и в том, к какому разряду человеческих типов я принадлежу. А я принадлежу к тому типу, которому без жизненной цели - как алкашу без бутылки. Как наркоману без дозы. Ей-богу, никакого преувеличения. Не более чем сравнение, причем еще не самое сильное.

Но, наверное, я бы не решился последовать отцовской рекомендации, если б во мне не играло материнской крови. Отцу можно посочувствовать, спутница жизни ему досталась еще та. Степная кобылица. Причем она оставалась не до конца объезженной еще и тогда, когда мы с сестрой уже выросли. Не в смысле, что мать наставляла ему рога, - об этом я сказать не могу ничего. Тут, надо полагать, дело обстояло так же, как и у всех. Ее все время тащило куда-то в сторону из колеи, в которую была вправлена жизнь, вот я что имею в виду. Она на каждом шагу совершала поступки, касательно которых, стремясь к самому нейтральному определению, следует употребить слово "незаурядные". Однажды, например, она привела в дом и поселила у нас мальчишку-негритенка с соседней улицы. Да, как кому ни покажется странным, в наших утопших среди брянских лесов семидесятитысячных Клинцах обитал такой экзотический экземпляр - дитя жаркой страсти дочери лесных Клинцов и сына черной Африки, чьи жизненные пути неисповедимым образом пересеклись в тогдашней столице СССР - все той же Москве. Сын черного континента по охлаждении страсти к дочери славной Брянщины оставил ее, а дочь Брянщины привезла рожденного ею, как сказали бы в старые времена, выблядка на свою малую родину, доверив его воспитание бабушке. Грубое для современного слуха слово "выблядок" более чем уместно в отношении такого несчастного плода любви, оказавшегося никому не нужным и рожденным лишь для того, чтобы с утра до вечера выслушивать проклятия не менее несчастной старухи, получая от нее бесконечные оплеухи и тумаки. Старуха, кроме того, еще и основательно закладывала за воротник, и негритенок даже в зимнюю пору украшал улицу своим присутствием с утра до вечера.

Столовался и обогревался он по многим окрестным домам, но только моя мать решительно распахнула двери нашего жилища, чтобы он вошел в него постоянным обитателем. Месяц или два, что чернокожий воспитанник старухи-алкоголички провел в наших стенах, оказались для нас с сестрой испытанием на прочность и силу духа. Его появление в доме было подобно тому, как если б на нас обрушился ураган. Все наши игрушки и игры во мгновение ока были переломаны, книги порваны и исчерканы, мы не знали ни мига спокойной жизни. Отец уговаривал мать образумиться, но тщетно - она была несгибаема в своем желании подарить детство обделенному счастьем ребенку. От сожительства с бурей и ураганом в одном флаконе нас спас суровый и справедливый советский закон. Когда мать обратилась куда следует, чтобы официально оформить опеку, ее обвинили чуть ли не в похищении ребенка, и в результате дитя любви снежной Брянщины и жаркой Африки вновь оказалось на улице, с которой, достигши необходимого возраста, благополучно удалилось в колонию для несовершеннолетних преступников.

Что же до отца, то он если и не был подкаблучником, то вынужден все же был большей частью жить по уставу матери. Он был более слабой психической организации, чем она, и ему приходилось уступать ей. Мягкость и уступчивость вообще были свойственны ему, как, впрочем, в равной степени и неспособность свернуть в сторону с избранного пути. Если он что-то решил сделать, он пер, не обращая внимания на обстоятельства, - или же исполняя задуманное, или же расшибаясь в кровь.

Вот с такой наследственностью, не в малой мере не осознаваемой мной тогда, я вместе с моим армейским корешом Стасом Преображенским и принимал решение остаться после дембеля в Златоглавой и, скрутив по рукам по ногам, положить ее, побежденную, к своим ногам. В карауле, когда оказывались в одной смене, в часы после возвращения с поста, во время бодрствования, мы с ним только об этом и толковали.

- Нет, ну а ты посуди сам, что самое сложное, - говорил он, пришамкивая. У него был какой-то дефект зубного прикуса, и речь его обладала этим старческим эффектом. - Самое сложное - это жилье, да? А с жильем у нас все будет в порядке. Так мы что же, не сумеем утоптать себе твердой площадки для жизни?

У Стаса в Москве жил двоюродный брат. К этому его двоюродному брату, когда удавалось на пару выбить увольнение в Москву, мы, как правило, заходили, чтобы переодеться в гражданское и угоститься домашней едой. Он жил в самом центре, на Арбате, в трехэтажном доме на задах ресторана "Прага". Когда-то, сто лет назад, дом напрямую соединялся с "Прагой" и был, по преданию, борделем. Подтверждением тому служила его планировка: нескончаемо длинный сводчатый коридор, глухой с одной стороны, и ряд комнат с другой дверь за дверью, дверь за дверью. Так и казалось, что из-за какой-нибудь из них выскочит сейчас полуодетая Катюша Маслова, а за нею, придерживая сваливающиеся штаны, вывалится и Нехлюдов. Впрочем, от разврата былых времен давно ничего не осталось, и теперь это была обыкновенная задрипанная коммуналка на сто соседей, одну из комнат которой и занимал брат Стаса. Он был старше нас на двенадцать лет, но держался с нами запросто, как сверстник. Так же запросто держалась с нами его жена, а их семилетняя дочь, собиравшаяся осенью пойти в школу, просто обожала наши появления. Ее обожанию, надо признаться, мы были обязаны нашей форме, и ей жутко не нравилось, когда мы переоблачались в гражданское. "Падко девичье сердце на мишуру, - говорил двоюродный брат Стаса, прижимая дочку к себе и трепля ей волосы. - Что ж вы, барышни, глупенькие-то такие?" - "Мы не барышни, недовольно выворачиваясь головой из-под его руки, но продолжая прижиматься, отвечала ему дочка, - мы современные девушки, у нас эмансипация". Мы со Стасом ложились от хохота в лежку. Ее отец, тоже посмеиваясь, с горделивым смущением вскидывал брови: "Вот такие мы просвещенные!"

Его звали диким древним именем Ульян. Зато жена у него имела самое заурядное, серое имя Нина. При этом родовые гены, подвигшие родителей дать в свое время сыну никем больше не носимое имя, побудили, в свою очередь, самого Ульяна наградить дочь тоже никем вокруг не носимым древнегреческим именем Электра. Как ее, естественно, никто не звал, и прежде всего собственные родители. Во всяком случае, в доме она прочно и неискоренимо утвердилась как Лека.

И еще одна вещь произошла у них в доме к нашему со Стасом появлению. Вернее, не в доме, а в квартире. Они остались ее единственными жильцами.

Дом согласно решению московских властей возвращался обратно "Праге", и селить кого-то со стороны в него было запрещено. "Прага" обязалась предоставить жильцам новую жилплощадь, но делать это не торопилась, и на то у нее имелся свой резон. Большинство жильцов было преклонного возраста, редкий месяц обходился без гроба, и дом при необходимом терпении обещал достаться "Праге" без особых затрат. Из квартиры, где жил Ульян с семьей, гробы выносили особенно часто. Старик или старуха умирали - и комната их оставалась пуста, никто в нее не въезжал. Постепенно Ульян занял одну пустующую комнату, другую - и так в конце концов стал обладателем целых семи, не считая громадной кухни и прилегающего к ней обширного чулана. В похоронах последней старухи мы со Стасом даже поучаствовали; появились здесь переодеться - и остались в мундирах: выносили гроб из квартиры, ехали в катафалке и тащили гроб, лавируя между могилами, на кладбище. Участие в общем деле, да еще подобного рода, сделало меня в доме Ульяна совершенно своим. До этого я был армейским корешом Стаса, после похорон меня стали воспринимать отдельно от него, и я обрел статус друга семьи.

Новый статус позволял мне с полным правом претендовать на то же, на что и Стас. Сил у Ульяна с Ниной распространиться на все комнаты не хватало, они сумели освоить только четыре, а три стояли закрытые. С ними и были связаны планы двух дембелей.

- А если вдруг Ульян не захочет и не пустит нас? - вносил я в наш исполненный оптимизма караульный разговор со Стасом ноту сомнения.

- Чего ему не пустить? - без раздумья отметал Стас мои сомнения. Места полно, девать некуда. А мы ему что, чужие?

- Ну, если Нина не захочет. Ей мы кто? Я особенно.

Стас наконец задумывался. По его слегка вдавленному внутрь, лопатообразному сангвинистическому лицу пробегала как бы рябь, отражающая мыслительный процесс, что шел в нем.

- Они интеллигенты, - говорил он потом. - Не смогут они отказать. Даже если им этого и не хочется.

Хотелось Ульяну с Ниной или не хотелось, осталось для нас неизвестным. Они дали согласие, чтобы мы поселились у них.

Так в августе 1992 года, ровно год спустя после трехдневной революции 91-го, сгоняв в Клинцы, погудев там дня три с друзьями детства до полного отвращения к себе, вновь обретя в кармане вместо военного билета удостоверяющий мое гражданское состояние паспорт, я сделался москвичом.

Стас волей командования части демобилизовался полутора неделями раньше меня, раньше меня провернулся с делами в родном Саратове, и, когда я возвратился из Клинцов, у него уже была московская подружка.

- Ништяк, пацан, - сказал Стас, сообщив мне об этом. - И тебя тоже отоварим, в лучшем виде!

- Какой я тебе пацан! - не желая его сочувствия, попробовал я увести разговор в другую сторону.

- Пацан, пацан, - похмыкал Стас. - На гражданке так теперь положено говорить. - И вернулся к своему обещанию: - У моей Ирки сестра. Вполне себе кадр. Попробуй, подклейся. Перебьешься на первое время.

Было шесть двадцать утра, когда поезд принес меня на Киевский вокзал столицы, а около шести пополудни мы со Стасом шли арбатскими переулками в гости к сестренкам. День стоял теплый, солнечный, но уже тронутый осенью полный сизой дымчатой хмари, солнечные лучи дробились и запутывались в ней, и воздух вокруг был, казалось, наполнен желтой пыльцой. Роскошный был день.

В руках у нас со Стасом подрагивали полиэтиленовые пакеты с надписью "Irish house - Ирландский дом", отягощенные двумя бутылками водки, бутылкой вина, бумажными свертками с колбасой, сыром и двумя килограммами летних яблок россыпью - всем, что, по нашему представлению, было необходимо для приятного времяпрепровождения с девочками, чьи родители находились неизвестно где в отъезде. Отоваривались мы, конечно, отнюдь не в "Айриш хаузе", там торговали исключительно за валюту, а фирменные пакеты для понта мы выпросили у Нины. Их у нее и было всего две штуки, и, давая нам, она моляще сложила перед собой руки: "Мальчики, только принесите обратно. Заклинаю!"

- А с Иркой у тебя как, в первый же раз вышло? - примеряя успехи Стаса на себя и желая укрепить себя ими, спросил я.

- Ну, ты вот ты... скажи тебе все, - как-то особенно шамкающе отозвался Стас.

- А чего б тебе нет? - удивился я. Такая его затаенность показалась мне странной. Слишком мы были близки, чтобы ему ни с того ни с сего так вот вдруг засмущаться.

Теперь вместо того чтобы ответить мне, Стас молча изобразил своим лопатообразным лицом нечто вроде упрека; стыд у тебя есть? - говорила эта его мина.

Смутное подозрение, пронзившее меня в ту минуту, превратилось в полноценную уверенность, едва растворилась дверь квартиры.

Из глубины ее на нас рухнула громовая музыка, кипящий шум голосов, по прихожей с двумя бутылками шампанского в руках пронесся молодой человек в обтягивающей белой сорочке со стоячим воротничком, у которого были отогнуты вниз накрахмаленные углы. Воротничок туго перехватывала черная манжета, отогнутые углы воротничка, оттененные черным, ослепляли белизной снегов гималайских вершин. Молодой человек быстро глянул в нашу сторону, и глаза его за то кратчайшее мгновение, что были устремлены на нас, успели выразить удивление: а эти кто?!

Я почувствовал всю убогость нашего со Стасом вида. Что он, что я - мы оба были одеты по моде, можно сказать, дореволюционной эпохи. На мне был костюм, сшитый к выпускному школьному вечеру, ставший теперь узок по всем статьям; Стас же вообще красовался в какой-то полубрезентовой, похожей на пожарную куртке.

Но главное, вместо многообещающего интимного свидания при свечах и задернутых шторах - что как бы само собою предполагалось, - нас здесь ожидало многолюдное шумное гульбище!

В дополнение ко всему открывший нам дверь мотылек смотрел на нас с полной оторопью (сравнение с мотыльком так и напрашивалось: столь легко, столь воздушно, столь порхающе выглядело платье, в которое была облачена девушка).

- Вы что? Вы кто? Вы сюда? - проговорила мотылек затем.

Я чувствовал себя в своем выпускном костюме ожившим ископаемым времен бронтозавров.

- Ира, ее... где... можно? - проблеял Стас.

Казалось, он совершенно натуральным образом заглотил кость и та теперь стоит у него поперек горла.

- Иру? - Маска отчуждения на лице мотылька с очевидным усилием перелепилась в гримасу вынужденной приветливости. Что бы мне ни наплел Стас, некая Ира здесь водилась. - Ира! Подойди! - крикнула девушка в глубь квартиры.

Музыку там притушили, прибой голосов тоже резко сбавил в громкости, и через мгновение в прихожую, цокоча каблучками, выпорхнул новый мотылек. Вытащив при этом за собой целый мотыльковый шлейф. Впрочем, вперемешку с жуками; молодые люди, все, как один, были при параде: черный низ, белый верх. Мы со Стасом оказались выставлены на всеобщее обозрение.

- Ира! - воскликнул Стас, ступая к мотыльку, летевшему впереди всех прочих. - Вот я, как обещал. И с другом!

- Ой! - сказала девушка, вглядевшись в него. И прыснула: - Вы в самом деле? И с другом!

Между тем мотыльковый рой оттеснялся черно-белыми жуками назад, молодые люди один за другим выступали вперед, в действиях их отчетливо прочитывалась угроза.

- Ира! Вы пригласили! - проговорил Стас. Он так и не смог справиться со своей костью, и с языка у него изошло не внушение, а мольба о снисхождении.

Но снисходительными с нами никто быть не собирался.

Какую-то пару минут спустя мы уже выходили из подъезда на улицу, держа одолженные у Нины фирменные пакеты "Айриш хауза" под мышкой. Ручки у них были начисто оборваны в свалке, когда нас со Стасом выпроваживали из квартиры.

- Ну, ты гад! - сказал я, опуская свой "Айриш хауз" с яблоками, колбасой и сыром на стоявшую около подъезда скамейку и принимаясь оправлять встопорщившийся, взлезший на шею пиджак. - Подружка у него! Сестренка у нее! "Вполне себе кадр"! Ты этот кадр хотя бы раз в глаза видел?

Стас, последовав моему примеру, положил "Айриш хауз" из-под своей подмышки рядом с моим и тоже принялся наводить на себе порядок.

- Пардон, Сань, - сказал он голосом, полным раскаяния. - Ирка говорила про нее: клевый кадр!

- А сама Ирка? Твоя подружка, да?

Стас выдержал мой саркастический взгляд со стоическим достоинством.

- Я так считал, - ответил он мне. - Мы с ней от "Смоленского" гастронома, на Садовом кольце тут, рядом, два часа до ее дома шли, уходить от меня не хотела, ей-бо! Я ей говорю, когда встретимся? Она говорит, давай завтра, родителей, говорит, не будет. Я, естественно, о тебе: друг у меня, вот она тогда - о сестренке.

- И так прямо: "клевый кадр"? - не удержался я, чтоб не съязвить еще раз.

- Ну, если я тебе чего и добавил, то из лучших же побуждений!

Мой саркастический настрой по отношению к Стасу стремительно преображался в смешанное чувство восторга и изумления. Стас открывался мне с новой стороны. Мне почудилось в нем что-то от гоголевского Ноздрева. В армии я его таким и не знал.

- Ладно, - сказал я, - давай думать, что нам делать с этим. - Я показал на "Айриш хаузы" с оборванными ручками на скамейке. - Что добру пропадать.

День стоял все той же хрипловатой ясности и блеска, солнечная пыльца все так же осыпала арбатские улицы щедрым предосенним теплом, - но Боже мой, до чего же это был другой мир, до чего другой Замысел проглядывал в нем!

В двухэтажном кафе "Валдай" в самом начале проспекта мы разжились парой граненых стаканов, устроились за столиком у окна и, вскрыв одну из бутылок водки, разбулькали ее. В стаканах получилось всклень, даже выгнулась куполом.

- Поехали, - сказал я, осторожно поднимая стакан и неся к губам.

- Поехали с орехами. Зараза! - отозвался Стас, тоже вознося стакан над столом.

Так, стаканами, и не отрываясь, за раз бутылку на двоих, мы обычно пили в армии. Выпить нужно было скорее, как можно быстро, чтобы не застукали офицеры, - умение диктовалось обстоятельствами. Но никак нам не думалось, когда покупали эти бутылки, что придется пить их вновь по-армейски.

Мы опорожнили стаканы, посидели, глядя друг на друга заслезившимися глазами, и принялись закусывать: вырывая куски из колбасы и отламывая куски от сыра.

- Во блин! - сказал я, имея в виду, что приходится пить и есть таким негражданским способом.

- Да, блин! - поняв меня, промычал с набитым ртом Стас.

Хрустя яблоками, обтертыми в гигиенических целях о тыл ладоней, мы вывалились из "Валдая" обратно на улицу. Новый Арбат подобно навечно заведенному транспортеру рычал и бликовал несущимися посередине его простора машинами, по тротуару перед нами текла и бурлила цветная толпа. И сколько же билось, толклось в ее рое мотыльков, ожидавших нашего внимания!

- Пошли клеиться! - бросил Стас, устремляясь с крыльца вниз.

- Я буду не я, если мы никого не наклеим! - выстреливая себя за ним, победным кликом ответил я.

Как мы плыли этой стороной Нового Арбата, бросаясь к каждой девушке, что двигалась нам навстречу, зубоскалили, терпели фиаско и с легкостью тут же кидались на новую добычу, - это я еще помню. Дальше в памяти у меня провал на несколько часов.

Сознание возвращается ко мне в "Айриш хаузе". Мы со Стасом толчемся на контроле у касс и требуем выдать нам два фирменных пакета.

- Поймите, - стараясь придать голосу трезвую рассудительность, втолковываю я дюжему охраннику, - мы у вас сделали покупки, но вышло так, что мы остались без них.

- Не будем говорить - как! - таким же усиленно трезвым голосом говорит Стас.

- Да, это не важно, - продолжаю я. - Но мы как порядочные люди не можем вернуться домой хотя бы без ваших пакетов.

- Хотя бы без них, - подтверждает Стас.

Не знаю, чему мы обязаны щедрости охранников, возможно, не столько убедительности наших речей, сколько убедительности нашего вида, но со второго этажа "Айриш хауза" мы спускаемся на улицу с заветными пакетами в руках.

Нина, увидев нас, схватила лицо в ладони. Как это в испуге делают многие женщины.

- Мальчики, что с вами?!

Испытывая распирающее меня до размеров Вселенной блаженное чувство довольства, я подал ей добытые нами в тяжелом бою фирменные пакеты "Айриш хауза".

- Прошу, - сказал я. - В целости, сохранности. Как новенькие!

Глава вторая

Деньги, выданные нам родителями в качестве подъемных, подходили к концу. Донышко в нашей кубышке уже не проглядывало, а мы скребли по нему. Ни о сыре, ни о колбасе не было уже речи, мы сидели на хлебе, чае и кашах, на которые, казалось при дембеле, в гражданской жизни не согласимся даже под угрозой расстрела. Оказывается, у нас со Стасом из нашей казарменной щели было самое смутное представление о нынешней жизни. Конечно, мы слышали, что в стране инфляция, что все жутко подорожало, особенно жратва, но мы и не представляли, до какой степени, что прежний рубль - это теперь копейка.

- Твою мать! - сказал Стас, лежа на кровати с закинутыми за голову руками и шевеля пальцами ноги, воздетой вверх. - Грабить, что ли, идти?

- Грабить и убивать! - хохотнув, отозвался я со своей кровати у противоположной стены.

- Нет, - с серьезностью проговорил Стас, продолжая перебирать в воздухе пальцами. - Убивать не хочется. А грабить, глядишь, я скоро буду готов.

Ульян с Ниной предоставили нам каждому по комнате, но для нас еще привычно было казарменное скученное житье, мы перетащили мою кровать к Стасу и сейчас лежа вели пустопорожнюю беседу о нашем будущем.

- Начни грабить - там и убивать придется, - глубокомысленно хмыкнул я в ответ на слова Стаса.

- Иди ты! - вскинулся Стас. - Убивать! Не подначивай.

Ему, пожалуй, было сложнее, чем мне. Он вообще не видел, чем заняться. До армии он успел получить профессию радиомонтажника и очень надеялся устроиться в Москве снова паять микросхемы. "В Москве этих радиоящиков, знаешь, сколько? - говорил он мне в караулах. - И там всегда людей не хватает". Но никаких радиомонтажников нигде не требовалось, наоборот: везде всех увольняли. Сейчас все вокруг торговали, ездили за границу - в Польшу, Китай, Гонконг, - привозили шмотье и толкали его тут - челночили, но заниматься челночеством - это Стасу не улыбалось. Он хотел делать что-нибудь руками, просил Ульяна с Ниной помочь в поисках работы, однако у тех пока ничего не выходило. Нина и сама уже была без места, а кооператив Ульяна по производству телефонных корпусов успешно дышал на ладан.

В отличие от Стаса мои планы были вполне определенны. Я знал, чего я хочу. Во всяком случае, чего я хочу сейчас.

Сейчас я хотел попасть на телевидение.

Год между армией и школой я околачивал достославным мужским местом груши в родном городе, занимаясь, по мнению родителей, неизвестно чем. На самом деле я много чем занимался, и отнюдь не только тем, что тратил направо и налево отпущенные мне природой запасы семенной жидкости. Во-первых, не так уж это ловко у меня получалось - тратить их, при том, что я, разумеется, не был против подобного разбазаривания. Но я не красавец - из тех, из-за которых теряют голову, - у меня нет ни жгучего взгляда, ни орлиного носа, ни иных выразительных черт. Я довольно обыкновенен: не слишком высок, хотя и выше среднего роста, не атлет, хотя вполне нормального телосложения и не слабак, я не брюнет, не блондин, а заурядный шатен. Я выделяюсь из общего ряда, когда начинаю действовать, делать дело, я осуществляюсь в движении, но чтобы увидеть меня в деле, нужны условия. Кроме того, я не хотел связывать себя никакими долгосрочными обязательствами, и потому мне приходилось довольствоваться благосклонностью, скажем так, одноразового свойства. А во-вторых, голод, что пек меня на своем огне, имел прежде всего отнюдь не сексуальный характер. Назвать его интеллектуальным? Страстью познания? Слишком высокопарно и неточно. Но это был голод, натуральный голод.

За тот год я перечитал столько, сколько не прочел за все предыдущие годы более или менее сознательной жизни. Торнтон Уайлдер, Олдос Хаксли, Варлам Шаламов, Юрий Домбровский, Оруэлл, Волошин, Камю, Набоков, Осборн ухнули в меня, вот уж истинно, как в бездонную бочку. У родителей одного знакомого был видак, я пересмотрел у него всего Феллини, Антониони, узнал Пазолини, Бюнюэля, услышал о Кубрике, Формане, Бертолуччи. Еще я переслушал чертову уйму пластинок и всяких магнитофонных записей. Полный Бетховен и весь Шнитке, какого мне удалось раздобыть в нашем основанном раскольниками уездном центре, Гайдн и Гершвин на откуда-то залетевших к нам четырех дисках американского производства, Бриттен, Губайдулина, Рахманинов, Малер, Шёнберг, не говоря уже о всяких "Бони М", допотопных "Битлзах", наших "Машине времени", Цое, Гребенщикове. Я хватал все вокруг, что попадалось, я жрал яства с пиршественного стола мировой культуры подобно оголодавшему волку, счастливо перезимовавшему зиму и вот дорвавшемуся до сытного летнего житья, я хавал все это без всяких столовых приборов - пригоршнями, обеими руками, объедаясь, рыгая, страдая несварением. У другого моего знакомого обнаружился синтезатор, на то лишь и годный, чтобы бацать на нем вместо фоно, я выпросил его у моего знакомого - и насочинял кучу музыки, от симфонии до песенок на собственные слова.

Вся каверзность моей ситуации в том, что небу было угодно, как выразился приятель моего отца, создать меня человеком Возрождения. Иначе говоря, я и швец, и жнец, и на трубе игрец. Ну, касательно швеца и жнеца фигурально, а что до трубы - то никакой фигуральности, из продольной флейты, во всяком случае, я извлеку хоть Моцарта, хоть "Под небом голубым" того же Гребенщикова. И до самой середины выпускного класса занимался станковой живописью, а оставив живопись, накатал две повести, послал их в Москву в Литинститут и прошел творческий конкурс. Однако сдавать экзамены я поехал в Брянск - подав документы на истфак пединститута. У отца с матерью было подозрение, что я не слишком старался, сдавая экзамены, но на самом деле я их не сдавал вообще. Не хотел я ни на истфак, ни в Литинститут, ни на живопись, ни еще куда-то. Свободы - вот я чего хотел. Жить, как хочу, делать, что хочу, думать, о чем думается, а не о чем меня будет заставлять какой-то тип с кафедры, потому что он, видите ли, защитил диссертацию и имеет теперь право вдалбливать за зарплату свои мысли мне в голову.

Свобода моя закончилась тем, чем с неизбежностью и должна была закончиться, - армией. Собственно, я даже хотел в армию. Я хотел в нее - как в зев унитаза, в фановую трубу - в рыке и реве извергающейся мощным потоком воды. Если я там выживу, не захлебнусь в фекалиях, - значит, и сумею после распорядиться своей свободой. Соткать из нее что-то путное и толковое. Что-то, что будет обладать Смыслом. Да, именно так думалось: Смыслом. С большой буквы. Хотя, заставь меня объяснять, что это значит, я бы не объяснил.

И вот, в тот год своей свободы между школой и армией, встречая Новый, 1990 год в сборной компании бывших своих одноклассников, их двоюродных, троюродных братьев и сестер, а также приятелей этих братьев-сестер, я познакомился с одним нашим земляком, тоже приходившимся кому-то каким-то братом и работавшим на телевидении в Москве. Он был старше меня лет на семь, на восемь - совсем, показалось мне, взрослый мужик, я с ним и не познакомился, а так, встретили Новый год в общей компании и встретили, погужевались вместе - и разбежались. Но он тогда говорил об одной вещи, которая мне запомнилась. Осела в памяти - и лежала в ней недвижно, пока я не увидел своего земляка на телевизионном экране. Это было уже после августовской революции, месяца через два, через три. До того я его никогда на экране не видел, такая у него была работа - за кадром. А тут вошел в Ленинскую комнату - он с микрофоном в руке, и потом, как ни окажешься у экрана, - так он там собственной персоной с микрофоном. И когда я увидел его в пятый-шестой-десятый раз, во мне всплыло то, что он говорил в новогоднюю ночь. Он это не мне говорил, разговаривал с кем-то о журналистской профессии, в частности - о профессии телевизионного журналиста, а я схватил краем уха. Тележурналист - не специальность, никакого образования не нужно, тележурналист - это профессия, говорил он. Для тележурналиста главное хватка. Наглость, напор и умение грамотно формулировать мысли. Общекультурный запас, конечно, не помешает, но вовсе не обязателен.

Еще он говорил, что телевидение - это всегда верный заработок, без денег на телевидении не останешься, очень многие люди сейчас рвутся на него показать свой фейс, и всегда есть способы подзаработать. Про деньги тогда я не очень понял, но и это осело во мне. Что человек без денег? Первобытное существо в невыдубленной шкуре, разжигающее огонь палочкой с трутом. Деньги - фундамент цивилизации. Так, чтобы деньги лезли у меня из ушей, этого мне было не нужно. Но я хотел, чтобы они у меня были в достатке. Чтобы забыть о них - быть свободным от них для своей свободы. Из которой я сотку тот самый Смысл с большой буквы.

За дверью по коридору проколотили быстрые детские шажки и замерли около нас. Лека постучала в дверь кулачком и так же быстро, как бежала, прокричала:

- Дядь Сань! К телефону!

К телефону! Меня подбросило, будто на батуте. Я соскочил на пол и, как был, босиком, помчал к двери. Единственно кто мог мне звонить, это тот мой земляк с телевидения. Я его разыскивал, как милиция особо опасного преступника - через всех клинцовских знакомых, имел номера его телефонов вплоть до домашнего, но мне нужно было, чтоб это он позвонил мне, а не я ему! Мой план предусматривал его заинтересованность во мне. Я забросил удочку, насадив на крючок наживку, и вот уже несколько дней подобно рыбаку, прикормившему вожделенную добычу, ждал, чтобы поплавок повело вглубь.

Телефонный аппарат висел на стене около входной двери. Едва не сшибши с ног Леку, ожидавшую под дверью комнаты моего появления, я стремительным метеором пролетел по коридору и сорвал с гвоздика, специально вбитого в стену рядом с аппаратом, ожидавшую меня трубку. Но к уху я уже нес ее движением, исполненным свинцовой, значительной медлительности.

- Слушаю! - произнес я в нее таким голосом, будто подобных звонков я имел не менее сотни за день и они были для меня обыденным делом.

- Ты чего это так? - отозвалась трубка через паузу голосом матери. - Я, было мгновение, даже подумала, это не ты.

О, японский городовой! Меня внутри словно бы продрало ежовой рукавицей. С чего это вдруг я решил, что, кроме моего земляка с телевидения, звонить мне не может больше никто? Вот, пожалуйста: мать.

- Что-то случилось? - спросил я.

- Почему случилось? - ответно спросила мать. - Просто хотела узнать, как дела.

Дела, как сажа бела, а как легла, так и дала, крутилось у меня на языке. Но я, само собой, так не ответил. Все же это была мать.

- Да мам, да пока ничего определенного, - промямлил я.

Мне было досадно, что я не могу обрадовать ее хотя бы какими-то вестями. Ей бы хотелось гордиться мной, рассказывать обо мне у себя в учительской - какой я выдающийся, успешливый, каких высот достиг. Они с отцом заслуживали того, чтобы получать от меня приятные вести. Что я имел в детстве благодаря им - это как раз свободу. Я не знал никаких денежных и иных бытовых забот, хотя над семьей, как я теперь понимаю, всегда витало дыхание нужды, и, наконец, я был волен заниматься тем, чего просила душа: то фотографией (и у меня тотчас появлялся фотоаппарат со всей сопутствующей техникой), то живописью (и тотчас появлялись и кисти, и краски, и бумага, и этюдник), играть в футбол, имея дома собственный мяч (которого не имели другие ребята), учиться игре на фортепьяно по индивидуальной программе, чтобы не сдавать пошлейших переходных экзаменов из класса в класс. Я утратил эту свободу, выросши и вступив, как то положено говорить, в большую жизнь.

- Нет, ну ты, надеюсь, не лежишь на кровати, не плюешь в потолок, а что-то предпринимаешь? - проговорила мать на другом конце провода, зазвенев голосом.

Я неизбежно ухмыльнулся про себя.

- Ни в коем случае, что ты! - сказал я в трубку.

- А твой друг - Станислав, кажется, да? - что у него?

- И он не плюет, - отозвался я, продолжая внутренне ухмыляться.

- Он как, нашел себе уже что-то? Работает?

- Нет, пока еще тоже нет.

У меня не было для нее никаких утешительных новостей. Абсолютно! Никаких!

Мать в трубке помолчала.

- Так, а что же у вас с деньгами? - спросила она потом. - Того, что ты взял... осталось у тебя еще?

- Осталось, осталось, - бодро отчитался я.

От того, чтобы попросить денег, я удержался.

- Что?! - воззрился на меня Стас с кровати, когда я вошел в комнату.

Я молча прошел к своей кровати, повалился на спину и, как он, воздел ногу на колено другой.

- Ничто! - ответил я ему уже из этого положения, глядя в потолок и прикидывая, удастся ли до него доплюнуть. Доплюнуть не удалось бы наверняка: с высокими потолками строили дома в девятнадцатом веке.

- Нет, ну что "ничто"? Кто звонил? - переспросил Стас.

- Не тот, кто нужен, - сказал я. - Готовься грабить и убивать.

Стас не успел выдать мне ответа - в коридоре раздался новый телефонный звонок. Я не слишком плотно прикрыл дверь, и звук звонка, съеденный расстоянием, достиг и нашего дальнего угла в самом конце коридорного туннеля. Меня было вновь подбросило, как на батуте, выстрелило с кровати в сторону двери, но на полпути к ней я натянул вожжи.

Судя по взвизгу ножек табурета о пол, трубку там снова сняла Лека. "Кого? - услышал я затем ее звонкий голос. - Александра?!"

"Александра" - это точно было меня.

Я снова рванул к двери, вылетел в коридор и помчал по нему.

- Вы, дядь Сань, сегодня нарасхват, - сказала Лека, протягивая мне с табуретки трубку.

Я принял трубку, помог свободной рукой Леке оказаться на полу и, забыв придать голосу респектабельное достоинство, крикнул:

- Да-да?!

- Привет, - простецки отозвалась трубка, и это была не мать, и вообще не женщина, а значит, это был он, мой земляк. - Это вы на фоно брякаете?

Брякаю на фоно! Он меня запомнил. В доме, где я встречал тот Новый год, было пианино, в какой-то момент оно привлекло чье-то внимание, все стали наигрывать на нем, кто что мог, меня тоже разобрало, и я, бросив руку на клавиатуру, выдал все, что было у меня тогда в пальцах, а в пальцах у меня тогда был Моцарт.

- Два года не брякал, - сказал я. - Родине долг отдавал.

Мой земляк понимающе хмыкнул:

- Отдали?

- С лихвой. Вот как раз есть чем поделиться. Сюжет для репортажа.

- Да-да, - не давая мне продолжить, подтвердил, что знает, о чем речь, мой земляк. - Но я, откровенно говоря, не совсем понял из того, что мне передали: чего вы хотите? Вы хотите, чтобы я этот сюжет снял?

- Ну-у, я думал... - заблеял я.

- Если вы предлагаете мне, - перебил меня мой телефонный собеседник, то я сейчас сам практически не снимаю. А если хотите вы - давайте попробуем.

- Да я бы вообще... я думал, - снова заблеял я.

Он предлагал мне то, что, я полагал, мне придется выдирать в жестокой борьбе.

- Что вы думали? - спросил меня мой собеседник.

- Нет, я с удовольствием, - быстро проговорил я.

- Тогда давайте подъезжайте, записывайте, как ехать, я закажу пропуск, - произнесла трубка.

Мне не нужно было ничего записывать, я все запомнил так.

Ворвавшись в комнату к Стасу, я схватил его за ноги и стащил с кровати на пол. Мне нужно было сделать что-то такое. Стас ругался и грозил мне, - я, однако, не отпускал его, пока хорошенько не покрутил по полу на спине.

- Ништяк, пацан! - прокричал я, наконец отпуская Стаса. - Грабеж отменяется! Переходим к честной зажиточной жизни!

О, эти дикие джунгли бесконечных останкинских коридоров! Попавши в них раз, выбраться из них уже невозможно. Они затягивают в себя, будто изумрудная болотная хлябь неосторожного путника. Они сжирают тебя с каннибальской безжалостной свирепостью. Схряпывают, словно крокодил свою жертву. Растворяют в себе, как актиния случайно заплывшего в ее невинно разверстый зев рачка.

У моего земляка была легендарная маршальская фамилия Конев. Хотя он просил произносить ее с ударением на втором слоге: Конёв. Бронислав Конёв. Мы, Конёвы, люди гражданские и ни к артиллерии, ни к кавалерии отношения не имеем, любил приговаривать он при случае. Впрочем, в жизни он отличался истинно кавалерийской лихостью. Мой сюжет он зарубил с безоговорочной решительностью - будто полоснул шашкой: "Нет, это теперь не имеет смысла. Это при коммунистах важно было - показать, какой у них бардак кругом. Теперь власть поддерживать нужно".

Я предлагал ему сделать сюжет о части, где служил. Показать, как охраняется штаб ПВО. Я же знал, как он охраняется. Последнее время я смотрел телевизор с одной целью - понять, что там требуется, и мне казалось, за мой сюжет схватятся обеими руками. Поэтому я и позволил себе, подбираясь к Конёву, напустить загадочного туману про военный объект государственного значения, про угрозу государственной безопасности. А он, получается, клюнул на того земляка двухсполовинолетней давности, что "сбрякал" в новогоднюю ночь на фоно. Однако я столько вынашивал свой сюжет, что несмотря на сабельный отказ Конёва попробовал сохранить жизнь своему детищу. Да кроме того, ничего другого предложить я не мог.

- Но вроде, я смотрю телевизор, такого рода все и идет. Почему же об армейском бардаке не сказать?

Конёв засмеялся и одобрительно похлопал меня по плечу:

- Хорошо, хорошо! Без зубов в Стакане нельзя. Травоядные в Стакане, запомни, не выживают. Но и английскую пословицу нужно помнить: "Не можешь укусить - не оскаливайся".

Так в первое же свое посещение Останкино в одном флаконе с его обиходным прозванием я получил и главнейший останкинский урок поведения.

- Нет, а все-таки? По-моему, это было бы интересно, - попытался я настоять хотя бы на каком-то вразумительном ответе.

И получил его:

- Поймешь, когда научишься нюхать воздух. Нюхать воздух - первейшее дело в Стакане. Что ты мне: такого же вроде рода! Такого, да не такого. Армия теперь чья? Новой власти. А что такое армия? По сути, сама власть. А власть чья? Наша, демократическая. Что же мы сами о себе плохо говорить будем?

Этот пассаж про воздух был второй урок поведения, преподанный мне тогда Конёвым. Все остальные его уроки носили уже характер технический.

Помню, я потерялся. Наш разговор происходил в маленькой тесной комнатке с двумя ободранными канцелярскими столами светлого дерева, из широкого окна открывался вид на кипящий зеленью, с промоинами желтого, уходящий к небесному куполу парк, я стоял вполоборота к окну, глянул в него на штормящее под первым осенним ветром зеленое море - и такая тоска утраты пронзила меня! Ведь я уже чувствовал и эту убогую комнатку, и этот вид из окна своими, я уже успел присвоить их, сжиться с ними, неужели мне придется отдать все обратно, так ничем и не овладев?

Конёв, однако, снова похлопал меня по плечу:

- Хочешь выходить в эфир - будешь выходить, это - как два пальца обоссать. Сюжетов вокруг - вагон и маленькая тележка. Буду подбрасывать по первости. Потом сам глаз отточишь.

Он вел себя со мной так же по-простецки, как начал, позвонив по телефону. Единственно что по телефону он обращался ко мне на "вы", при встрече же сразу перешел на "ты". Мне было не совсем уютно от этого - я все-таки не смел ответно тыкать ему, - но что стоило чувство внутреннего дискомфорта в сравнении с теми горизонтами, которые открывал мне Конёв своим патронированием?! О, я прекрасно отдавал себе отчет, что он делает для меня. Человек всегда знает истинную цену оказываемой ему услуги. Можно эту цену набивать, пытаясь представить ее много выше реальной, - настоящая цена будет торчать из-под ложной, как шило из мешка. Цену того, что делал для меня Конёв, вообще невозможно было измерить.

А ведь в ту новогоднюю ночь он мне, скорее, не понравился. Сколько я себя помню, я всегда очень доверял своему первому впечатлению о человеке, и когда увидел его тогда, еще подумал о нем как о не очень приятном типе.

А увидел я крупнотелого мясистого человека под метр девяносто, с длинными прямыми волосами до плеч, с маленькими кабаньими глазками, глядящими на тебя словно бы в приступе ярости, с маленьким жестким ртом, подобранным в подобие скобки, лежащей на спинке, концами вверх.

За эти два с лишним года он не особо изменился, разве что еще больше помясистел, но вот я смотрел на него - передо мной был человек, полный душевного обаяния и сердечной открытости, глаза ему от природы действительно достались по-кабаньи маленькие, но они светились доброжелательностью и приязнью к миру, а его лежащая на спинке, загнутая концами вверх скобка рта означала постоянную готовность к улыбке, не что иное. Как меня угораздило в ту новогоднюю ночь увидеть в нем неприятного типа?

- Гляди, если готов, можешь прямо сейчас на съемку и дернуть, предложил мне Конёв.

Немногим более часа спустя я уже трясся в кабине дребезжащего всеми своими механическими сочленениями "рафика" брать для блока новостей завтрашней утренней программы, где Конёв был ведущим, интервью у какого-то подмосковного пчеловода, - чей мед только что получил медаль на выставке и пользовался большой популярностью у капитанов зарождающегося частного бизнеса. Вместе со мной в кабине тряслись оператор с камерой, звукорежиссер со своими объемными кофрами, двое осветителей, втащивших внутрь вдобавок к операторскому штативу длинные металлические стойки для ламп. Всего вместе со мной, посчитал я, пять человек. И я был главой этой бригады. Вместо меня к пчеловоду должен был ехать штатный корреспондент, - Конёв быстро переоформил все бумаги, вписал в наряд мою фамилию, подмахнул у начальства, и вот я, прибалдевший от всего происшедшего, оказался в этом поставленном на колеса металлическом корыте, водитель оглянулся на меня: "Поехали?" - и я, усиленно стараясь придать выражению своего лица необходимую важность, кивнул: "Конечно".

Один из осветителей был осветительницей. Мне кажется, выражение "запомнил на всю жизнь" как нельзя лучше передает то мое впечатление от нее, которое я вынес из этой поездки.

- А вы стажер, да? - залихватски произнесла она, едва мы тронулись.

- Ну да... почему стажер? - продолжая держать на лице выражение значительности, не проговорил, а скорее, выдавил я из себя.

- А молодой потому что! - воскликнула осветительница.

Ей было, видимо, лет тридцать пять, такая крепкотелая, тугосбитая баба с крепкотугим говорком - из тех, которые всегда твердо знают, что хотят, и так же твердо убеждены: чего они хотят - то должно быть их и по их.

На этот раз от выжимания штанги по нахождению ответа меня избавил звукорежиссер.

- А теперь корреспонденты все молодые, - сказал он вместо меня. - Вон мы вчера репортаж с биржи делали - какая девчушка была! На журфаке в МГУ учитесь? - обратился он ко мне.

- Ну... вообще... если быть точным... - замычал я.

- Третий курс, наверное, да? - будто уличая меня в неблаговидном поступке, но по сердечной доброте готовая простить за него, спросила осветительница.

И снова мне помог звукорежиссер.

- А если и первый? - опередив меня, вопросил он. - Сейчас молодые, они вон какие! Не нам чета в их возрасте.

Он был уже весьма пожилой, и в его отношении ко мне - я это сразу так и почувствовал - сквозило отцовское чувство. Правда, с оттенком превосходства. Уязвленного превосходства - вот как. Словно бы под моим началом оказался сам Зевс, болезненно раненный утратой своего абсолютного верховного положения. Я потом обратил внимание: звукорежиссерами почему-то работали исключительно пожилые. Не знаю, поэтому или нет, но с ними работать было легче всего. С осветителями, с теми все время приходилось бороться. Они никогда не могли выставить свет так, как тебе требовалось. Этим они напоминали видеоинженеров. У тех тоже на все имелось свое мнение, и, когда монтировал, чтобы получить желаемый результат, нужно было наораться с ними до посинения.

- Я после армии, - сумел я, наконец, собравшись с духом, ответить осветительнице.

Признаться ей, что никакой не стажер, нигде не учусь и вообще с улицы, я не мог.

Однако же странным образом моя нелепая фраза об армии оказала на осветительницу поистине магическое действие.

- А, после армии! - удовлетворенно проговорила она.

По-видимому, армия в ее сознании была такими университетами, что они вполне заменяли все прочие, давая право на занятие любым видом человеческой деятельности.

Оператор, с бережно поставленной на колени камерой, сидел курил, выдыхая дым в приоткрытое окно, и не вмешивался в разговор. Это был узколицый, светловолосый и светлоглазый человек с выражением отстраненной презрительности на лице, - казалось, он знает о людях какую-то такую правду, что у него уже ни к чему на свете нет любопытства. Я на него очень надеялся. Конёв сказал, что он оператор экстракласса, все, что необходимо, снимет сам, будет из чего клеить картинку, а мне главное - позадавать в кадре пчеловоду вопросы и чтобы он что-то намычал на них.

Мычал, впрочем, больше я, чем он. Пчеловод оказался весьма словоохотлив и красноречив, никакой не старый дед, как я почему-то ожидал, лет сорока, хотя и с бородой, лежавшей на груди темно-русой кустарниковой зарослью, он молотил языком без передыху, сыпя такими афоризмами житейской мудрости, что Шопенгауэру впору было бы, восстав из гроба, сжечь свою знаменитую книгу, а вот я, встав перед камерой с микрофоном в руках, чтобы произнести несколько фраз, как мне рекомендовал Конёв, в глаза будущим зрителям, затыкался на каждом слове и, когда отблеялся, почувствовал, что мокр, как мышь, - с головы до пят, а по крестцу течет бурный поток.

Вся бригада получила от пчеловода в подарок по банке меда. Для передачи Конёву тоже была дана банка. "Это, значит, к тому, что он уже получил, ласково похлопывая банку по гладкому круглому боку, сказал пчеловод, когда вручал мне конёвский мед. - Воеводою быть - без меду не жить, так нам отцы наши заповедали".

На обратном пути я не мог позволить себе никаких разговоров. Мне нужно было до возвращения в Останкино обдумать, как выстроить отснятый материал и какой текст произнести. В голове у меня, бесплодно вея песком, расстилалась пустыня Сахара. Тот репортаж о моей бывшей части стоял перед глазами и звучал в ушах - будто снятый, а тут я не представлял ничего: ни видеоряда (словечко, которым я уже успел разжиться), ни будущего текста. Я не понимал, что такого интересного можно сказать об этом пчеловоде. И зачем вообще показывать его по телевизору?

Машина уже въехала в Москву, уже крутилась по вечереющим улицам, а у меня по-прежнему не было ясного представления, что мне делать с моим пчеловодом. Я запаниковал. Мой первый блин грозил оказаться последним.

Конёв меня ждал.

- О, роскошно! - принял он банку с медом, которую пчеловод передал для него. - Вот попробуем, что у него за мед такой знаменитый.

- А я понял, что он уже давал вам, - сказал я.

- Давал? - недоуменно переспросил Конёв. И закивал: - А, ну да! Но еще не добрался. Не попробовал еще. - Он открыл стол, поставил банку с медом в ящик и, выпрямившись, выставил указательный палец, указывая на кассету с пленкой у меня в руках: - Продумал сюжет, как клеить? Текст по дороге накатал?

Паника, душившая меня, выплеснулась наружу сбивчивой скороговоркой про низкую содержательность, отсутствие интересной информации, невозможность внесения сверхзадачи...

Конёв всхохотнул, взял у меня из рук кассету, обнял за плечи и подтолкнул к выходу из комнаты.

- Какая такая сверхзадача? Откуда этих умностей нахватался? Пойдем монтироваться. Помогу по первому разу. Поделюсь секретами мастерства. Содержательность ему низкая... Ехали - дорогу сняли? Из окна машины?

Я вспомнил: раза два или три, еще по пути к пчеловоду, оператор поднимал с коленей камеру, открывал окно во всю ширь, всаживался глазом в окуляр, что-то щелкало под его рукой, и камера принималась жужжать.

- Да, сняли дорогу, - подтвердил я.

- Ну вот, я же знал, что он снимет, - сказал Конёв. Мы уже вышли из комнаты и быстро шли пустынным, погруженным в мертвый люминесцентный свет бесконечным коридором куда-то в монтажную. - Монтируем, значит, бегущий за окном подмосковный пейзаж, рассказываем, куда едем, как едем. Дом он его снял? Пасеку?

- Снял, - снова подтвердил я.

- Отлично, - одобрил Конёв. - Даем дальше картинки дома, пасеки. Рассказываем о нашем герое. О себе он что-то намычал?

- Еще сколько! - начиная воодушевляться, воскликнул я.

- О чем тогда базар? - ответно воскликнул Конёв, и, надо отметить, это я от него впервые услышал тогда слово "базар" в значении "разговор". Дальше клеим, как он разливается о себе, как водит тебя по пасеке, потом вставляешь собственную личность с микрофоном - чтоб засветиться. И все, хорош, народ в восторге. Народу ведь что нужно? В щелочку заглянуть, чужую жизнь подсмотреть! Вот мы ему и даем подсмотреть.

В монтажной этажом ниже нас ждали. Конёв усадил меня на стул рядом с видеоинженером, стоя за спиной, просмотрел отснятую пленку, бросил видеоинженеру: "Четыре с половиной минуты, десять секунд люфту, не больше, и похлопал меня по плечу: - Встречаемся там же, наверху. Пишешь текст, глянем его - и двигаем озвучиваться. Клей!"

- Ну? - едва за Конёвым закрылась дверь, посмотрел на меня видеоинженер, держа руки перед собой на пульте. - С чего начинаем? С дороги, что ли?

- С дороги, с чего еще, - произнес я бывалым голосом.

Был почти час ночи, когда мы с Конёвым вышли из стеклянного куба Останкино на улицу.

Назавтра в семь утра мы все: я со Стасом, Ульян с Ниной и даже Лека, которая, чтобы успеть в школу, спокойно могла бы подрыхнуть еще полчаса, как штык, торчали перед телевизором. Телевизор у Нины с Ульяном стоял на кухне - как месте общего пользования, - можно было бы подавать на стол, готовить завтрак, но вместо этого все расселись на стульях и мертво вросли в них. Конёв на пару с ведущей-женщиной объявляли сюжеты, комментировали их, делали подводки (я оснастился уже и таким термином), сюжет следовал за сюжетом, а мой пчеловод все стоял где-то на запасном пути. "Ну так что? Где ты? Когда тебя? Точно это сегодня должно быть?" - находили нужным время от времени, томясь нетерпением, спросить меня то Ульян, то Нина, то Стас. И больше всех исходила нетерпением Лека: "Дядь Сань, ну когда? А может так быть, что совсем не дадут?".

Мой голос зазвучал из динамиков, а на экране побежал подмосковный пейзаж, снятый из окна машины моим оператором, без всякой подводки - вдруг, сразу после предыдущего сюжета. Я себя не узнал, я и понятия не имел, что у меня такой голос, я увидел кадры пейзажа, удивился - как похожи на мои, но Стас, двинув меня под ребра локтем, завопил с удивлением, тыча пальцем в телевизор:

- Так это же ты!

Похоже, до этого мига он все же не верил в мой рассказ о вчерашнем дне.

- Тихо! Не мешай! Молчи! - жарко набросились на него Ульян с Ниной.

- Не мешай! - страстно подала свой голос и Лека.

Я сидел, смотрел, как то, что вчера было бесформенной, текучей жизнью, сегодня, вправленное в рамку экрана, представало сюжетом, и теперь, подобно Стасу минуту назад, в то, что происходящее - реальность, не верил уже я сам.

Я не верил - и однако же это было реальностью. Самой подлинной, реальнее не бывает. Задуманное осуществилось, желание мое облеклось в плоть.

Произнесенная моим голосом, с экрана прозвучала моя фамилия, фамилия оператора, кадр со мной, держащим микрофон перед губами, исчез, заместясь кадром с Конёвым и его напарницей-ведущей, и меня сорвало с места, я вылетел на середину кухни, подпрыгнул, выбросив над собой руки, а потом бросил руки на пол, с маху встал в стойку и пошел на руках в коридор.

Я прошел на руках до самого конца коридора, до запертой на щеколду двери ванной, общей с другой квартирой. Постоял около нее, упираясь ногами в притолочный плинтус и, обессиленный, опустил ноги.

Стас, Ульян, Нина, Лека - все толклись передо мной. Я встал на ноги - и на меня обрушился их четырехголосый шквал поздравлений. В котором самым внятным был звенящий голос Леки.

- Дядь Сань, я вас люблю! Дядь Сань, я вас люблю! - кричала она.

Потом я различил голос Стаса. Он вопил:

- Ништяк, пацан! Заломил Москву! Так с ней! И сыты будем, и пьяны, и нос в табаке!

- Будем! Еще как! - с куражливой победностью, в тон ему отозвался я. Дадим Москве шороху!

Надо признаться, я не люблю, когда из меня вдруг вымахивает такой кичливый болван. Все же в любом буйстве, в том числе и счастливом, есть нечто, что унижает человека. Во всяком случае, не возвышает его.

Но тогда, наверное, было не в моих силах - сдержаться. Черт побери, все же это произошло впервые в моей жизни - мое явление с экрана.

Глава третья

К середине осени, к поре, когда ветра вычесали пожелтевшую гриву могучего лесопарка под окнами телецентра до черной паутинной голизны, я снял еще пять или шесть сюжетов, из которых не пошел в эфир только один, стал на канале своим, и в кармане у меня, в середке паспорта, лежал полугодовой пропуск, позволявший проходить в здание центра в любое время дня и ночи. Правда, я был внештатником, без всякой зарплаты, один гонорар, но это меня нисколько не волновало; в конце концов не все сразу, а кроме того, мое неофициальное положение получше всякого стража охраняло мою свободу: я был волен над своим временем, никаких обязательств перед начальством по пустому отбыванию положенных рабочих часов. "Попасись пока на длинной привязи, обсуждая со мной мое будущее, сказал Конёв. - Время сейчас, видишь, какое. Сейчас никого не берут, наоборот, всех увольняют. Начальство тебя отметило, держит на прицеле, видит, что ты тянешь. Работай, оглядывайся - и все утрамбуется".

Осень, я помню, стояла холодная, но сухая, и это меня очень радовало: можно было обходиться без зонта. Зонта у меня не имелось, а купить зонт - не имелось денег.

С деньгами вообще было скверно. Гонорары оказались тощи, как подаяние скупого. В буфете Стакана, когда возникала нужда пойти туда с кем-нибудь почесать языки, убить полчаса-другие, пока начальство в своих высоких кабинетах решает судьбу твоего творения, я мог позволить себе только двести пятьдесят граммов кофейной бурды в граненом стакане. Другие ели, ругали скверно приготовленную еду, я неторопливо тянул свою бурду, стоически делая вид, будто сыт.

На самом деле есть хотелось страшно, хуже, чем в армии в первые месяцы. Все время, без конца. Хотелось мяса, мяса, мяса, а приходилось мять хлеб, хлеб, хлеб.

Тогда же, в середине осени, я начал подрабатывать у Стаса в киоске. Стас, подождав-подождав помощи от двоюродного брата, устроил свою судьбу сам: пошел по новоарбатским киоскам, во множестве выросшим за этот год на его просторах, прибиваться к купеческому сословию, в каком-то, затребовав у него паспорт, изучив, выписав все данные, Стаса тут же усадили за оконце - и понеслась его гражданская жизнь вперед уготованным ей путем.

Деньги у него завелись с первого же дня, как он сел за окошечко, на них мы и мяли наш хлеб, но сколько же я мог кормиться за его счет? Стас, начав с намеков, потом и прямо объявил, что мог бы составить мне протекцию к себе в киоск, и, потянув некоторое время, я вынужден был принять его предложение.

Я в основном сидел за окошечком ночью, чтобы днем хоть на час-другой да заскочить в Стакан, понюхать, как учил Конёв, воздух - чем пахнет, но чаще дело часом-другим не ограничивалось, особенно если нужно было готовить съемку, а то и сюжет к выпуску в эфир, и я, только возникала такая возможность, тотчас засыпал, даже и стоя, словно лошадь, - в метро, в троллейбусе. Деньги, однако, завелись и у меня, я теперь не нахлебничал, отстегивал в наш бюджет сколько надо, и смог позволить к кофею в буфете пирожок, а то и два. О, в эту осень я понял, что такое деньги. Этот будто бы эквивалент товара. Какой, к черту, эквивалент! Основание цивилизации! Альфа и омега существования. Краеугольный камень всей жизни. И как просто ковать деньгу, когда имеешь дело с непосредственным обменом товара на этот краеугольный камень. Бутылку воды хозяин киоска поставил тебе продавать за двадцатку. Но что мешает затребовать за нее - да в ночное-то время - весь четвертак?

Стаса такое устраивало, ему это даже понравилось, вызывало азарт. Он уже не вспоминал о своем намерении быть радиомонтажником. Он втягивался в бизнес держателя киоска все глубже, и я видел - это ему ничуть не в тягость. Держатель киоска уже привлекал Стаса к оптовым закупкам для всех своих точек, которых у него было целый десяток, к участию в переговорах с поставщиками, улаживанию конфликтов, что постоянно возникали у него с некими казаками, с которыми держатель состоял в каких-то особых партнерских отношениях.

Стас пытался втянуть в эти дела и меня, - я отбился. Что бы я ни понял про фундамент цивилизации, купеческое дело было мне чуждо.

В буфете Стакана, еще когда я не мог позволить себе пирожка, в один прекрасный день в очереди у стойки мой глаз выловил знакомое лицо. Девушка стояла в самом конце очереди, еще двигаться и двигаться, в нетерпении постукивала по полу туфелькой и, внутренне негодуя (что так и было оттиснуто в выражении ее глаз), чтобы не видеть раздражавшей очереди впереди, незряче глядела в сторону зала, взяв себя одной рукой за локоть другой, которая, с зажатым в ней кошельком, в противоречие с выражением глаз, мило и трогательно была опущена вдоль бедра. Девушка стояла так и стояла, лицом к залу, вся открытая моему взгляду, - узнавай, припоминай, кто такая, но понять, откуда мне знакомо ее лицо, я не мог. Кого я знал в Москве, кроме тех, с кем познакомился уже здесь, в Стакане? А их мне не нужно было узнавать, я их просто знал, и все.

Потом случилось, что мы прошли с ней навстречу друг другу по коридору. Теперь я узнал ее еще издали, не видя лица, - по фигуре.

Следующая наша встреча произошла в лифте. Я вскочил в готовую к отправке кабину, уже набитую до отказа народом, обтоптался на своем пятачке и тут почувствовал устремленный на себя взгляд. Это была она. Стояла в противоположном углу лифта и бесцеремонно разглядывала меня - как до того при встрече в коридоре разглядывал ее я.

И наконец мы оказались все в той же буфетной очереди рядом. Я стоял в самом ее конце, спиной к залу, разглядывая витрину, кто-то подошел, обосновался за мной, я посмотрел: кто? - и увидел, что это она.

- По-моему, мы с вами где-то встречались, - сказал я.

- Да? - Она прыснула. Не засмеялась, а именно прыснула - словно внутри ее так и бросило в хохот, но она изо всех сил пыталась сдержаться. Несомненно встречались. По-моему, в этих же стенах, только в иных обстоятельствах.

Она договаривала - я уже знал, кто она. Я даже знал ее имя. Она прыснула - и тут же я увидел ее не только в других обстоятельствах, но и в других стенах. Она выпорхнула к нам со Стасом из глубины квартиры легким цветным мотыльком, "Ира!" - шагнул к ней Стас, она вгляделась в него и, ойкнув, прыснула: "Вы в самом деле? И с другом!".

Было мгновение - я хотел открыться ей, где и в каких обстоятельствах мы встречались, но вовремя прикусил язык. Что говорить, события того вечера жгли меня горячим чувством униженности, откройся я ей - и те события тотчас бы встали между нами непреодолимой Китайской стеной. Униженному в наследство от столкновения достается слякоть ненависти, унизившему - холод презрения. Соединение их может дать только гремучую смесь. Не открываясь ей, я наглухо замуровывал свое унижение, уничтожал его, как уничтожал и ее презрение, мы становились с ней квиты, я поднимался с ней вровень, - и там уже дальше всему должен был пойти новый отсчет и счет.

- Надо же как-то затеять разговор, - сказал я в ответ на ее самоуверенное, но ошибочное замечание о месте нашей предыдущей встречи.

- Неоригинально, - парировала она.

- Зато наверняка. Люблю, чтобы наверняка.

- Как это пресно.

- Тем не менее. Люблю, - подтвердил я.

Что напрочь не соответствовало истине. Уж чего-чего, а вот этого любви к "наверняка" - за мной никогда не водилось. Вернее было бы сказать, что наоборот.

- Наверняка - удел посредственностей, - сказала Ира.

- Или гениев, - сказал я. - У нас, знаете, недостает времени размениваться на ошибки.

- Вы себя считаете гением? - вновь слегка прыснув, спросила Ира.

- Ни в коем случае, - заверил я. - Мнение друзей, знакомых и прочих окружающих.

Тут я тоже согрешил против истины. Если я и не считал себя гением, то уж кем-то сродни ему - это точно.

Так мы стояли, мололи языками - и вдруг оказались уже перед буфетчицей.

Этот наш разговор происходил в то время, когда я стал позволять себе к стакану кофейной бурды пирожок-другой. Поэтому, очутившись перед буфетчицей, я решил завершить клееж фигурой высшего пилотажа.

- Что мадемуазель собирается вкушать? - с небрежностью человека, чьи карманы трещат от банкнот, спросил я. При этом почти не сомневаясь, что она откажется.

Но она согласилась! Похоже, если бы я не предложил заплатить за нее, она была бы обескуражена и оскорблена.

Ира взяла полный обед: салат, лангет и даже пирожное к чаю, - так что я опустошил свой кошелек на неделю вперед.

Мой спутник, с которым мы собирались обсудить за кофе кое-какие проблемы (вернее, это собирался я, а он не имел и понятия), молча, не произнеся ни слова, присутствовал рядом с нами - и пока мы стояли у стойки, и пока сидели за столом, и шли затем к лифтам, чтобы выйти наружу уже каждый на своем этаже. Он разомкнул рот, только когда мы остались с ним вдвоем.

- Имеешь представление, кого клеил?

Это был тот самый оператор, с которым я выезжал на свою первую съемку. Подобно мне его звали простым и обыденным именем: Николай. Мы с ним не то чтобы подружились, а сошлись. Я полюбил работать с ним, старался всякий раз заполучить к себе в бригаду, и он натаскивал меня в операторском деле. Я с ним об этом и намеревался потолковать: об операторских фишках, о постановке кадра, о движении камеры (когда я стану снимать клипы, как мне пригодятся его уроки!).

- А что, кого я клеил? - удивился я заданному Николаем вопросу.

- А то ты не знал?

Он назвал фамилию, от которой по мне прошел электрический ток. Отец ее занимал на соседнем канале пост - не Эверест, но крыша мира Памир - это точно. Я невольно присвистнул:

- Этого только не хватало!

На лице Николая играло его обычное снисходительное выражение обладания тайным знанием.

- Дорого тебе обойдется поволочиться. Пошурует у тебя по карманам - все высвистит. Гляди! Ты, правда, человек денежный...

- Я?! - Это у меня вырвалось уже не с удивлением, а чистой воды изумлением. Интересную я имел репутацию.

- А разве нет? - проговорил Николай. - Неужели Конёв тебе не откалывает?

Меня словно подсекло, я остановился. Как бы некое понимание шевельнулось внутри меня. Как бы я что-то знал втайне от самого себя о Конёве, догадывался - и не мог догадаться до конца.

- За что он мне откалывает? - спросил я.

- За джинсy, за что-что, - сказал Николай. - Не валяй дурака-то. Будто не знаешь, что это такое.

Действительно. Я знал. Он договаривал - я уже знал. Вернее, я понял. Тот сюжет с пчеловодом - он, например, был откровенной джинсой. Иначе говоря, оплаченным. И вот еще тот сюжет, мгновенно высчитал я. И вот тот, и тот... Да почти все, которые я снимал по его наводке!

- Почему он мне должен откалывать? - произнес я, отчетливо видя ответ, который должен сейчас воспоследовать.

Он и прозвучал:

- Так ты что же, за просто так, что ли, на него горбишься?

О, каким стыдом обуяло меня! О, как была уязвлена моя гордость. Мало того, что я снимал для Конёва джинсy - и все это вокруг видели, - так я еще и был лох лохом!

- За просто так, - сказал я, трогаясь с места.

- Вот так, да? - протянул Николай, ступая за мной. Я чувствовал, он мне поверил. - Ну, ты зеленый совсем. Не учила вас, что ли, армия жизни?

- Армия учит родину любить, - сказал я.

Конёв сидел на своем месте за столом и долбил на машинке. По-другому о способе его работы на этом отмершем ныне орудии журналистского труда было и не сказать. Он нависал над машинкой всей глыбой своего тела и, выставив вниз два пальца, колотил ими по клавиатуре с такой силой, словно каждым ударом забивал гвоздь.

- Бронь! - позвал я, становясь над ним с другой стороны стола. Он так просил называть себя: "Бронь". Ну, если еще "Броня". "Слава" его не устраивало.

Погоди, погоди, потряс он руками, вскинув их в воздух.

Сложным зигзагом я молча прошелся по комнате и остановился у окна. День стоял пасмурный, мглистый, парк за дорогой внизу тонул в сизой холодной хмари, - зима уже перетаптывалась у порога и ждала момента ворваться. За что Пушкин любил осень? "Люблю я пышное природы увяданье..." Вид парка, утонувшего в холодной предзимней мгле, напомнил мне о предстоящем ночном сидении в будке киоска, климат которого становился день ото дня все суровей. Черт побери, для этого я искал себе свободы, чтобы наваривать жалкие дензнаки, морозя зад в этой коробке из фанеры и пластика!..

Конёв вбил последний гвоздь, выдернул, прострекотав зубчаткой, лист с напечатанным текстом из валиков, положил на стол и прихлопнул по нему ладонью:

- Ну? Все! Готов к труду и обороне. Какие вопросы, граф?

Язык у меня окосноязычел - будто русский был для меня иностранным.

Конёв слушал, слушал мое косноязычие, его сложенные подковкой губы загибались в улыбке все выше, выше, и наконец, с этой улыбкой, он закивал головой - подобно китайскому болванчику:

- А я-то все думал, как долго придется ждать. Когда, думал, когда? Обижаешься, что я не сам эту тему поднял? Не обижайся, нечего обижаться. У Булгакова, как там у него сказано: не просите у сильных мира сего, сами придут и дадут? Это он не прав. Кто не просит, тому незачем и давать. Не просит - значит, ему не нужно.

- Нет, ну я же, как осел! - вырвалось у меня. - Как лох последний перед всеми!

Надо сказать - я и сейчас отчетливо это помню, - меньше всего, произнося те слова, я имел в виду собственно деньги. Что я имел в виду - так это стыд, который мне пришлось испытать, слушая Николая.

Конёв между тем все улыбался и все качал, качал головой - будто и в самом деле китайский болванчик.

- Как лох! - вставлял он вслед мне в мою речь. - Как лох! Конечно!

Потом он изогнулся на стуле, полез рукой в брючный карман и вытащил оттуда бумажник. Раскрыл его, послюнявил пальцы и, запустив их внутрь, вынырнул наружу с бледно-зеленой незнакомой банкнотой.

- Держи, - протянул он мне через стол банкноту. - За прошлое, будем считать, в расчете. За будущее - в будущем.

Я ступил к столу и взял деньги. Унижение, которое я испытал в тот момент, будет, наверно, помниться мне до смертного одра. Получать деньги в окошечке кассы и вот так, из брючного кармана - о, это совершенно разные вещи! Если б еще из кармана пиджака, а не из брючного. Из его теснины, изогнувшись, выпятив бугром открывшуюся дорожку "молнии"...

Однако же я взял банкноту и, взяв, посмотрел ее достоинство. Это были сто американских долларов. Огромные деньги в ту пору. Живя так, как жил, я мог свободно прожить на них четыре месяца - всю зиму до самой весны. А уж три - без разговору.

- Паши! - сказал Конёв, пряча бумажник в карман и возвращая телу на стуле вертикальное положение. - Будешь пахать, без бабла не останешься. Только с головой пахать надо! Я за тебя сюжетов не нарою. Мои сюжеты - это мои. Сам оглядывайся! Оттачивай глаз! Дядя клиентов за тебя не окучит.

Слушая его, я поймал себя на том, что мысленно уже трачу полученные деньги. Пиджачок вместо своего дореволюционного, черные джинсы, китайская пуховая куртка на зиму - в общем, чтобы не было стыдно предстать перед такой девушкой, как Ира. Да и перед другими тоже. Что говорить, после той нашей неуспешной попытки со Стасом взять крепость московских красавиц кавалерийским наскоком мы с ним крепко завяли. А между тем мы ведь не давали обета монашества.

- А замечательное, между прочим, времечко! - неожиданно, без всякой связи с предыдущими своими словами, проговорил Конёв. - Переворачивание пласта! В России время от времени обязательно происходит переворачивание пласта. Те, что наверху, - вниз, а те, что внизу, - вверх. Такую свечу можно сделать - ни в какое другое время не сделаешь.

- Но когда пласт переворачивается, не все, что внизу, наверх попадет, не очень понимая, что имеет в виду Конёв, а просто представляя себе, как копаешь осенью огород и кладешь землю вниз дерном, сказал я. - Только ведь до определенной глубины. А и с лопаты летит. Можно снизу да вниз и попасть. Так внизу и остаться.

- А вот не останься! - выставляя вверх указательный палец, вскричал Конёв. - Не попади и не останься! А попал - сам виноват!

* * *

Спустя две недели, в чужом длинном халате бордового атласа на голых плечах, подпоясанный вязанным из шелкового шнура бордовым же кушаком с кистями, я сидел на просторной, нашпигованной всеми мыслимыми электрическими агрегатами светлой кухне знакомой квартиры, дальше порога которой в прошлое свое посещение не сумел двинуться, и пил из невесомой чашки тончайшего фарфора бешено крепкий и бешено ароматный кофе, сваренный кофеварочной машиной.

Я был в чужом халате, в чужой квартире и кофе пил тоже не с той, с которой провел ночь в сплетенье рук, сплетенье ног, а с ее сестрой, смотревшей на меня сейчас с острой и жаркой настороженной подозрительностью.

- Мне кажется, мы с тобой где-то пересекались, - сказала она, глядя поверх поднесенной к лицу чашки, которую одной рукой держала за ручку, а другой, большим пальцем, подпирала за ободок дна, оттопыривая при этом мизинец и слегка пошевеливая им. - Откуда-то мне знакомо твое лицо.

- Почему нет, - с невозмутимым видом согласился я. - Смотрим, наверное, ящик.

- Да? Вот так? - произнесла она. - Странно. Мне этот ящик - как семейные предания. Раз в месяц смотрю, по заказу.

- Тем не менее, - с прежней невозмутимостью проговорил я.

Та, с которой мы сплетались, спала, отдавшись объятиям Морфея с полнотой, с какою не отдавалась мне, меня же сей господин категорически отверг, рассвет за окном грозился перейти в день, я ворочался, ворочался и наконец встал, облекся в атлас, выданный мне в пользование еще посреди ночи, и в надежде повысить в организме уровень инсулина, чтобы он сыграл роль снотворного, устремил себя на кухню в поисках съестного.

Вот тут-то, когда я занимался исследованием кухни, в замке входной двери и объявил о себе ключ. Скрываться в комнате, из которой я только что вышел, было бессмысленно - я бы не успел.

А, сказал я себе, кто бы там ни был. Пусть и предки с дачи. Я сюда не в окно влез, и халат из гардероба тоже не сам вытаскивал.

Это оказалась Ирина сестра. Та самая, что открыла тогда нам со Стасом дверь.

- О! У нас гости! - ошеломленно произнесла Ирина сестра, пройдя на свет к кухне и замирая на пороге.

Я развел руками:

- Пардон, что не во фраке. Вы так неожиданно. Александр.

- Я неожиданно?! - не представляясь мне в ответ, воскликнула она. - Я к себе домой! По-моему, это кто-то другой неожиданно!

- Да, вот не спится, - сказал я. - Ищу, чего бы пожевать.

- Ну, и ищи дальше, - ответствовала Ирина сестра. - Я себе буду кофе варить. Кофе могу предложить.

Понятное дело, кофе входил в противоречие с моими планами касательно инсулина, но отказываться от предложения, будучи в некотором роде все-таки действительно гостем, было бы, подумалось мне, не слишком красиво. Я перекроил планы, и кофеварочная зверюга выхрипела порцию горькой бодрости и на меня.

- Так это ты тот самый, который к ней в буфете подкатил? - продолжила между тем разговор Ирина сестра.

- Наверное, - сказал я. - В буфете было дело.

- Ну, ты ее потом прессовал! Очень ее хотелось, да?

- Не без того.

- Добился своего, да? Получил что хотел?

Я усмехнулся и, поднеся чашку с кофе к губам, занял кофеем рот. Надо сказать, она меня смущала. Не столько своей осведомленностью о наших отношениях с ее сестрой в продолжение этих двух недель, сколько тем, с какой прямотой о них говорила.

- Люблю, когда мужчины хотят, - не дождавшись от меня ответа, произнесла она. - Когда мужчина хочет... о, потом получается самый смак, пальчики оближешь. А почему мужчины бывают иногда, как вяленые, скажи?

Я почувствовал, что начинаю злиться. Конечно, она угощала мою особу кофе, да еще таким оглушительным. Но это не могло быть основанием к принуждению меня заняться вместе с ней словесным стриптизом.

- Что, - сказал я, - облом? Там, где была. Не получила, чего хотела?

Она вся внутренне замерла. Я это въявь ощутил по ее переставшему играть оттопыренному мизинцу. Глаза у нее сузились. И в это мгновение она мне напомнила Иру. Когда я впервые увидел Иру в буфете Стакана: стояла, невидяще глядя перед собой, негодуя на неизбежность бессмысленной траты времени в очереди, одна рука была покойно опущена вдоль бедра, другой она держала ее за локоть, и эта трогательная кротость позы ослепляюще диссонировала с выражением лица. Они были сестры, несомненно.

Потом мизинец снова пришел в движение.

- Ты только не думай, что ты для нее что-то значишь, - выдала мне Ирина сестра. - У нее таких - вагон и маленькая тележка. Это не имеет никакого значения, что она дала тебе. Сколько дала - столько и получила. Хорошо дала?

Если бы она не была Ириной сестрой, если бы я не сидел в их доме, я бы без всяких усилий послал ее так далеко, как она того заслуживала. Но в том положении, в котором находился, я не чувствовал себя вправе посылать ее куда бы то ни было.

- А ты мне тоже дай, я сравню, - только и сказал я.

- А хочешь, да? - спросила она.

- Жажду.

- А силенок хватит?

- Смотри, чтобы тебя хватило.

Мизинец ее встрепетал, и рука, которой Ирина сестра поддерживала чашку за ободок донца, отделилась от него. Она поднялась со своего места и, не отрывая от меня взгляда, двинулась вокруг стола ко мне. Глаза ее были сужены, но теперь в них стояло совсем иное выражение, чем минуту назад, никакого негодования - это уж точно.

И все же во мне не было полного понимания ее намерений, пока ее свободная от чашки рука не скользнула стремительно ко мне под халат, - и я ощутил своего беззащитного соловья, прощелкавшего и просвиставшего всю ночь, в плотном и тесном обхвате ее пальцев.

- А что же она, не все у тебя взяла? - оседая голосом, проговорила Ирина сестра. - Оставила, да? Что же она так?

О, как я противу того, что сказал, хотел, чтобы во мне ничего не осталось. Чтобы я не смог ответить на ее вопрошение. Но вместо этого мой соловей стремительно набирал высоту, возгонял себя выше и выше к солнцу, в слепящее раскаленное сияние.

Кто бы на моем месте сумел отказать женщине, которая горит вожделением, пусть оно и разожженно не тобой?

Я обнаружил, что моя рука уже мнет ее ягодицу.

- Пойдем, - позвала она, вслепую ставя чашку с кофе на стол.

И повлекла меня с кухни, ведя за собой, словно на поводу.

В этой квартире было достаточно комнат, чтобы материализовать действием глагол "спать" в любых смыслах, не мешая друг другу.

Кофточка, блузка, "молния", пуговицы, юбка, крючки, скользкая паутина колготок - все было содрано, расстегнуто, брошено на пол, сейчас сравнишь, сейчас сравнишь, жег мне ухо влажный горячий шепот, и вот я, весь еще в Ирином мыле, окунулся в пену новой купальни.

Чтобы вынырнуть оттуда лишь час спустя.

Ира за прошедший час могла проснуться, пойти искать меня, - этого не произошло.

Я переуступил ее сестру все тому же Морфею и все в том же халате бордового атласа выволок себя в холл. Горевший здесь свет напоминал о моменте, когда во входной двери объявился ключ и она растворилась. Я подтащил себя к большому, в старинной коричневой раме зеркалу и вгляделся в свое лицо. Что, я не увидел на своем лице никакой радости жизни. Наоборот, это было лицо человека, основательно влипшего в историю. Очень поганую историю.

Я погасил свет и медленно, поймав себя на том, что стараюсь еще и бесшумно, прошел к комнате, в которой провел ночь. Петли молчали, как партизаны на допросе у немцев, дверь открылась без звука. Ира спала на краю кровати, выставив из-под одеяла ногу и отбросив в сторону руку. Она как бы ждала меня, оставляя мне на кровати место и распахнувшись для объятия.

По-прежнему стараясь не производить ни малейшего шума, я собрал свою раскиданную по комнате одежду, и партизанская дверь выпустила меня обратно в холл. На кухне я взял со стола свою чашку и одним махом влил в себя весь оставшийся в ней кофе. Рядом стояла еще одна чашка - Ириной сестры. Я взял и ее, покрутил в руке, прошел к раковине и выплеснул содержимое чашки туда. Много бы я сейчас дал, чтобы изъять из своей жизни этот последний час. Обладание одной сестрой стоило мне двух недель непрерывной осады - с билетами в консерваторию, в театр и всякие мелкие забегаловки, а как результат - похеренной до неизвестных времен мечты об отставке с поста ночного купца в киоске; обладание второй сестрой отняло у меня восторг покорения первой.

На улице, когда я спустился во двор, был уже не рассвет, а настоящее утро. И - чего я не знал, не выглядывая в окно, - лежал на земле первый снег. Плотной, хрустящей под ногой порошей - такой невинно белой, что мне показалось, сейчас у меня заломит зубы.

Я крутил по арбатским улочкам, выбираясь к своему пристанищу в бывшем борделе при гостинице "Прага" - и скверно же мне было! Хоть расколи себе башку о фонарный столб. Я нагибался, нагребал с асфальта полную пригоршню крупитчатого сухого снега, вылепливал снежок и кидал его в этот фонарный столб. Руки замерзли, красно вспухли, а я все нагибался, лепил, кидал, - и все мне было мало, кидал и кидал. Черт побери, но мне даже осталось неизвестным имя этой Ириной сестры!

Глава четвертая

Надо бы уточнить одну вещь. Когда я сказал Ловцу про эту гёрл, на которую он так запал, что Вишневская, Архипова и Кабалье рядом с ней отдыхают, я не то чтобы лгал, я понтярил. Стебался, если точнее. У Ловца текли слюни на подбородок, а я наслаждался его видом. Упивался властью над ним. Вот одно мое слово - и он направляет свои деньги в русло, которое до того было сухим, орошает земли, которые прежде не плодоносили.

А лгать ради выгоды, ради сохранения лица, чтобы избежать неприятностей, - лгать так я совершенно не приспособлен. Той ранней зимой незадолго до наступления 1993 года я убедился в этом лишний раз.

- О, очень кстати! Очень кстати! - замахала мне рукой секретарша руководителя программы, когда я заглянул в приемную. - Тебя Терентьев разыскивал! Просил, как ты появишься, - к нему.

- К Терентьеву? - переступая порог, удивился я.

Терентьев и был начальником секретарши, руководителем программы. За все время, что толокся в Стакане, я видел его три или четыре раза, и то мельком, на ходу.

- К Терентьеву, к Терентьеву, - подтвердила секретарша.

В груди у меня заныло от приятного возбуждения. Что ж, когда-то это должно было случиться. Рано или поздно Терентьев просто обязан был заинтересоваться мной. Уж что-что, а сложа руки я не сидел. Я пахал, я рыл как какой-нибудь трактор или экскаватор.

Мне пришлось ждать в приемной после того, как секретарша сообщила Терентьеву по внутренней связи, что я тут, в готовности, не более двух минут. Дверь терентьевского кабинета распахнулась, оттуда, вся пылая, выскочила одна из выпускающих редакторш, налетела на меня, отскочила, постояла, таращась на меня в недоумении, и хлопнула себя по лбу:

- А, да! Просил тебя зайти. Заходи.

Сказать откровенно, такой ее вид мне не понравился. Там, в груди, где ныло от приятного возбуждения, я ощутил укол тревоги. А почему, собственно, Терентьев должен был призвать меня для беседы, содержание которой обещало мне праздник?

Он сидел в кресле за столом у дальней стены и, пока я двигался к нему вдоль стола для совещаний, смотрел на меня тусклым, как запорошенное пылью зеркало, ничего не выражающим взглядом. А вид у него был - будто он держит на плечах пирамиду Хеопса, изнемог под ее тяжестью - и не может сбросить. Я знал, что Терентьеву сорок с небольшим, но мне тогда, когда шел вдоль стола, показалось - ему не меньше, чем Мафусаилу на закате дней.

- Здравствуйте, - сказал я, останавливаясь у его стола, - с видом самой неудержимой радости предстать пред его очами.

Он не ответил мне. Только слегка шевельнул головой сверху вниз и издал звук, означавший, должно быть, подтверждение, что слышал мое приветствие. И тут мне стало бесповоротно ясно, что ничего хорошего ждать от встречи не приходится.

- Садитесь, - по прошествии, пожалуй, целой минуты шевельнул Терентьев бровями, указывая мне на стул около стола для совещаний.

Я ощутил в себе веселую легкость пузырька углекислого газа, вскипающего в откупоренном шампанском. Так у меня всегда бывало в виду грозящей опасности.

- Сажусь! - вместо положенного "Благодарю" с бравостью сказал я, выдергивая забитый под столешницу стул и, скрежеща ножками, устраиваясь на нем.

Лицо Терентьева исполнилось живого чувства. Я с удовольствием видел, что производимый мной скрежет доставляет ему страдание. Наконец я затих, и он, по второму разу выдержав долгую паузу, спросил:

- Как вы у нас вообще оказались?

- Как? - переспросил я. - Ну как... Пришел, снял сюжет. Про пчеловода. Потом другой. Потом третий.

- Как это "пришли"?! - Терентьев повысил голос. - К кому? Кто вас привел?

- Никто меня не приводил, - сказал я. - Сам пришел.

- Кто вас в программу привел! - Терентьев выделил голосом "в программу". - Кто вам камеру доверил? Кто вас в эфир выдал?

Делать было нечего, приходилось раскалываться.

- Первый - Конёв, - ответил я, постаравшись все же формой ответа поставить Конёва в ряд с другими.

В пыльных глазах Терентьева словно бы провели влажной тряпкой - они заблестели.

- А что вы закончили? Или еще учитесь?

- Я после армии. Демобилизовался недавно, - сказал я.

- При чем здесь армия? - в голосе Терентьева прозвучало возмущение. Армия - это не диплом.

Мне не оставалось ничего другого, как сделать вид, будто я не понял его:

- Долг родине - святое дело.

- Армия - это не диплом! - повторил Терентьев.

Я решил если не перехватить у него инициативу - чего я, конечно, не мог никак, - то хотя бы не позволить ему влечь себя по пути, который он наметил, послушной овцой.

- Скажите честно, Андрей Владленович, вас не устраивает моя работа?

Ход был верный, - Терентьев как споткнулся. Впрочем, онемел он лишь на мгновение. Пирамида Хеопса на плечах придавала ему устойчивость. Самонадеянность моя тут же была наказана: Терентьев бросил карандаш, который держал в руках, на стол перед собой и закричал:

- Хватит! Умник выискался! Чем вы у нас тут вообще занимаетесь?

Это он сделал напрасно: я не терплю, когда на меня кричат. Лет после пятнадцати я не позволял этого даже отцу, авторитет которого и сейчас для меня необычайно высок.

- Пашу! - сказал я с вызовом. - Как папа Карло. Без зарплаты. За гонорары.

- Вас кто-нибудь просил об этом? - взвился Терентьев. - Можете не пахать!

Тут он был абсолютно прав. Никто меня не просил. Я этого хотел сам. Но все же я не мог спустить ему горлодранства.

- А вы, когда пришли в Останкино, вас кто-нибудь об этом просил? проговорил я. - Нас в этот мир вызывают - никого не спрашивают. Что тут о телевидении говорить!

Вот теперь я ему поставил подножку. Он смотрел на меня, и я видел: он ничего не понимает. Он на меня орал, а я ему ответно хамил; но он, держа пирамиду Хеопса на плечах, он-то полагал, что имеет право орать на меня, однако чтобы смел ему хамить я?

Терентьев решил пойти в обход. Он поднял карандаш со стола и ткнул им в меня:

- Джинса у тебя идет!

Это был удар под дых. Чего-чего, а подобного я не ожидал. И потому произнес довольно растерянно и, наверно, с совершенно предательским видом:

- Какая джинса?

И он, по этому моему предательскому виду, тоже все понял.

- Такая джинса! - голос его радостно возвысился. - Думаешь, не видно?

- Не знаю, - сказал я. - Если это и джинса, то не моя. Я снимаю, и все.

- А чья? - потянулся он ко мне. Глаза ему так и промыло. - Чья? Конёв тебя привел?

- С Конёвым мы земляки, - постарался я не ответить прямо.

- Понятно! - Терентьев снова бросил карандаш на стол. Но теперь это был не порыв страсти, а знак удовлетворения. Помолчал и спросил: - Деньги тебе Конёв давал?

Смысл его вопроса был абсолютно прозрачен. Он хотел моего свидетельства против Конёва. Идиоту было б понятно, как ответить. Элементарная логика подсказывала сказать "нет". Но я бы чувствовал себя мерзким уродцем, если б унизил себя такой жалкой и мелкой ложью. В конце концов он не спрашивал, за что мне Конёв давал деньги. А я не уточнял у Конёва, что за деньги он мне дает.

- Давал, - сказал я.

Казалось, Терентьев не поверил своим ушам. Он не ожидал такого ответа. Я не ожидал его вопроса о джинсе, а он не ожидал моего ответа о деньгах. Пирамида Хеопса на плечах у Терентьева покачивалась. Глаза у него блестели, словно отдраенные какой-нибудь жидкостью для мытья стекол. Это был совсем живой человек, еще немного - и пирамида рухнет, а он из Мафусаиловых лет вернется в свой возраст.

- И сколько же он тебе дал? - двинулся Терентьев дальше.

- Сто долларов, - сказал я.

- Сколько-сколько? - вырвалось у него.

- Сто долларов, - повторил я.

Терентьев смотрел на меня, молчал, и я видел: он мне не верит.

- Что же всего сто? - спросил он затем.

- Не знаю, - пожал я плечами. Я понял его. И понял причину его неверия. Должно быть, мне полагалось много больше.

- Или это он тебе в долг дал? - Интонация Терентьева была исполнена серной дымящейся подозрительности. - О каких ты долларах говоришь? Ты в долг у него брал?

- Какой долг. Я столько не заколачиваю, чтобы мне занимать.

- И что же он: вот так просто взял и дал?

- Почему. Я попросил.

- Ты попросил, а он тебе - раз и дал! Как земляку!

- А он дал, - подтвердил я.

Молчание, что наступило после этого, обдало меня дыханием сурового векового камня. Пирамида Хеопса нависала надо мной всей своей колоссальной громадой, и Мафусаил со вновь запылившимся взглядом готов был обрушить ее на меня.

Это и произошло.

- Идите отсюда! - разомкнул он губы, одаривая меня возвращением во множественное число. - Вы больше здесь не работаете. Забудьте сюда дорогу.

Что я мог предпринять для своей защиты? Когда на тебя обрушилась пирамида Хеопса, остается лишь со смиренным достоинством принять свою долю. Не со смирением, а со смиренным достоинством, хотел бы подчеркнуть это. Во всяком случае, я поступил именно так.

- Полагаю, Андрей Владленович, вы будете сожалеть о своих словах, сказал я, поднялся и направился под его вековое каменное молчание за спиной к двери.

Надеюсь, у меня не было такого лица, как у той выпускающей редакторши, с которой мы столкнулись у этих самых дверей. По крайней мере, секретарша, взглянув на меня, не произнесла никаких слов сочувствия.

Что было причиной алогичного Мафусаилова гнева, до меня дошло, только когда я оказался в конёвской комнатке с обтюрханными столами и стоял у окна, глядя на обугленный массив лесопарка внизу. Терентьев решил, что я над ним издеваюсь! Он хотел выяснить, отстегивает ли мне Конёв за джинсу, и я признался, что да, отстегивает, но сто долларов, судя по его реакции, было слишком мало, он усомнился в джинсовости этих денег, почему и спросил про долг, а я, вместо того чтобы подтвердить его версию, отверг ее, не дав взамен никакого другого объяснения. Которого я и не мог дать. Но он-то хотел получить его. И сделал вывод: пацан куражится.

Конёв, которого я, не дождавшись его в редакторской комнате, отловил в монтажной, слушая мой рассказ о разговоре с Терентьевым, побагровел, и его скобчатый рот вытянулся едва не в прямую складку. "Обалденел?" - в ярости расширились у него глаза, когда я сказал, что признался Терентьеву в получении денег. Но, дослушав до того места, как Терентьев принялся выяснять, не в долг ли мне ссуживались эти сто баксов, заулыбался, затем всхохотнул и несколько раз звонко ударил себя по ляжкам:

- А фуфло, хмырь советского периода! А хмырь! Туда же, на чужом хребту в рай хочет въехать. Вот хмырь советского периода, вот хмырь!

Это была его обычная приговорка про Терентьева - "хмырь советского периода". Он его за глаза иначе почти и не называл.

- В какой рай он хочет въехать? На чьем хребту? - спросил я.

В остановившемся взгляде Конёва я прочитал острое нежелание объясняться со мной. И сожаление, что все-таки объясниться необходимо.

- А ты ничего не понял? - встречно спросил он.

- Видимо, хотел выяснить, идет через тебя джинса или нет.

Конёв снова всхохотнул.

- Что ему выяснять! Доить он всех нас хочет. Доить! Хмырь советского периода. Сам пальцем пошевелить не желает, а молочко к нему чтоб бежало!

Для меня наконец стало кое-что проясняться.

- Так он хотел, чтобы я на тебя компромат дал? Типа того?

- Типа того.

- А сто баксов, он решил, - это мало, и решил, я морочу ему голову, так?

Конёв истолковал мои слова по-своему.

- Мало - не брал бы. Кто тебя заставлял. Ты же взял? Взял. Значит, в расчете. Ты сам-то хоть кого-то окучил? Что-то я не заметил ничего.

Это была правда - у меня самого ничего с этим делом пока не получалось. После того как Конёв отвалил мне портрет одного из авторов американской Декларации независимости в овале на зеленоватом поле, я изо всех сил пытался найти джинсу, тряс и Ульяна с Ниной - нет ли кого желающих засветиться на экране у них, тряс нашего со Стасом киосочного хозяина, потряс даже несколько финансовых фирм, позвонивши туда и добравшись до весьма важных тузов, но в итоге не натряс ни одного сюжета. Конечно, мне недоставало московских знакомств, но как-то я и не так окучивал - несомненно, я это чувствовал. И уж совсем мне не хотелось, чтобы у Конёва создалось впечатление, будто я остался недоволен суммой, которую он мне отстегнул.

- Ты, Бронь, даешь, - сказал я. - Я разве про себя: "мало"? Я про хмыря советского периода. - Так, "хмырь советского периода", я про Терентьева никогда прежде не говорил, сейчас пришлось. - И видишь же, все нормально. Никаких у него зацепок к тебе. Ничего страшного, что ему про эту сотню...

- Да страшного, если не пугаться, вообще ничего в жизни нет. - Губы у Конёва были изогнуты его обычной скобкой, концы ее твердо смотрели вверх. Клади на все с прибором - и все в жизни будет о'кей. Все страхи от нас самих.

- А что же теперь мне? - спросил я.

- Что же теперь тебе, - эхом откликнулся Конёв. - Что тебе... исчезнуть! Ложиться на дно. Пропуск у тебя на полгода есть? Есть. Все, это главное. Пасись давай сейчас без привязи. По другим каналам, по конторам, которые в Стакане теперь помещения снимают. Там среди них очень денежные фирмочки есть - ты сунь нос. Попасешься так вдалеке, время пройдет - видно будет.

Этой ночью, сидя в танковом пространстве киоска, обставленный, как боезапасом, ящиками с водкой, фруктовой водой, сигаретами и шоколадками "баунти-марс", я торговал - словно ставил на кон собственную судьбу. Я запрашивал за бутылку воды вдвое больше, чем она стоила, загадывая: возьмут, не возьмут? - и ее брали. Я заламывал за бутылку водки чуть ли не три цены покупатель, перетаптываясь с той стороны окошечка, платил сколько было мною запрошено. Если возьмут, все у меня будет удачно, загадывал я, и все брали, все исчезало в танковой амбразуре окошечка, возвращаясь ко мне хрустяще-шуршащим фундаментом цивилизации.

Дня три после визита к Терентьеву я не ездил в Стакан, а, вернувшись из киоска, заваливался спать и спал по десять часов, просыпаясь лишь к вечеру. Короткий декабрьский день смотрел в окно уже сумерками. В приоткрытую дверь из темной дали коридора доносились голоса Нины и Леки, собиравшихся на прогулку. "Не буду я надевать эти рейтузы", - говорила Лека. "Других у тебя нет", - говорила Нина. "Но они в пройме зашитые!" - восклицала Лека. "Других у тебя нет", - повторяла Нина. Она по-прежнему сидела дома и первую половину дня, пока Лека была в школе, ходила по магазинам и готовила еду, а когда Лека возвращалась, становилась при ней гувернанткой.

Я дожидался, когда рейтузы и прочая одежда будут благополучно надеты, дверь за Ниной с Лекой закроется, и тогда поднимался, вылезал из комнаты. Все же, чувствовал я, лучше не мозолить никому из хозяев глаза лишний раз своим видом. Мы со Стасом обитали теперь отдельно друг от друга, перетащив мою кровать туда, где она стояла изначально. Мы теперь виделись чаще в киоске, передавая-принимая друг у друга торговлю, чем здесь, дома.

И дико же мне было влечь себя через весь коридор в другой его конец по пустой квартире, зная, что нигде меня больше не ждут и нигде я не нужен!

Припасы у нас со Стасом тоже теперь были у каждого свои. Я разогревал на сковороде сваренную на неделю в большой алюминиевой кастрюле гречку, приправлял сливочным маслом и напихивался ею до горла. Ко времени, когда трапеза моя была закончена, появлялись с прогулки Нина с Лекой. Я выходил с кухни встречать их, Лека тотчас висла на мне, и мне приходилось подхватывать ее и поднимать на руках.

- Большая девочка, как не стыдно, слезь! - дежурно произносила Нина.

- Для дядь Сани я маленькая, - дежурно же произносила Лека. И спрашивала, беря мое лицо в ладони: - Правда, я маленькая для вас, дядь Сань?

У, с этой девицей ухо нужно было держать востро. Она оправдывала свое необыкновенное имя - Электра, - что-то электрическое в ней было, и довольно высоковольтное.

- Какая ты маленькая, ты большая, - говорил я. - Просто я, как и твой папа, сильный и могу тебя поднять на руки.

- Вот! - поворачивалась у меня на руках к матери Лека.

Я опускал ее на пол, они с Ниной раздевались, и Лека брала меня за руку:

- Дядь Сань, пойдем! Поиграешь мне.

Я взглядывал на Нину.

Нина просяще улыбалась:

- Если ты можешь...

У них дней десять назад в доме появилось фортепьяно. Причем не какое-то там пианино, а рояль. Кабинетный, в половину размера от обычного, но все равно рояль - звук, рождавшийся в его чугунно-деревянной утробе, был насыщен, густ, объемен и плотен. Какие-то знакомые Ульяна уезжали всей семьей на постоянное место жительства в Америку, продали квартиру, мебель, а на рояль покупателя не нашлось. Рояль требовал места, квадратных метров жилой площади. Бросать рояль в проданной квартире, провидя его печальную судьбу быть отправленным на помойку, знакомые Ульяна не захотели, и "Бехштейн" нашел себе приют в одной из пустующих комнат бывшей коммунальной свалки на задах "Праги" - до лучших времен, когда хозяева смогут приехать навестить родину и заняться его осмысленной продажей.

Но ясно было, что лучшие времена - это такой опасливый эвфемизм, всего лишь неполный синоним "навсегда", и Лека так сразу это и схватила, стала считать рояль своим, натащила в оживленную черным бегемотом ободранную комнату стульев, прикатила выпрошенный у Нины раскладной журнальный стол на колесиках, накидала на него кучу альбомов с репродукциями, - превратив комнату в род гостиной. В доме, однако, был лишь один человек, умеющий управляться с поселившимся в нем зверем, - это я, и Лека, стоило мне оказаться у нее на пути, не упускала возможности проэксплуатировать меня. Впрочем, я с удовольствием шел на это. Оказывается, пальцы у меня соскучились по клавишам, первый раз, севши за инструмент, я просидел за ним, не вставая, часа два, хотя при перевозке рояль не удержал строя и каждая взятая нота обдирала слух фальшью. Моцарт, Бетховен, Гайдн - все во мне сохранилось кусками, отрывками; джазовые композиции, те мне дались почти сразу; но что сидело в памяти влито, будто забетонированное, - это свое: три, четыре, пять сбоев на вещь, какого бы размера та ни была, я даже поразился! Потом Ульян договорился с настройщиком, тот пришел, ахнул, увидев фирму, позвенел камертоном, подкрутил колки, - и тут уже Лека стала требовать от меня концертов со всем правом.

- Ну, красавица, - обращался я к Леке, со стуком выпуская наружу ослепительную бело-черную пасть зверя, - что мы желаем?

- Свое, дядь Сань, - освещаясь улыбкой тайной радости от предвкушения будущей музыки, говорила Лека. - Чужое я и на пластинке услышать могу, и по радио.

- Так, красавица наша хочет самодеятельности. - Я перебирал пальцами над разверстым оскалом, прислушиваясь к себе, с чего бы мне хотелось сегодня начать. - Ну, давай вот это... - отдавал я свои руки во власть зверя, и он жрал, жрал меня, заставляя переходить все к новым и новым вещам, чавкал мною, с хрустом ломая мне кости... черт побери, как я все же любил этого зверя, до чего был подвластен ему!

Я останавливался, и Лека, сорвавшись со своего места, подлетала ко мне, заглядывала в глаза:

- Правда, дядь Сань, это вы сами все сочинили?

Я согласно кивал, и она, получив подтверждение, тянулась ко мне, обхватывала руками за шею, понуждая пригнуться, и звонко чмокала в щеку:

- Дядь Сань, я вас люблю! Я тоже хочу сочинять так!

- Сначала нужно научиться играть, - подавала голос Нина, только что вошедшая из коридора. Ее хватало на присутствие рядом с блажащим зверем минут на десять, и она постоянно выходила-входила, делая за пределами "гостиной" свои незаметные домашние дела.

- А дядь Сань меня научит! - как о само собой разумеющемся восклицала Лека.

Мне не оставалось ничего другого, как переуступить ей свой стул, подложив на него диванную подушку-думку, которая уже так и поселилась здесь, не уходя на свое прежнее место, Нина той порой подставляла мне другой стул, я садился рядом с Лекой и произносил - без особого азарта:

- Что ж, давай попробуем.

Учительство - эта стихия была не по мне.

Под благовидным предлогом я невдолге прекращал занятие, но любительница фортепьяно была неумолима.

- Еще! Поиграй еще! - требовала она. Соскочив со стула, забирала с него свою думку и хлопала по сиденью ладошкой, указывая мне, чтоб я садился. Пожалуйста!

У Нины в изнеможении закатывались глаза. Но я был готов играть еще и еще. Мне это сейчас было нужно не меньше, чем маленькой любительнице фортепьяно. Как удачно сложилось, что Ульяну с Ниной привезли этот "Бехштейн". Если б не он, что бы мне с собой делать?

Вернувшись с работы, в комнате возникал Ульян. Его появление означало конец музицирования. Семье предстоял ужин.

- Саня, ты же талант! - восклицал Ульян, когда я, пробурлив каким-нибудь эффектным пассажем, вскидывал руки вверх и, подержав их так мгновение, захлопывал роялю его пасть. - Почему ты не поступаешь в консерваторию?

Он произносил эти слова каждый раз, заставая нас тут, в "рояльной", хотя знал, что у меня нет никакой бумаги о музыкальном образовании.

- Э! - отмахивался я от Ульяна, даже не вступая с ним в объяснения.

У меня перед глазами стоял образ отца. Закончить и консерваторию, стать даже членом Союза композиторов - и что? Пахать начальником смены на заводе: план, наряды, номенклатура заказов, пьяные рабочие, ворующие мастера... и невыглаживаемая никаким утюгом печать неудачника на лице. Нет, пардон! Дело, которому бросаешь в топку свою жизнь, должно приносить кайф. Кайф и деньги. Кайф вкупе с деньгами - это и есть то, что называют свободой. Свобода же власть над миром. Не хочешь, чтоб мир властвовал над тобой, обрети свободу. Не хотел бы я, чтобы к нынешнему отцовскому возрасту у меня было его выражение лица.

- Я хочу в консерваторию! Я хочу в консерваторию! - тряся вскинутой вверх рукой, словно просилась из-за парты к доске отвечать урок, кричала Лека.

- Вот, слышите, кто тут у вас мечтает о консерватории? - указывал я на Леку.

Они уходили на кухню ужинать, а я утаскивался к себе в комнату, и как я проводил время до поры, когда нужно было выскакивать, направлять стопы в киоск? У меня это не сохранилось в памяти. Как-то проводил. Убивал, так будет точнее. Помню лишь, что именно тогда я осознал со всей ясностью: а ведь Стас пасется неведомо где и не говорит мне, где пасется. Последние дни я то и дело сменял не его, а невесть откуда возникшую бабу, всем своим видом и ухватками напоминавшую ту осветительницу, с которой ездил снимать свой первый сюжет про пчеловода. Я спрашивал ее, а где Стас, и она отвечала мне недовольно - как ответила бы осветительница: "Я за ним бегаю? Обещали полсмены, а я всю!" Слова ее означали, что Стас должен был ее сменить, но не появился. Однако и дома его тоже не было. И если он мог так беспардонно кинуть нашу новую напарницу, получалось, его отсутствие в киоске, означавшее присутствие в некоем другом месте, было хозяином киоска санкционировано?

В Стакане, когда я наконец осилил себя встать до заката солнца и выйти на улицу при дневном свете, я прямым ходом устремился в буфет. И уже не вылезал из него целую неделю. Отбывал свою смену в киоске, спал часов пять и отправлялся кантоваться в буфете. Чтобы покинуть его только тогда, когда мне уже следовало вновь лететь птицей к моему боезапасу. Я ходил в буфет, как на работу. Наверное, за эту неделю половину своей выручки он сделал на мне. Но и с кем я только не перемолотил языком за эту неделю. Плодами той недели я после кормился и кормился.

Кто из знакомых подсел ко мне за стол вместе с Борей Сорокой - это исчезло из памяти, а вот сам Боря в моей памяти - до конца дней, что мне отпущены на земле.

Разумеется, когда он в сопровождении того исчезнувшего из памяти знакомого подошел к моему столу, я и понятия не имел, как его зовут и кто он такой. Но что я сразу отметил в нем - это то, как он был одет. Роскошно он был одет. В таких двубортных костюмах, как у Бори, тогда начинали ходить многие, но почти у всех они имели довольно жалкий, дешевый вид - дешевый материал, дешевое шитье, выдающее себя пузырями и обвислостями, - материя темно-болотного Бориного костюма так и била в глаз своей тончайшей выделкой, а то, как сидел на нем пиджак, свидетельствовало о высочайшем классе фирмы, его пошившей.

Сорока - это было не прозвище. Это была его фамилия. И знакомство наше началось с шуток по поводу его фамилии. Которым, впрочем, он неожиданно положил конец, произнеся совсем не шутливо:

- Конечно, хотелось бы с полным основанием полагать себя орлом, но пока, к сожалению, дотягиваю только до сокола.

- Уже недурственно, - не осознав в полной мере серьезности его тона, сказал я. - Сокол Сорока. Отлично звучит.

- Нет. - Он покачал головой. - Орел Сорока лучше. Но пока только сокол.

- А как вы это определяете: орел, сокол? - Я наконец почувствовал, что он вовсе не шутит. - Какие у вас критерии?

- Капитал, - отозвался Боря. - Степень его крутости. Его количество. Пока тяну только на сокола. Не выше.

- И в какое же количество капитала вы оцениваете орла? - спросил я, не сумев скрыть самого живейшего своего любопытства.

Он уклонился от ответа. Развел руками, улыбнулся укоряюще - словно бы это я, а не он сам заговорил об этом - и сказал:

- Ну, тут ведь чисто индивидуальная моя оценка. Абсолютно субъективная.

Вот кому в полной мере был дан талант уходить от прямых ответов - это Боре Сороке. Он это делал виртуозно. С таким обаятельным выражением укоризны на лице - да как можно о таком спрашивать? - что собеседник терял всякую способность настаивать на ответе. Может быть, в этом таланте и был главный капитал Бори. Который он уже умело конвертировал в другой, исчисляемый в денежных единицах.

Так или иначе, но, имея от роду всего на пять лет больше, чем я, он владел на паях с компаньоном собственной компанией по оказанию рекламных услуг, снимал под офис в Стакане сто двадцать квадратных метров, и дела у их компании, судя по его костюму, шли отлично.

- Заходите! - прощаясь, протянул мне визитку Боря. - Вот наши координаты.

Меня так жгло любопытством увидеть их офис, что я с трудом дал себе выдержать люфт в пару дней. Это была одна из тех контор, о которых говорил Конёв, предлагая мне попастись без привязи. Снаружи - обычные стакановские двери с порядковыми номерами. Не знай я, что за ними частная фирма, ни в жизнь бы не догадался.

Впрочем, и внутри офис имел абсолютно обычный стакановский вид: траченые стакановские столы, траченые казенные стулья, видавшие виды стакановские стеллажи с папками на полках. И только на стакановском столе у секретарши вместо машинки оглушающе стоял компьютер - который я увидел вживе впервые в жизни, - да в комнате, куда меня в конце концов привел Боря, вдоль одной из стен широким лежбищем раскинулся коричневый кожаный диван, и ему ассистировали два той же обивки кресла. Это была пора, когда прошлая жизнь и пришедшая ей на смену новая существовали сиамскими близнецами, общий кровоток насыщал кислородом обоих, и смерть одного означала бы смерть другого.

- Наша гостевая, - сказал Боря, обводя руками комнату с диваном и креслами. - Прошу, располагайтесь, - указал он мне на кресло. - Кофеек нам сейчас сделают, да и коньячок есть. Против коньячка ничего не имеете?

- Помилуй бог, - сказал я, располагаясь в кресле с небрежностью, которая должна была означать мою привычность обитать среди такой мебели и потягивать достойные спиртные напитки.

Когда коньяк был подан, налит и пригублен, оказавшись, однако, вполне буфетно-стакановского качества, Боря, с этой своей обаятельной скользящей улыбкой, которую я отметил еще при нашем знакомстве, спросил, выщелкивая из коробки "Филип Морриса" сигарету.

- Вы в программе Терентьева, если не ошибаюсь? Я уже после, когда мы расстались, вспомнил. Славные репортажи делаете.

Потом я уже узнал, что у них был архив на всех корреспондентов и ведущих, кто постоянно фигурировал на экране, - по всем каналам, по всем программам. И он "вспомнил" меня, пошуровав в этом архиве: ставя в видак одну записанную с эфира пленку, другую, третью - пока не наткнулся на мою "знакомую" физиономию.

Но тогда я преисполнился гордости и уважения к себе. Правда, они были с весьма основательной примесью горечи, однако ни о каких подробностях моего сотрудничества с терентьевской программой я распространяться не стал. Согласным кивком головы я подтвердил, что мой собеседник совершенно верно осведомлен обо мне, и спросил в свою очередь, обводя вокруг руками:

- И во сколько вам обходится это роскошество?

Словно я был весьма искушен в вопросах найма-аренды и интересовался не просто так, а с сугубо практическим прицелом.

В скользящей Бориной улыбке обозначилась укоризна:

- Не так дорого на самом деле, как можно предположить. Надо уметь договариваться. Ведь все же люди, да? Все хотят, чтобы им было хорошо. Всегда есть варианты, которые будут удобны всем. Ну, вы понимаете!

Ну да, ну да, я понимал, конечно. Как бы не так. Я тогда не понимал ничего. Но, само собой, я покивал головой.

- Любые войны заканчиваются переговорами, известное дело. Искусство заключается в том, чтобы начать с них.

- Прекрасно сказано, согласен! - подхватил Боря. - Мы считаем, по всякому вопросу можно договориться. Если бы мы не умели договариваться, у нас не было бы наших клиентов. Мы исходим из принципа, чтоб и волки были сыты, и овцы целы.

- Так не бывает, - я решил, что немного полемики не помешает. - Чтоб волки были сыты, какой-нибудь из овечек обязательно должно недосчитаться.

Боря улыбался.

- Это так обязательно в природе. А человек все же не животное. В чем главное отличие человека от животного? В том, что он мыслит. А если мыслит, должен он видеть свою выгоду? Мирно договориться - выгодно и волкам, и овцам.

Так, прикладываясь время от времени к рюмкам, опорожнив их и вновь наполнив, мы протрепались минут десять, и вдруг он спросил:

- А Бесоцкую вы знаете?

Гончая, незримо и тихо сидевшая во мне, терпеливо ждавшая своего момента, встрепенулась и сделала стойку. Рябчик еще не рванул из травы, но уже обозначил свое тайное местоположение едва слышным трепыханием крыльев.

- Бесоцкую? - повторил я за Борей, чтобы потянуть время.

Бесоцкая была директором терентьевской программы. Доступна, в отличие от Терентьева, для всех, вроде бы официально - под ним, но в жизни, чему я сам был свидетелем, Терентьев перед ней только что не заискивал.

- Ну да, Бесоцкую, - лапидарно подтвердил Боря.

- Знаю, конечно, - сказал я.

- Сможете поговорить с ней?

Рябчик, по-прежнему невидимый гончей, перетаптывался в траве все шумнее, от него исходили призывные волны будоражащего нюх, жаркого запаха желанной добычи.

- О чем поговорить? - спросил я.

- О чем с ней поговорить? Естественно о чем. О скидке. А ребята платят черным налом - нигде никаких документальных следов, выгодно им, выгодно всем.

Рябчик выметнул себя в воздух. Но что было делать гончей? Она дрожала, вытянув прутом хвост, смотрела завороженно на пленительно плещущую крыльями, одетую в перья плоть, знала, что это ее добыча, но как завладеть ею, как добыть?

- Почему говорить с Бесоцкой? - спросил я. - Она под Терентьевым.

Боря смотрел на меня взглядом, полным укоризны.

- Да нет, с нею надо говорить, - сказал он. - Терентьев тут ни при чем. Она же этими делами в программе крутит. Выгодно ребятам, выгодно ей, и вы с процентом. Ребята надежные, не из клозета откуда-нибудь, крыша у них охрана самого президента.

"Черный нал", "крыша", "подстава", "кидалово" - именно тогда я впервые услышал все эти слова, которые через год-полтора войдут в самую обыденную лексику. Новая жизнь только начинала вылепливаться, еще не обрела формы, все еще было просто, без затей.

Бог не выдаст, свинья не съест, повторял и повторял я про себя, как вонзал в себя шпоры, летя в лифте на нужный этаж ловить Бесоцкую. Даже если она укажет на дверь, мне на ту уже все равно указано.

Ни на какую дверь Бесоцкая мне не указала. Она была обстоятельна и деловита. Она выслушала меня, полезла в висевшую на спинке стула сумку, извлекла оттуда толстую записную книжку в черном переплете, полистала, посидела над какой-то записью, наставив на нее толстый, отягощенный крупным золотым перстнем палец, молча пошевелила губами - и предложение надежных ребят, посланное птичьей почтой с Соколом Сорокой и подхваченное мной, почтальоном-посредником, было принято.

Назавтра, чуть меньше, чем сутки спустя, я вышел из офиса Бориной компании, имея во внутреннем кармане пиджака пятнадцать тысяч долларов. Меня слегка покачивало, словно эти пятнадцать тысяч были не в сотенных и пятидесятидолларовых купюрах, а сплошь монетами. Я пошел к лифтам - и меня развернуло, понесло по коридору, и я влетел в туалет. Пронесся к открытой кабинке, захлопнул за собой дверь, замкнул ее, сел на стульчак и вытащил из кармана перехваченную красной аптечной резинкой пачку. Никогда в жизни я еще не имел дела с такими деньгами. Мне нужно было подержать их в руках. Ощутить их. Пересчитать. Хотя, принимая деньги у Бори, я уже пересчитывал купюры. Но тот пересчет под его приглядом был не в счет.

Сто, двести, тысяча, две тысячи, три, считал я. В пачке было четырнадцать с половиной тысяч. И пятьсот долларов отдельно. Я достал из кармана эти пятьсот и пролистнул их. Четырнадцать с половиной и пятьсот получалось пятнадцать тысяч. Обалдеть.

Я затолкал пачку в четырнадцать с половиной тысяч в один карман, сунул теперь пятьсот в другой, поднялся со стульчака, спустил для конспирации воду и, открыв дверь кабинки, вышагнул наружу.

Я вышагнул - и из меня вырвался смешок. Перед зеркалом, спиной ко мне, стояла и расчесывалась щеткой женщина. Она стояла ко мне спиной, но в зеркале я видел ее лицо - это была звезда нового телеканала, выходящего в эфир по вечерам на одной кнопке с учебным. Звезда тоже увидела меня в зеркале. Лицо ее как осветилось - так широко у нее раскрылись глаза. Следом она повернулась ко мне.

- Что вы здесь делаете?

Удивление в ее голосе было смешано с негодованием.

- Пардон! - сказал я. - А вы?

- Я там, где положено, в дамской комнате. А что вам в ней нужно?

Я быстро глянул по сторонам - на стенах вокруг не было ни одного писсуара. Я так мчал пересчитать деньги, что не заметил, в какой туалет влетел.

Теперь из меня вырвался уже хохот. Гомерический - это, наверно, говорят про такой.

Так, хохоча, сгибаясь от сотрясающих меня конвульсий, я и вывалился в коридор. Шел по нему - и сотрясался. Надо полагать, то было нервное.

Спустя полчаса я вышел из здания телецентра на улицу. В кармане от пятнадцати тысяч у меня остались те самые, лежавшие отдельно пятьсот долларов. Но это были мои пятьсот долларов. Пятьсот баксов в конце 1992-го! Колоссальные деньги.

Вспоминая позднее это событие, я думал: а ведь дерни я с доверенными мне пятнадцатью тысячами - и Боря бы меня не нашел. Я бы снялся от Ульяна с Ниной, не оставив координат, - и все, ищи-свищи меня.

Но я, владея в течение получаса пятнадцатью тысячами, даже и не подумал ни о чем таком. В голову не пришло.

Деньги, вновь зашуршавшие у меня в кармане, оказались мне очень кстати (когда, впрочем, они некстати?). Они были нужны мне не только для того, чтобы освободиться от ненавистных ночных бдений в стылом броневике киоска. Мой роман с Ирой, вместо того чтобы угаснуть подобно залитому дождем костру, разгорался, как будто в этот костер плеснули бензина, набирал скорость, ревел курьерским, рвал в клочья воздух - несся так, что в голову невольно закрадывалась мысль о стоп-кране.

После той ночи в Ириной квартире у меня получалось избегать ее целую неделю. Я даже не ходил в буфет, чтобы ненароком не столкнуться там с нею. И все же встреча была, разумеется, неизбежна - как идущему по железнодорожным путям рано или поздно не миновать грохочущего на него или догоняющего сзади поезда.

Не знаю, кто из нас был идущим по путям, кто поездом, но встреча наша так и произошла: мы столкнулись с нею в стеклянных дверях Стакана - я входил, она выходила.

- Привет, - сказал я.

- Привет, - отозвалась она и остановилась, загородив мне проход. Во взгляде ее я увидел негодование. То самое, когда впервые обратил на нее внимание в буфете. Томилась в очереди и, с усилием смиряя себя с пустой тратой времени, негодующе смотрела в пространство перед собой.

Так мы стояли в дверном проеме, глядя друг на друга, пока кто-то сзади не потеребил меня за рукав:

- Проходите? Туда, сюда?

- Туда! - повела подбородком Ира, указывая на улицу, и я, будто выдавливаемый ее взглядом, как поршнем, попятился, попятился и выпятился наружу, освободив проход.

Ира, напоминая мне своими движениями юркую ловкую змейку, быстро выскользнула следом за мной и, когда я остановился, все продолжала скользить, вмявшись в конце концов в мою грудь своей.

- Что за хамство! - произнесла она, поднимая ко мне наверх лицо. Трахнуть двух сестричек - и исчезнуть. Не хамство? Если не хамство, то что?

Она знала! Сестра ей все рассказала!

- Нет, сразу двух - и смыться, как нас святой дух посетил! Негодованием в Ириных глазах, имей оно эквивалент в градусах Цельсия, можно было бы испепелить меня, как напалмом.

- Ну так и если... так что? - сумел произнести я.

- А то! - сказала она. - Куда делся? С какой стати?

Много времени спустя, когда в тупике, куда естественным образом зайдет наш роман, уже вовсю будет буйствовать лопух, раздумывая над тем, что ее заставило так впиться в меня - при том, что у нее, без сомнения, не было недостатка в желающих ее благосклонности, - я неизбежно приходил к заключению, что все дело в двойной постели той ночью. Ее распаленной неутоленным желанием сестре оказалось угодно воспользоваться для тушения пожара мной, потому что я только что занимался этим же самым с Ирой, Иру, в свою очередь, обуяло чувство собственницы: она возжаждала переутвердить свои права на меня.

Короче говоря, теперь я регулярно стоял на вахте у паровозной топки, меча в ее пышущий жаром зев новые и новые лопаты угля, разгоняя наш курьерский до той самой бешеной скорости: мотался с обжитого мной еще во времена армейской службы Курского вокзала, держа всю дорогу Ирину руку в своей, на дачу ее родителей, и не менее регулярно, по долгу ее бойфренда (еще одно слово, которое я тогда узнал), мотался с нею по всяким модным питейным местам, которых, слава богу, было еще не столько, сколько сейчас, но которые пылесосом выметали деньги из кармана не слабее нынешних. Киосочных моих доходов на эту бурную личную жизнь не хватало, я уже задолжал Стасу около сотни зеленых, - еще бы не кстати были пятьсот баксов, что я срубил посредничеством!

Стас, получив от меня долг, так и расцвел.

- Ты молоток, Сань, ты молоток! - повторял и повторял он, слушая мои победные реляции о том, как я срубил капусту. - Ты молоток!

По тому, с каким удовольствием он повторял это, с какой радостью пересчитывал деньги, я отчетливо чувствовал: он опасался, что не видеть ему ссуженных мне баксов как своих ушей.

Но мне предстояло и огорчить его.

- Стас, я сваливаю, - сказал я.

Он, в упоении своей радостью, не понял меня.

- Сваливай, конечно. Я и сам с усам. Оторвись, чтоб небо пылало. Ночь твоя.

Мы вели этот разговор в броневом холоде киоска, время от времени прерывая его, чтобы ответить на чей-то вопрос, заданный в амбразуру замороженного оконца, подать туда бутылку водки, пачку сигарет, упаковку "марса-баунти", принять деньги и дать сдачу. Вернее, все это делал Стас, а я лишь находил в коробках нужный товар и передавал ему, - сегодня ночную смену отбывал он. Стоять ее должен был я, но Стас согласился поменяться со мной. Вволю только наворчавшись, что последнее время у меня семь пятниц на неделе. Это было так, я теперь часто менялся сменами. Чему, естественно, была одна причина - наш с Ирой курьерский. Стас эту причину чуял нюхом, но как мне было сказать ему об Ире? - никак! - и своим чрезмерным ворчанием он высказывал мне осуждение, что я на все его заходы молчу, как партизан. Хотя, надо отметить, ночные по-прежнему были для меня удобней всего. Иру, кстати, все не прощавшую мне тех трех дней, которые я пробыл в анабиозе после пинка, полученного от Терентьева - в том числе, полной отключке и от нее, - больше всего интересовало, что я тогда делал ночами. "Хорошо, днем ты спал, а чем занимался ночами?!" - неутомимо спрашивала она. Как будто бы тем, чем мы с нею занимались на даче ее родителей, мы занимались исключительно ночью. Но так же, как Стасу о ней, так ей я не мог сказать о киоске. Признайся я ей в своих ночных занятиях, падение мое в ее глазах было бы поистине сокрушительным.

- Стас, ты меня не понял. - Не скажу, что я чувствовал себя предателем, бросающим друга на поле боя и спасающимся бегством, но что-то вроде того, однако же, было. Лишь тот, кто служил, знает, что такое казарменная дружба, как вас приваривает друг к другу. - Стас, я вообще сваливаю. Отсюда. С этой работы.

Теперь уже не понять было невозможно.

Стас, в безразмерном киосочном ватнике и таких же безразмерных валенках, медленно отпятился к дальнему концу киоска и оттуда оглядел меня с тем демонстративным выражением недоумения на своем лопатообразном сангвинистическом лице, что появлялось у него, когда он хотел выказать крайнюю степень удивления.

- Это вы, граф, всерьез?

- Чего не всерьез, пацан? - сказал я.

- Дурак совсем, что ли? Капусту срубил - полагаешь, и дальше так же пойдет?

Тут он был прав: никакой гарантии, что мне и дальше удастся так лихо класть в карман разом по полтысячи баксов, не было. Но я и не рассчитывал на это. Просто меня уже не хватало на такую жизнь, что я вел последние месяцы. Следовало выбирать. Неожиданная капуста в кармане сыграла лишь роль катализатора.

Так я Стасу и ответил. Выражение его лица сделалось еще более недоуменным.

- Ты, Сань, у амбразуры стоишь здесь, ни хрена не понял? Сейчас купец главным лицом становится! Мы с тобой в самое то место попали! Ты вот со мной по Фединым делам не ездишь, не видишь, как он бизнес крутит. Зря! Знаешь, какой барыш Федя от своей торговли имеет? В день, бывает, по куску баксов!

Федя - это был наш хозяин, бывший милицейский полковник. Тот десяток киосков, которыми он владел, все стояли в самых людных местах, у станций метро. Стас, ездя с ним по его делам, рассказывал: "У него какие связи, представить не можешь! В такие кабинеты вхож!".

- А нам-то что с его тыщи баксов? - спросил я.

- Ему помощники нужны! - Стас возбудился, и дефект его прикуса давал себя знать сильнее обычного: он зашамкивал половину слов, я только догадывался об их смысле. - Он сам один все не может, его не хватает. А он расширяться будет, и тогда, на кого глаз положит, кто себя зарекомендует, как надо, он даже в компаньоны к себе возьмет. Хозяевами, Сань, будем. С деньгами и хозяевами!

- Это он тебе обещал: хозяином? - снова спросил я. - Зачем ему это нужно? Ему самому интересней хозяином быть.

Стас выругался.

- Вот и видно, что ни хрена не понимаешь. Так теперь все устроено: бывает, что одному делу, чтоб оно хорошо крутилось, сразу несколько хозяев требуется. Совет директоров - так это называется. Сейчас самая пора, когда люди состояния сколачивают. Из копейки - рубль, из рубля - миллионы.

- Ладно, Стас, ладно, ладно. - Я позволил себе несколько повысить голос. Мне вовсе не хотелось продолжать этот разговор. Я заскочил в киоск специально, чтобы вернуть долг, на минуту-другую - и все, бежать дальше. Наши жизни текли сейчас в таких параллельных плоскостях, что нам легче было пересечься здесь, чем одновременно оказаться дома. - Стань хозяином, я что, против? Будет у кого занимать. Тем более по-крупному.

Последние слова я произнес, сдобрив их интриганской ухмылкой, но Стас не среагировал на нее.

- Если и не стану хозяином, - сказал он всерьез и даже с патетикой, буду управляющим, директором - белой костью, голову тебе на отсечение! А на морозе тут пусть другие сидят.

На улице после стоялого, сырого воздуха киоска было освежающе-бодро и будто бы даже тепло, хотя остро дул ветер, нес сечку снега и еще идти мне нужно было ему навстречу. Я засунул руки в карманы своей новой китайской пуховой куртки (самый последний писк тогдашней моды) и, наклоняясь вперед, двинулся по аэродромному простору Нового Арбата в сторону "Праги". Через десять минут на одном из ее углов у меня была встреча с Ирой. Мы должны были посетить только что открывшееся ночное заведение на Тверской (тогда, впрочем, кажется, еще Горького). После чего планировалось продолжение классного времяпрепровождения у нее дома, где после той, первой ночи я больше не был. Но дача в двадцати минутах езды от Курского вокзала эксплуатировалась нынче ее родителями, а что до Ириной сестры... что ж, мне она, во всяком случае, помехой не была.

Глава пятая

К Новому году с помощью Бори Сороки в кармане у меня завелись новые пятьсот баксов.

Новый год нежданно-негаданно мне выпало встречать с семьей Иры. Что было причиной решения ее родителей устроить встречу Нового года вместе с дочерьми и чтобы те были бы еще и со своими молодыми людьми? Скорее всего, предположил я, так им продиктовала возникшая тогда мода - делать на манер западных рождественских праздников из нашего новогоднего праздник семейный.

Как бы то ни было, в последний день уходящего 1992 года, в новом двубортном костюме глубокого синего цвета, с букетом роз и литровой бутылкой "Амаретто", считавшегося тогда самым шикарным напитком, в начале двенадцатого часа ночи я вошел в знакомый подъезд, бросил консьержке дежурное "С наступающим!" и, назвав номер квартиры, прошел к лифтам. Чуть меньше полугода отделяли меня от того дня, когда я в компании Стаса вошел в этот подъезд впервые. Но какая же пропасть пролегала между мной нынешним и мной тогдашним! Так мне казалось в тот миг у лифтов.

Лифт долго не шел. А когда наконец прибыл и распахнул двери, из него вывалилась шумная наглая компания тридцатилетних мужчин и женщин. Увидев меня, женщины бросились на мои розы, а мужчины стали интересоваться, что у меня там бугрится во внутреннем кармане куртки.

- Молодой человек, это вы нам розы? Ой, какие розы, хочу такую розу! Молодой человек, подарите прекрасным дамам по розе! - разом щебетали женщины, пытаясь ухватить цветы за стебель около бутона.

- Ты вооружился! Куда ты с таким баллоном? Зачем куда-то нести, давай с нами, поможем тебе уговорить! - шумели мужчины, не подпуская меня к лифту.

От них исходил дух благополучия, устроенности, упоения жизнью казалось, они были физически окружены его облаком.

Когда наконец компания заклубилась мимо консьержки к выходу, лифт уже стоял закрытый. Из-за выступа стены, скрывавшей трубу мусоропровода, осторожно возник и двинулся в мою сторону высокий молодой человек в модных очках с маленькими круглыми стеклами, длинном стеганом пуховом пальто черного цвета, что было много роскошней, чем моя куртка, в одной руке так же, как и я, он держал букет - только хризантем, в другой - широкобедрый черный портфель, в котором, вероятно, скрывалось нечто подобное тому, что я держал во внутреннем кармане куртки. Судя по всему, он появился, когда компания вовсю наседала на меня, и, дабы избежать возможного нападения, благоразумно предпочел исчезнуть из поля их зрения.

Он подошел, встал рядом, и я, вновь нажимая кнопку вызова лифта, слегка улыбнулся ему - что было невозможно не сделать при таком нашем подобии друг другу. Он мне не ответил. Спокойно смотрел на меня - не сквозь, а именно на, - и на лице у него не дрогнуло и мускула; он смотрел так, как если б я был абсолютно неодушевленным предметом.

Лифт, послушный приказу пальца, распахнул двери, и мы вошли внутрь. Причем пальто в очках, несмотря на то, что стоял дальше, попытался войти первым - словно я и в самом деле был неодушевленным предметом и ждать от меня какого-либо движения не приходилось. Рука его, потянувшаяся к кнопкам этажей вслед моей, когда я нажал нужную мне, отпрянула назад. Оказывается, мы ехали на один этаж. И не в одну ли квартиру?

Лифт остановился. Створки дверей разомкнулись. Пальто, как вошедший вторым, стоял ближе к дверям и сейчас вышел первым. Я дал ему удалиться, чтобы не тащиться хвостом, если мы и в самом деле прибыли в одно место, и покинул кабину только после того, как шаги его замерли.

Опустив портфель на пол и держа хризантемы перед грудью, будто солдат Кремлевского полка карабин в парадном артикуле, пальто жал кнопку звонка у двери, за которой, единственной из трех на лестничной площадке, мне довелось бывать прежде.

- И вы, значит, сюда же? - сказал я, подходя к нему.

Он повернул ко мне голову. В глазах его выразилось враждебное недоумение.

- Я сюда, - проговорил он. С отчетливым ударением на "я". А куда вы, меня не интересует, прозвучало в его словах.

Хорош, однако, был тип, с которым мне предстояло встречать Новый год.

На дверях, открываясь, защелкали язычки щеколд. Пальто наклонился и поднял портфель. Теперь лицо его выразило вдохновение, подходящее служащему Кремлевского полка при прохождении мимо строя президента страны.

К моему удовлетворению, дверь открыла Ира. И, едва взглянув на кремлевского бойца, бросилась мимо него ко мне:

- Ой, какие розы!

Мне пришлось поднять букет вверх, как тогда у лифта, оберегая его от хищных рук вывалившихся из кабины женщин.

- Не одной тебе! Зови женщину, старшую в этом доме. Заодно и представишь.

- Да, и Ларису тоже позовите, - подал голос пальто, указывая подбородком на свои хризантемы.

Ларисой звали Ирину сестру, теперь ее имя было мне известно.

- Ой, будут, будут сейчас все, - пропела Ира, исчезая в глубине квартиры, а мы с пальто один за другим переступили порог, закрыли за собой дверь, после чего на нас выкатилась женская лавина и погребла под собой: такой вокруг поднялся шум и гвалт, столько раздавалось восклицаний, ахов, охов в адрес роз и хризантем.

Впрочем, несмотря на сумбур вместо музыки, я сумел уловить, что мать зовут Изольдой Оттовной (ага, немецкие корни, отметил я для себя), что она явно немолода, ощутимо старше моей матери, то есть родила своих дочерей уже в возрасте, хотя весьма ухожена и свежа, и что Лариса избегает смотреть на меня, но со своим типом при этом странно чопорна и натянута. В том черно-белом мужском рое, который выставлял нас со Стасом из этого дома, его точно не было.

Глава дома объявился в прихожей подобно исполинскому валуну, запоздало снесенному общим сотрясением с вершины горы и догнавшему лавину, чтобы придать ее движению дополнительную силу и мощь.

- И сразу оба. Вместе. Это как это? А у меня сведения - даже не знакомы друг с другом! - густо говорил он, приближаясь к нам.

В нем и в самом деле было нечто от политого дождями, обжаренного солнцем, обкатанного льдами высокогорного глетчера тысячелетнего гранитного валуна: крупная круглая голова, схваченная крепким, соль с перцем, коротким ежиком, массивные покато-широкие плечи, широкая, с поднятой диафрагмой, грудь и широкий, но соразмерный общим его габаритам живот, искусно спрятанный под туго обтягивающей шелково-бархатистой, вишневого цвета жилеткой. Глаза его смотрели будто бы с живостью, но это были суровые, тяжелые глаза бездушного камня. Фамусов - тотчас назвался он у меня. Что за комиссия, создатель, быть взрослых дочерей отцом... Хотя, естественно, я прекрасно знал его настоящее имя.

- А мы, Ярослав Витальич, договорились, - сказал я.

- Как это договорились, когда не знакомы? - удивился он.

- Как не знакомы? - ответно удивился я. - Только что в лифте познакомились.

- Так! Понятно, - кивнул Фамусов. - Вы, судя по всему, Александр?

- Я - Александр, - снова поклонился я, непонятно для него делая ударение на "я" - отвечая так этому типу в пальто с хризантемами.

- А я - Арнольд, - поторопился вслед мне поклониться тип - с удивившим меня подобострастием. Все же до этого со мной он был сам арктический холод. - Везунов, - добавил тип через некоторую паузу.

Я внутри всхохотнул. "Арнольд" в сочетании со столь говорящей фамилией - кто бы удержался от смеха.

- Ярослав Витальевич! - извлек я из кармана свое "Амаретто". - Если не для употребления, то хотя бы для созерцания.

- Нет, почему, - отозвался Фамусов, вполне благожелательно принимая у меня бутылку. - И для употребления, отчего же.

Пальто по имени Арнольд, вновь опустив свой широкобедрый портфель к ногам, расщелкнул замки и, запустив вовнутрь обе руки, вытащил наружу большой, перевязанный красной шелковой лентой полиэтиленовый пакет, туго набитый березовыми вениками. Я обалдел. Пальто по имени Арнольд был тип так тип.

- Это, Ярослав Витальевич, вам как любителю парной, - протянул он Фамусову пакет. - Отец у меня тоже любитель попариться, и он считает, что лучшего подарка не может быть. Это майская береза, он ее сам ломал, сам веники вязал. От всей души.

Отец, принимающий участие в подарке... Что-то за этим крылось. Да и сам подарок. Додуматься до такого подарка - тут нужно было изо всех сил шевелить мозгами, стараться - не в пример мне. Для чего, в свою очередь, требовалось иметь весьма весомую и основательную причину.

Стол был накрыт в гостиной - куда я еще никогда прежде не попадал. Это была большая квадратная комната, обставленная тяжелой мягкой мебелью густозеленого цвета, отдающего чернотой, с потолка свисала куполообразная, двухъярусная хрустальная люстра на восемь ламп. Стояло еще высокое, довольно старое черное пианино с двумя канделябрами для свечей над клавиатурой, в углу - серебристо-металлическая елка в человеческий рост, каких я еще никогда не видел. В Клинцах у нас ставили только живые, и чем выше, тем лучше; гордились густотой елки и высотой. На однотонных, серовато-белых как бы дерюжчатых стенах висели три большие картины в золотых рамах: лесо-полевой пейзаж со стогами, куст кипящей сирени с частью дачной веранды и вид на Москва-реку с Каменным мостом и Кремлем. Между этими тремя было разбросано с десяток картин поменьше, снова, в основном, пейзажи - природа и город, - но имелось и два натюрморта, причем отличных: медный кувшин так и звенел, глиняная корчага готова была обжечь руку прохладой шероховатой плоти, полупустой штоф с вином светился своим зеленоватым стеклом с такой натуральностью, что хотелось взять его оттуда и отпробовать его содержимое.

- Любуетесь? - спросил Фамусов, заметив, что я смотрю на натюрморты. Правильно любуетесь. Моя гордость. Это один художник был, года еще нет, как умер. Никто из современных не умел передавать фактуру вещи, как он. Бедствовал, страшно бедствовал. Буквально за бесценок продавал себя. Эти натюрморты я у него купил - смешно сказать, за какие деньги. Просто задаром.

- А почему было не заплатить ему нормальную цену? - Я понимал, что задаю вопрос, на который в моем положении не имею права, и все же не удержался.

Фамусов, однако, среагировал на него абсолютно спокойно.

- Кто себя как оценивает, так и получает. Можно, конечно, оценить себя слишком высоко и не получить ничего, но это уже другое дело.

- Это называется, переоценить себя, - сказал я.

- Наверное, - согласился Фамусов. - Недооценивать себя - преступно, переоценивать - вредно. Но у тех, кто переоценивает, нередко получается внушить окружающим, что они столько и стоят. Правда, для этого нужно иметь особый талант.

- А если самооценка - точно в яблочко?

- Так не бывает. - В улыбке Фамусова была снисходительность. - Или "недо", или "пере". Об этом, Саша, весь Шекспир.

Я попытался припомнить, где Шекспир пишет о чем-то подобном, но на память мне ничего не пришло. Впрочем, в памяти у меня были только "Гамлет" да "Король Лир".

Ира, подойдя сзади, положила обе руки мне на плечо, подтянулась и положила на них подбородок, заставив меня своим весом скособочиться.

- О чем говорим?

- О Шекспире, - сказал Фамусов.

- О бедном художнике, - одновременно с ним сказал я.

- Так о Шекспире или о бедном художнике? - настойчивым голосом потребовала ответа Ира.

- О бедном художнике Шекспире, - поторопился я ответить раньше Фамусова.

Он одобрительно всхохотнул:

- Хорошо! Хорошо! Чувствуется быстрый журналистский ум.

За стол нас посадили парами: я рядом с Ирой, Лариса со своим Арнольдом. Глава семьи с хозяйкой заняли места по торцам стола. Нам с Ирой выпало сидеть на стульях, Ларисе с Арнольдом на диване, старшее поколение подкатило для себя кресла.

Для проводов старого года мне и Арнольду было предложено налить вина или водки. Арнольд выбрал белое сухое, я предпочел водку, хотя после и предстояло пить шампанское. Отец, еще только приучая меня к употреблению спиртного, преподал мне урок: восходить от слабого к более крепкому, тогда опьянение не будет тяжелым, - и урок этот был мной усвоен раз и навсегда. Но сейчас мне хотелось, чтобы меня поскорее забрало. Нельзя сказать, что я чувствовал себя в этом доме слишком уютно.

Фамусов, кажется, тоже налил себе водки. Хозяйка, я заметил, налила себе минеральной воды.

- Что ж, господа! - поднялся Фамусов с рюмкой в руке. Особо, я обратил внимание, он задержался взглядом на Арнольде с Ларисой. - Предлагаю поднять бокалы и проводить уходящий год. Год выпал памятный, может быть, таких в нашей жизни больше не случится...

Это уж точно, таких - нет, подумалось мне. Кому пришлось тянуть лямку срочной, ожидая дембеля, тот поймет меня.

- И за то мы его и запомним, что он был единственным в своем роде, продолжил Фамусов, снова оглядывая нас всех. И снова на Арнольде с Ларисой взгляд его задержался дольше, чем на остальных. - Год рождения новой России!

Водка ртутным шаром прокатилась по пищеводу и ухнула в желудочное бесчувствие, чтобы начать оттуда свой невидимый и жадный путь в кровь.

- У, как ты, - произнес у меня над ухом голос Иры. - Только не надирайся.

- Ни в коем разе, - отозвался я.

Надираться - это не входило в мои намерения. Я только собирался откочевать в другую систему координат. Отключить себя от всех - и получать кайф от самой этой отключки, не завися от того, что происходит вокруг.

До поздравительной речи главы государства по телевизору мы с Фамусовым сумели закатить в себя еще по одному ртутному шару.

- Санька! - стервозно произнесла у меня над ухом Ира.

Я похлопал ее под столом по колену: будь спокойна!

"Филипс" на дымчато-прозрачном стеклянном столике полыхнул экраном, глазу на экране была мгновение явлена новогодняя елочно-снежная заставка и тут же исчезла, сменившись изображением одутловатого мужикастого человека, бывшего теперь нашим главой.

- Меня, представляешь, хотели загнать сегодня на ночное дежурство, склоняясь к моему уху, зашептала Ира, когда мужикастый человек на экране, немигающе глядя перед собой, приступил к своей речи. - Пришлось просить папу, чтобы вмешался.

Она работала редактором в программе, которая ни сегодня, ни завтра не выходила в эфир, ее редакторское присутствие ночью явно не требовалось, похоже, ей просто хотели досадить.

Об этом я ей и сказал, - так же шепотом, как и она мне.

- Ой, я и не сомневаюсь, конечно! - отозвалась Ира. - Из-за того, что я дочь своего отца. Главное, до того не хотелось папу просить!.. Но с тобой хотелось быть больше, - добавила она, вдув мне эти слова в самое слуховое отверстие и в завершение одарив его горячим и влажным тычком языка.

Так, то она дыша мне в ухо, то я ей, мы пережили речь нашего главы, не заметив, как она кончилась и на экране появились державные часы Спасской башни. Колокола курантов начали положенный перезвон, и тут обнаружилось, что шампанское не открыто. Я схватил бутылку, под последний звук колокольного перезвона содрал с горлышка золотую фольгу, под первый удар полночного боя принялся откручивать проволочную корзинку, под какой-нибудь пятый начал раскачивать пробку... выпускать потихоньку напирающие газы было уже некогда, и я дал пробке громко взлететь к потолку. Но выхлестнувшую пенную струю умело встретил подставленным фужером Фамусов, и на двенадцатый удар мы все сумели благополучно сойтись шампанским в стеклянном звоне.

Шампанское после водки - это, конечно, было непристойностью. Все равно как поверх брезентовой робы натянуть нижнее белье из батиста. Но все же я влил его в себя, и сразу весь фужер, не отрываясь, - сколько было налито.

- Молодцом! Управились! Поспели мы к двенадцатому удару, - ставя свой фужер с пригубленным шампанским на стол, благосклонно поблагодарил меня Фамусов.

- Ой, я так боялась, что не успеем! - с чувством подхватила Лариса. - А то бы потом весь год - все не так.

- Рад служить, - поклонился я всему столу сразу. Одновременно в голову мне пришла мысль, что в отношении Ларисы эта моя фраза прозвучала двусмысленно.

Водочка понемногу уже начинала пробираться в кровь, я уже слышал в голове ее голос, и шампанское скоро тоже должно было дать о себе знать.

- Что, выключим ящик? - предложил Фамусов, вскидывая над столом руку с пластиной пульта и направляя в сторону телевизора (смешно сказать, но я тогда впервые увидел, что это такое - пульт дистанционного управления). Все знаю, где у кого что, по всем каналам. Нигде ничего достойного внимания.

Лариса взлетела снова:

- Нет, не выключай! Я хочу посмотреть, как эта споет... - Она назвала имя певицы, о которой последнее время вещало все, включи в электросеть заговорил бы даже утюг. - Надо послушать, да? - посмотрела она на Арнольда.

- Конечно, Ларе нужно послушать, - произнес Арнольд - с той весомой авторитетностью в голосе, которой, по-видимому, от него и хотелось Ларисе.

- Нужно так нужно, я разве против, - ответствовал Фамусов. - Только сами следите. На, - наклонившись над столом, протянул он пластину пульта Ларисе. - Когда там всякая шваль будет трястись - чтоб беззвучно.

- Нет, Ярослав Витальевич, - проговорил Арнольд, - но Ларе действительно будет очень полезно послушать их в плане сравнения.

Значительность, что мгновение назад звучала в его голосе, подобно сахару в горячем чае, без остатка растворилась в подобострастии, с которым он уже говорил - переступив порог квартиры и представляясь. Он сейчас извинялся голосом за эту значительность, усиленно просил простить его - так что только не извивался.

Странный был тип. Я не мог понять его. Меня он все так же в упор не видел.

- Кто это такой, ты знаешь? - наклонился я к Ире.

- Знаю, конечно. В консерве учится. На композиторском факультете. Дед его, между прочим, знаешь, кто?

Вопрос ее не предполагал моего ответа, и, задав его, она сама же на него и ответила. Имя деда заставило меня посмотреть на Арнольда взглядом, преисполненным уважительного любопытства, скажем так. Не знать это имя было невозможно. Музыка такого-то, объявлял диктор по радио, музыка такого-то, звучало по телевизору, и все это был дед Арнольда, орденоносец и лауреат всех возможных премий - в государстве, которого уже год как не существовало.

Однако чтобы поверить в это, требовалось время, даже как бы некоторое усилие, и я сказал Ире:

- Иди ты!

- Чего иди? - возмутилась она. - Других людей у нас в доме не может быть.

- Странно, - пробормотал я. - А что здесь тогда делаю я?

- Ты - другое дело, - с быстрым смешком, торопливо проговорила Ира, касаясь моего виска носом и с мурлыканьем принимаясь тереться им.

Я удовлетворился этим ответом. Как, собственно, удовлетворился бы и любым другим. Кстати, происхождением от известного деда странное поведение Арнольда объяснить было невозможно.

- А Лариска же в ГИТИСе учится, она певица, - отстраняясь от меня, продолжила Ира. Первое, что она сказала о сестре за все время, как мы заново столкнулись с ней в дверях парадного входа в Стакане. Тема сестры негласно была у нас под запретом. - Она певица, у нее планы... потому ей и нужно эту послушать.

Я не среагировал на Ирины слова даже движением лицевых мускулов. Принял к сведению - и лишь.

Еще один ртутный шар, пущенный вслед нежному серебру шампанского, завершил наконец работу, начатую его предшественниками. Время остановилось. Делись неизвестно куда прошлое и будущее, все пространство бытия было теперь захвачено настоящим, а оно являло собой один бесконечный, как Вселенная, и краткий, как молниевая вспышка, преходящий миг, где все было так же значительно, как и не имело никакого значения.

Первым делом, попросив прибавить у телевизора звук, не обращая внимания на жуткие вопли длинногривого субъекта, изображавшего пение, слыша лишь отбухиваемый ударными ритм, я оторвал танец с Ирой. Бог его знает, что это был за танец, чистотой жанра он не блистал. Я скакал, я скользил, я выделывал па, которым позавидовал бы Барышников, и заставлял Иру делать то же самое.

Потом, когда длинногривый смолк и оркестр, сопровождая пение нового певца, только уже без гривы, зазвучал вновь, я пригласил на танец хозяйку дома. С ней я, естественно, не позволял себе того, что с Ирой, и мы станцевали с нею нечто вроде танго с прививкой вальса. Так что можно было и разговаривать. Весь разговор, от и до, у меня, разумеется, не удержался в памяти, но главный его сюжет трепещет во мне неостывшей струной и по сию пору.

- Саня, вы удивительно заводной! - всплывает во мне голос моей партнерши по танго с прививкой вальса.

- Да, Изольда Оттовна, не без того, - отвечаю я.

- Не знаю, хорошо это или не очень.

- Это хорошо, но не очень.

Смех моей партнерши свидетельствует о том, что моя находчивость доставляет ей удовольствие.

- Правильно, я слышала, Ярослав Витальич сказал вам: чувствую быстрый журналистский ум.

- Да я и без журналистики ничего себе, не слишком глуп. - Теперь моя интонация - самоирония; надеюсь, достаточно явственная и понятная.

Моя партнерша смеется снова.

- Нет, вы, думаю, потому и стали журналистом, что у вас такой ум.

- Журналистика - это не предел моих мечтаний, Изольда Оттовна, - говорю я.

- Интересно. А где же предел? Вернее, что?

- Знать бы, Изольда Оттовна! Полцарства за то, чтоб знать! Как за того коня.

- А у вас есть полцарства?

- Нет. Но степень желания. Равна полцарству.

Далее я снова обнаруживаю себя с Ирой. Мы с ней опять танцуем, но сейчас это уже не танец, а неприкрытое обжимание под музыку на глазах у всех остальных: мы топчемся посередине комнаты, вплавляясь друг в друга, и чего нам обоим хочется сейчас по-настоящему - это содрать друг с друга одежду и вплавить себя в другого без нее.

- Спасибо тебе за маму, - заменой этого невозможного, к великому моему сожалению, действа говорит Ира. - Она так довольна! Обожает танцевать. А папу не заставишь с кресла подняться. Потанцуй с ней еще.

И я танцую с хозяйкой дома еще; танцую с Ирой и с ней, - обходя своим вниманием лишь Ларису. Я избегаю даже смотреть на Ирину сестру.

- Тихо! Молчание! - Ларисин крик в очередной конферанс ведущих перекрыл и их голоса, звучащие из динамиков, и все звуки комнаты. - Они подводку к ней делают!

- Молчим! - с валунной тяжестью в голосе вскинул руки из кресла Фамусов, и в комнате тотчас послушно установилось молчание - словно висевшую в воздухе материю голосов отхватило острым ножом. Слово его здесь было законом.

Я, понятное дело, тоже принял его приказ к неукоснительному исполнению. И с замкнутым на замок ртом вернулся к столу на свое место. Перед глазами у меня оказалась моя наполненная чьей-то заботливой рукой до краев рюмка. Я взял ее и, отправив в себя половину ртутного шара, вторую половину поставил обратно на стол.

Одно из моих достоинств, которым я горжусь, состоит в том, что я умею пить. Уметь пить в моем понимании - это держать себя в состоянии, которого хотелось достичь, ровно в том, какое себе заказывал. Для этого, достигнув его, нужно время от времени добавлять внутрь точно ту толику топлива, которая необходима для поддержания равновесного положения. Конечно, с размерами толики можно и промахнуться, но уж это как повезет. Везенье бывает нужно в любом деле.

- Ну вот, что я говорила! - вскричала Лариса.

Она была права: ведущие объявили ту самую певицу, которую она хотела послушать и о которой последнее время не говорил только утюг.

Певица была дорогая - ее цена так и била в глаза с первых тактов вступления оркестра. Только на аранжировку денег было потрачено - держи и помни. Платье на певице блестело и переливалось в игре света золотыми и серебряными нитями, уже одним видом крича о своей стоимости, и материи на него ушло - тоже без скупости. Советская скромная бедность еще держала позиции, еще не сдала их, и такая откровенная, нестесняющаяся денежность даже не впечатляла, а оглушала. Голос у мотылька был не бог весть, но поставлен - дай бог, она выжимала из него все, что заложила природа, уж сюда-то денег было вбухано немерено - это точно.

Песня закончилась, и Лариса, державшая в руке пульт, выбросив его перед собой, будто шпагу, погасила звук.

- Зараза, - произнесла она в полном молчании вокруг. - Зараза, она же петь не умеет!

Это было неправдой, но лично мне должно было молчать.

- Петь не умеет, - подтвердил, однако, Арнольд. - Никакой опоры у голоса. Песни, правда, выбирать - это да. Очень выигрышные для себя песни всегда выбирает.

- А вы, Арнольд? - спросила хозяйка дома. - Лара мне говорила, вы для ее репертуара обещали написать шлягер? И может быть, даже не один?

Спустя какую-то пару лет слово "шлягер" исчезнет из лексикона, его заменит новое - "хит", - но тогда еще все говорили "шлягер".

- Я... ну конечно... пока еще нет... это нужно, чтоб озарило... Я обязательно напишу! - Казалось, Арнольд изо всех сил старался произвести на Ларисиных родителей самое благоприятное впечатление и теперь опасался, что неисполненное обещание может это впечатление испортить. - Но ведь шлягер шлягером, - нащупал он твердую почву под ногами, - а нужно, чтобы кто-то всю организационную работу вел. Продюсер - да? - так теперь это называется.

- За продюсером дело не встанет, - Фамусов дышал из кресла беспощадной валунной тяжестью. - Деньги продюсеру нужны. Какие деньги нужно вложить в раскрутку, представляете? Не прежние времена.

- Вы о себе? - с заминкой спросил Арнольд. - В смысле, как о продюсере.

- О ком же еще, - сказал Фамусов.

- Так когда, пап? - снова прорезалась Лариса. - Что, у тебя нет таких денег?

Фамусов, не ответив ей, хмыкнул.

- А вот у этого, который ее раскручивает, - Лариса кивнула в сторону молча мельтешащего сейчас цветными картинками "Филипса", - что, есть такие деньги?

- У-уу! - Валун Фамусова на мгновение обрел вполне человеческую живость движений - вскинул руки, развел их в стороны. - Зерном человек торгует, что ж ты хочешь. Это почище, чем нефтью.

- А у тебя, значит, таких нет?

- Ты знаешь, какая у папы зарплата? - торопливо, с упреком проговорила из своего кресла хозяйка дома.

- Ой, мама! - воскликнула рядом со мной Ира.

- Пап, ну когда, когда?! - Лариса произнесла это с таким нетерпением, что, казалось, даже притопнула под столом ногой.

- Жди! - Фамусов снова был обожженный солнцем, пролитый дождями, выглаженный ураганными ветрами высокогорный валун. - Готовь репертуар.

- Да у меня репертуара - на сольный концерт! - Лариса подобно ему вскинула и развела в стороны руки. - У меня шлягеров нет. Чтобы спела - и все бы в лежку!

- Вот это плохо. Это-то и может стать камнем преткновения. - Фамусов перевел взгляд на Арнольда. - Будет шлягер? Без шлягера нельзя.

- Будет! - Теперь Арнольд был похож на примерного пионера советских годов. Взгляд его за стеклами круглых тонких очков так и пламенел. - У меня даже, - он покрутил пальцами около виска, - кое-что сейчас зазвучало...

- А сыграйте нам, Арнольд, что-нибудь свое, - с подзадоривающим азартом предложила хозяйка дома. - Что мы тут сидим слушаем этот, - махнула она рукой в сторону "Филипса", - когда у нас свой композитор сидит. Что, Арнольд, не откажетесь?

- Да, Нодя, было бы замечательно, - поддержала Лариса предложение матери.

Арнольд поочередно оглядел всех сидевших за столом. Правда, кроме меня. Я для него, совершенно очевидно, не существовал.

- Если никто не против, - произнес он с достоинством воплощенной скромности, - я с удовольствием.

Со своего места от стола, когда Арнольд поднял крышку, открыв клавиатуру, я естественным образом глянул на название фирмы, изготовившей инструмент. Фирма была что надо: "Блютнер". У таких фирм после настройки пианино может держать строй чуть ли не год. Как в свою пору просветил меня отец, все эти "блютнеры" и "бехштейны" во множестве появились у нас после победы над Германией в 1945-м. Хватило бы эшелонов, из Германии тогда вывезли даже воздух.

Арнольд вывесил кисти над клавишами, устремил взгляд на пейзаж, висевший над пианино, и тихо опустил руки, извлекая первые звуки.

Что ж, хотя он учился и не на исполнительском, игра его была вполне достойна. Это была чистая, внятная игра, звуки у него не липли один к другому, они ясно нанизывались на нить лада, подобно бусинам на леску, и никакой искусственной эффектации, форсированной эмоциональности. Но то, что он играл... По моему внутреннему убеждению, за такую музыку нужно вешать. Это все было мертво, как наколотые на булавку бабочки. Он каждым тактом демонстрировал свою вышколенную грамотность, свое владение искусством сложения музыки, свою посвященность - и на этом все кончалось.

Я взял со стола вновь заботливо наполненную кем-то для меня доверху рюмку и махнул ее всю целиком. Так мне в этот момент показалось: нужна вся целиком, чтобы поддержать необходимое равновесие.

- Санька! - со стервозностью вновь произнесла у меня над ухом Ира.

Лариса смотрела на нас с другой стороны стола таким же стервозным, как Ирино "Санька!", напалмовым взглядом. Арнольд играет! - стояло в ее глазах испепеляющим восклицательным знаком.

Но наконец он исчерпался. Или решил, что доставил нам уже вполне достаточно эстетического удовольствия. Как бы то ни было, последний звук его грамотных диктантов истаял в воздухе, он встал со стула и, повернувшись к нам, поклонился - словно на концерте.

Я хлопал ему в общем хоре - что же мне оставалось делать. Да я и вообще не хам от природы. Слепца не корят за то, что он ничего не видит, глухого что ничего не слышит.

- Ларочка! А теперь ты. Пожалуйста, - попросила мать.

- Да ну вот еще! - передернула Лариса плечами.

- Давай, Ларка, давай! - поддержала мать Ира.

- Спой, послушаем, - прошевелился в кресле валун Фамусова.

Промолчал только один я. Хотя, уж раз такое дело, мне даже хотелось услышать ее.

Лариса поднялась. И стала выбираться из-за стола.

- Проаккомпанируешь мне? - остановила она Арнольда, целеустремленно несшего себя на свое место.

Голос у Ларисы был. И недурной. Во всяком случае, петь ей было чем. Но пела она, как все другие, легион им имя. Тот же зажим связок, придающий голосу режущий металлический окрас, та же хрипотца, должная служить заменою шарма. И сами песни. Как можно брать такие песни в репертуар? Тупая бесцветность мелодии, мертвая бесцветность слов. Любил, бросил, тебе же хуже, пошел на хер (ну, не на хер, но смысл такой). Без шлягеров ей точно было не обойтись. Во всех смыслах.

Она спела две песни. На чем ее труд по услаждению нашего слуха закончился.

И тут, когда под жаркие рукоплескания (естественно, и мои тоже, разве что не слишком жаркие) Лариса, опустив глаза долу, отправилась обратно к столу, а Арнольд отнял крышку от корпуса и опустил на клавиатуру, чтобы последовать за Ларисой, только уже в роли скромного чичероне, тут меня вдруг подняло из-за стола:

- А можно я тоже?

Молчание, последовавшее в ответ, было громовым.

И только Ира, спустя бог знает какое время, проговорила, протрепетав легким смешком:

- А ты разве умеешь?

- Ну, чижика-пыжика-то, - сказал я.

Надо полагать, последний шар, что я вкатил в желудок, был избыточным. Точнее, вторая половина его. Не следовало позволять его себе весь целиком. Как бы ты ни умел пить, всегда можно заступить грань равновесия. Я и заступил.

Первым делом я продемонстрировал Ире "чижика-пыжика": прошелся по всем октавам в бурном пассаже, который имелся у меня в одной из моих вещей и который, честно говоря, я туда для того и вставил, чтобы демонстрировать технику. После чего, не делая перерыва, перекатился к самой своей спокойной, выдержанной, можно сказать, прозрачной, самой своей консонансной пьеске. А там уже обрушил на головы публики весь свой запас. Все, что я насочинял в тот год перед армией. Вплоть до тех песенок на собственные слова, под которые так хорошо балделось в компаниях.

Пальцы у меня за те дни, что я безвылазно сидел дома и играл для Леки, замечательно разработались, избыв армейскую заскорузлость, я был в состоянии взять любой аккорд и хоть целую минуту трелить сто двадцать восьмыми. Хотя, конечно, я слышал, как я играю. Уж и мазал же я мимо нот. А звуки временами слипались так - будто я варил из них кашу. Все же этот внук лауреата и орденоносца сидел за инструментом каждый день, а я два года не прикасался к нему вообще.

Но зато мои бабочки не были наколотыми на булавку - в этом я не сомневался. Это был не пережеванный, размоченный жмых, а живая луговая трава. Отец, немало скептически настроенный по отношению ко мне, отзывался о моих сочинениях весьма недурственно, и почему я не должен был верить ему? Пусть вот утрется! Посмотрю я на его физиономию.

На Арнольда, закончив наконец туристическую прогулку по отцветшим садам своей предармейской жизни, я первым делом и посмотрел. И увидел. У него было не лицо - руины. Оно напоминало автомобиль, на полной скорости въехавший в кирпичную стену: все всмятку, гармошкой и потрохами наружу.

Смею утверждать, что аплодисменты, в облаке которых я греб, направляясь обратно к своему месту за столом, были куда ярче, чем дважды до того.

Арнольд, впрочем, со своим разбитым всмятку лицом, не аплодировал. Сидел прямой, с закушенной нижней губой, смотрел на меня, почему-то придерживая у виска очки за дужку, и в глазах у него были испуг и недоумение.

- Санька! - Ира повисла у меня на шее таким прыжком, что мы с ней оба едва не полетели на пол. - Ты даешь! А я и не знала!

- Да я и сам не знал, - сказал я. - Хотел чижика-пыжика, а вышло вот что.

- Вообще-то вам за такую игру нужно бы оторвать руки. - Это были первые слова Арнольда, обращенные ко мне за все время. - Подобная игра называется ресторанщиной. Не говоря о том, что вы постоянно фальшивили. Для профессионального слуха это все оскорбительно.

Я поймал себя на чувстве, что ожидал: выдаст он что-то вроде такого или нет. Выдал. Не удержался.

- Ну, Арнольд, вы, по-моему, слишком сурово, - подал голос Фамусов. Зачем же в данном случае судить с профессиональной точки зрения.

- Это необходимо. - Арнольд собирал свою разбитую в лепешку машину с потрясающей скоростью. - Чтобы защитить профессиональное поле от самодеятельщины.

- Но музыка у Сани, мне кажется, замечательная. - Это была хозяйка дома. - Мне лично очень понравилось. И песни тоже. Может быть, чуть поправить...

Отвечая ей, Арнольд решил обращаться ко мне:

- Нет, поправками тут ничего не спасешь. Вы, например, совершенно не владеете модуляцией. Ваш переход из тональности в тональность противоречит элементарным законам гармонии. А с каденцией у вас просто что-то чудовищное...

- Плевать на каденцию, - прервал я его. - Была бы потенция. Всякая, всякая! - вскричал я следом, сообразив, что ради красного словца не пожалел и отца: общество все же было наполовину женское. - Творческая потенция, жизненная потенция.

Однако моя рокировка оказалась излишней.

- Нет, как же, как же, - произнес Фамусов. - Какая другая потенция без той. Без той - никакой. - И поднял над столом рюмку: - Дававйте выпьем за ту, эту самую потенцию!

Хозяйка дома произнесла что-то осуждающее. Но бокал с вином тем не менее подняла. Ира с Ларисой выдали радостно-смущенные соловьиные трели из смеха и первые прозвенели своим хрусталем. Что там Арнольд - я не обратил внимания. Я цапнул со стола свою рюмку, снова заботливо наполненную кем-то доверху, и закатил в себя ртутный шар целиком, без остатка. Переступивши грань, потом уже катишься по наклонной плоскости.

Затем я, как водится в случаях, когда заступишь грань, помню все бессвязными, отдельными эпизодами.

Мы стоим с Ирой у сверкающего черной пластмассой и белым металлом агрегата, носящего название "музыкальный центр", и она, вынимая из плоских квадратных коробочек тончайшие серебристые диски с круглым отверстием посередине (так я впервые вижу компакты), ставит их на выезжающую изнутри по велению пальца платформочку. Толкает платформочку пальцем, и та послушно уезжает обратно, а из динамиков выкатывает незнакомая мне музыка, вернее, знакомая: та, что звучала в квартире, когда мы приходили сюда со Стасом.

- Это что? Это кто? - спрашиваю я.

- "Кинг Кримсон", - говорит Ира. - Ты что, никогда не слышал?

- Слышал, - отвечаю я полную правду.

- Так что же?

- Свой своих не узнаша, - говорю я, и это тоже правда: очень уж моя музыка. Больше того: то, что я писал тогда, перед армией, не имея понятия ни о каких кингах, безумно похоже на них.

Накромсанное на куски время неутомимо влечет между тем себя вперед, и в следующем удержанном в памяти эпизоде я уже стою не около музыкального центра, а около елки, и не с Ирой, а с Фамусовым, и с удовольствием раскрываюсь ему, говоря о вещах, о которых не позволял себе с Ирой даже и заикнуться. Например, о том, что Терентьев турнул меня из программы. О чем, не заступи я грань, ни за что, понятно, не стал бы и поминать.

- Хорошенькое дельце, - говорит Фамусов. - Что вы такое натворили?

- Если бы, - говорю я. - Он хочет, чтобы я настучал на одного сотрудника.

Фамусов хмыкает. Наверняка он понимает меня более плоско, чем это было на самом деле.

- Видите ли, Саня, - говорит он затем, - бывает, что по-другому никак невозможно.

- Бога ради, - говорю я, отмечая для себя, что именно так, в варианте "черное-белое", он меня и понял. - Но тогда нужно знать, к кому обращаться.

В этот ответ я вкладываю уже все смыслы, и Фамусов, уловив его многослойность, некоторое время молчит, расслаивая его для себя и оценивая.

- Что, потолковать с ним? - прерывает он молчание.

- О чем? - говорю я.

- Чтобы он вернул позицию к исходному положению - с витиеватостью отвечает Фамусов.

Это было мгновение, когда сюжет моей жизни мог потечь совсем другим руслом. Мне только следовало сказать о своем положении волонтера в программе Терентьева и попросить о зачислении в штат. Будь я в штате, с трудовой книжкой в отделе кадров, шестерни судьбы сцепились бы по-иному. Не знаю, хорошо бы это было или нет, я только констатирую факт: по-иному. Оформленная официальным приказом жизнь - это все равно как река, вправленная в гранитные берега: так просто в новое русло ее уже не пустишь. Но попросить о штате значило открыть Ире свое истинное положение в Стакане. Которое ей известно не было. Нет, я вовсе не таился от нее. Но так вышло, что не было случая сказать об этом, вернее, так: нужды, - и она не имела понятия, что я всего лишь приблудная овца в племенном стаде. И вот - чтобы узнала от отца? Я не мог позволить себе этого. Не то чтобы я такой гордый. Дело в чувстве достоинства. Оно у меня, пожалуй, гипертрофированное. И ничего я с этим поделать не в состоянии.

- Потолкуйте, - сказал я Фамусову.

Апофеозом встречи Нового года стало мое знакомство с чердачным этажом этого респектабельного хауза, куда меня в какой-то момент увлекла Ира сначала попросив сопроводить на лестничную клетку, чтобы там всласть подымить, потом предложивши подняться повыше, а там и просто схватив за руку и потащивши по лестнице все дальше, дальше - в темноту, в глушь, чащобу...

Когда, впрочем, мы очутились на лестничной площадке чердачного этажа, оказалось, что здесь совсем не так уж темно - свет, проникавший снизу, разжижал мглу, и на площадке стоял полумрак, в котором все можно было ясно осознавать.

- Ну что, - сказала Ира, выбрасывая сигарету в этот полумрак, проникая руками мне под пиджак и принимаясь выбирать на спине из-под брюк рубашку. Измучился, да? Хочешь, да? Прямо здесь хочешь? Думаешь, можно?

Желание обнаружилось во мне незамедлительно. Словно она распечатала его своими словами - как кувшин с запечатанным там джинном, - и оно вымахнуло наружу стремительным жадным зверем, радостно одуревшим от свободы. Через мгновение я уже сдирал с нее мешающий моему зверю холодящий нейлон колготок и шероховатый ажур трусиков, она угождающе переступала ногами, переняла у меня невесомый комок и сунула мне в карман пиджака, а следом, змеино поведя всем телом, освободилась от наброшенной на плечи перед выходом на лестницу куртки и положила за собой на перила.

Куртка была как нельзя кстати. Надо полагать, несмотря на респектабельность дома, пыли здесь было предостаточно.

- Ты думаешь, можно здесь, да? - спросила над ухом Ира, словно не была уже раздета и еще решала для себя, делать это или нет.

Шагов на лестнице я не слышал. Я услышал лишь голос. Раздавшийся совсем рядом и так неожиданно, что мой зверь, помимо всякой моей воли, легким дымком мгновенно свился обратно в родной кувшин, и лоно, где я гостил, исторгло меня из своей обители.

- А-ах, - выдохнула Ира, бешено подаваясь ко мне опустевшей обителью в напрасном желании удержать оставившего ее зверя.

Между тем голос рядом с нами, принадлежащий Ларисе, говорил с жарким негодованием:

- Ирка! Это нечестно! Ты же мне обещала! Ты же знаешь, что мне нельзя, как ты себе позволила?!

Задним числом до меня дойдет, что это место было у них рабочей площадкой для таких случаев, как сегодня. Потому-то Ира столь целенаправленно и тащила меня сюда. И накинула на плечи старую куртку, чтобы было что положить на перила.

- Какого дьявола! - выругался я в сторону Ларисиного голоса. Скосив глаза, я отчетливо увидел абрис ее фигуры, светящийся туманец лица, и стояла она не просто рядом, как мне показалось по голосу, а едва не касаясь нас.

- Нет, Ирка, ну ты, а! - как не услышав меня, с прежним негодованием проговорила Лариса.

Получалось, если у нее была менструация, то из солидарности с ней ее сестра тоже обязана была воздерживаться.

- Какого дьявола! - повторил я.

- Подожди! - произнесла со смешком Ира. И я почувствовал себя в ее руке. А немного погодя и вторая ее рука пришла ко мне, но была она не одна: эта ее вторая рука привела ко мне руку Ларисы. - А если с обеими, а? Тебе ведь не привыкать. Сможешь?

Я смог. Понукаемый сразу двумя руками, мой зверь, так позорно уподобивший себя пугливому джинну, вновь вожделенно вымахнул себя на волю, похоть - вот название чувству, что владело мной, и с какой стати мне было противиться ему? Я только спросил:

- А менструация?

- Какая менструация! - ответила мне Лариса, торопливо свершая с собой процесс освобождения от нейлоново-кружевных оков цивилизации, который, в отличие от нее, Ира проделала с моей помощью.

- Нет у нее менструации, - сказала Ира, вновь давая приют спасающему свою честь джинну.

Боковой карман моего пиджака принял новый комок снятого белья, Ларисины руки впились пальцами мне в тазовые кости, и жесткий вихор ее лобка тесно вжался мне в ягодицы.

Кто говорит, что любовь втроем феноменально остра и дает необыкновенное наслаждение, тот лишь воображал ее себе. Она скучна и механистична. Хотеть и стремиться к ней можно лишь по незнанию. Любовь - дело двоих, и всякий третий в ней лишний.

Мы еще трудились с Ларисой, - Ира извлекла у меня из кармана свое белье и принялась одеваться. Одевшись и присев на корточки, она покопошилась у наших ног и, вытащив из кармана моих брюк сигареты с зажигалкой, закурила. И когда наконец настала пора одеваться и нам, пощелкав зажигалкой, раскурила по сигарете и для нас.

- Давайте, овейтесь как следует, - сказала она. - Чтоб никаких запахов, кроме табачного.

Мы спускались по лестнице, и они каждая держали меня с двух сторон за руки, так что пыхтеть непривычной сигаретой мне приходилось, не вынимая ее изо рта. И когда мы спускались, на какой-то миг меня вдруг опахнуло ощущением, что все это уже было. Единственно что на моем месте был не я.

Первой входить в квартиру, и отдельно от нас, пошла Лариса.

- А мы через минуту, - сказала Ира, выпуская в меня дым тонкой сильной струей - зигзагом пройдясь ею от шеи до брючной молнии. - Чтобы не вваливаться всем вместе. Ларке, понимаешь, нельзя с Арнольдом - она за него замуж собирается.

- Да? - Сказать, что я удивился, - это значило бы не сказать ничего. А что, если замуж, то нельзя?

- Нет, можно. - Ира теперь выпустила дым себе в подставленные ладони. Но лучше не нужно. Чтобы у него не исчезло желания. Чтобы наверняка.

- Значит, если бы ты собиралась за меня замуж, ты бы со мной не спала?

- Все зависит от ситуации. - Ира отрицательно помахала рукой. - Ларке нужно выйти замуж наверняка, за него и невдолге. Она в этом году получает диплом, пора начинать карьеру, а Арнольд - партия, лучше не придумаешь. Сегодня, между прочим, его смотрины. И папе с мамой он понравился, я это вижу. Папа очень хочет, чтобы она вошла в карьеру уже замужней.

- Почему? - зачем-то спросил я.

Хотя меня это интересовало столько же, сколько проблема жизни на Марсе.

- Чтобы она была ограждена от лишних неприятностей. Эстрадная жизнь подлая штука.

Позднее, прокручивая в себе эту встречу Нового года, я пойму, что истинной причиной моего приглашения встречать Новый год в кругу фамусовской семьи были именно смотрины Арнольда. Моя роль была чисто статическая служить балансом в системе: трое женщин - трое мужчин. Можно сказать, я оказался за этим новогодним столом случайно. Но сколь же много значат случайности в жизни! Подумаешь вот так, они, а не закономерности и определяют наше существование.

Глава шестая

Телефонный звонок достал меня уже на лестнице. Я вышел из квартиры, захлопнул дверь, полетел вниз, и тут моего слуха достигла раздавшаяся в квартире приглушенная трель звонка. Что мне было до этого звонка? Однако словно бы некое предчувствие укололо меня. Я остановился и стал ждать. Звонки в квартире оборвались - трубку сняли. Затем проклацал замок на двери, и выскочившая наружу Лека прокричала:

- Дядь Сань, если вы не ушли! Вас к телефону, дядь Сань!

- Вот он я, - скача через три ступени, устремился к ней снизу дядь Сань.

Голос в трубке оказался женский.

- Это от Господа Бога, - сказал голос. Наверное, то звонил один из приближенных его ангелов. - Господь пришел к выводу, что до сих пор недостаточно благоволил к вашей персоне, и решил искупить свою вину перед вами. С этой минуты вам будут явлены его благорасположение и милость, будьте только благоразумны и осмотрительны.

Впрочем, это моя собственная и достаточно вольная интерпретация тех слов, что я услышал в трубке. На самом деле, конечно же, звонил никакой не ангел, а вполне реальная женщина - секретарша Терентьева. Та самая, что месяц назад, когда я заглянул к ней в приемную, позвала меня: "О, очень кстати. Тебя Терентьев разыскивал!". И сейчас она произнесла почти то же: "Терентьев тебя разыскивает. Хочет поговорить с тобой". Но что за тоном это было произнесено! Как он отличался от тона, каким она позвала меня на предстоящую экзекуцию. Это был истинно голос самого ангела.

- Куда это вы подевались? - спросил меня голос Терентьева, когда секретарша переключила телефон на него. Казалось, что пирамида Хеопса у него на плечах чрезвычайно уменьшилась в весе, став едва не пластмассовой. - Кто вам сказал, чтобы вы не появлялись? Давайте подъезжайте. Полно тем для съемок, упахаться можно!

Мгновенно все планы были перекроены, и через полчаса я уже входил в стеклянные двери Стакана. Возможно, я и до этого собирался туда, так что дорога моя не претерпела никаких изменений, но как изменилась цель!

Конёв, которого я, как и тогда, после разговора с Терентьевым в его кабинете, нашел в монтажной, был уже в курсе. Скобка его рта, когда он протянул мне для пожатия руку, легла на спинку, взодрав вверх концы - будто сделала двойную "березку".

- Что, говорил я тебе, ничто не вечно под луной? Видишь, у хмыря советского периода что-то новое на уме. Смотри только теперь в оба, чего он от тебя хочет. Так просто у хмыря ничего не бывает.

Это Конёв говорил точно. Так просто Терентьев мне бы не позвонил.

День я провел, договариваясь о съемке, утрясая время, место, собирая нужную информацию, а вечером, вернувшись к себе на зады "Праги", набрал номер телефона, который прежде набирал лишь для того, чтобы позвать Иру.

Поговорить с Фамусовым, однако, не удалось. Трубку сняла Изольда Оттовна и позвать Фамусова - это она сочла излишним.

- Ой, он так устал за день! У него такая кошмарная работа. Люди и люди с утра до вечера. Что вы хотите, Саня?

Единственное, чего я хотел, - это поблагодарить его. Сказать откровенно, никак мне не думалось, что наш разговор под елкой будет иметь практические последствия.

- Я передам, Саня, вашу благодарность Ярославу Витальичу, - сказала Ирина мать. - Не сомневайтесь.

"Не сомневайтесь". Иначе говоря, пообещав передать, она могла и не передать, но в данном случае сочла необходимым подчеркнуть, что обещание будет выполнено.

Необычайное было расположение ко мне. Что она и не преминула подтвердить:

- Вы, Саня, произвели на нас с Ярославом Витальичем сильное впечатление. Нам было очень интересно познакомиться с вами.

Опять же ощутимо позднее, припомнивши как-то этот телефонный разговор, я сопоставлю его со словами Иры, когда мы, спустившись с чердачного этажа, стоим с нею около квартиры, чтобы не заходить внутрь сразу после Ларисы. "И папе с мамой он понравился", - говорит она мне об Арнольде. Арнольд понравился, а я произвел впечатление. Причем сильное. Нюансы - душа смысла, установлю я для себя со временем как непреложную истину.

Тогда, впрочем, меня лишь переполнило чувство самоуважения. Которое после того, как на смену Ириной матери я получил к телефону Иру, многократно усилилось.

- Ты даешь! - сказала она вместо приветствия. - Почему ничего не сказал? Папа уже давно бы все отрегулировал.

- Не хотел обременять тебя своей просьбой.

- Это неумно, - отрезала она. Тут же, правда, добавив: - Хотя и по-мужски.

Вот это - "по-мужски" - из всего сказанного ею я в себе и оставил.

Назавтра у меня была уже съемка, на следующий день после съемок я с утра до вечера сидел писал и переписывал текст, потом монтировал и перемонтировал сюжет, после чего начались хождения за дежурным выпускающим, уговоры, чтобы он посмотрел кассету, неделя просвистела, как пуля над ухом, - да простится мне тривиальность сравнения, но именно тривиальное чаще всего бывает наиболее точным.

Новый мой сюжет оказался чистой джинсой. Я шел коридором, навстречу мне - Бесоцкая, на знакомстве с которой я заработал у Бори Сороки свои первые пятьсот баксов. Мы поздоровались, в глазах ее я увидел напряжение неожиданно возникшей при встрече со мной мысли, остановился, и она остановилась тоже. Так мы стояли на расстоянии каких-нибудь полутора метров друг от друга, и наконец напряжение мысли в ней разразилось решением, полыхнувшим в глазах подобием молниевой вспышки. Она тряхнула головой, заставив оживленно взволноваться свисавшие из мочек длинные нити золота с целыми бриллиантовыми копями на концах:

- Давайте зайдем ко мне. Не возражаете?

С чего мне было возражать. Тем более что от Бесоцкой тянуло деньгами, как жареным от стоящей на огне сковороды с мясом.

Требовалось состряпать материал о гостеприимно распахнувшей недавно для москвичей двери исключительно благотворительной организации под названием Институт красоты.

- Минуты на три. Три с половиной - предел, не больше, - сориентировала меня Бесоцкая. - Причем так тонко сделать, чтобы уши джинсы и на миллиметр не торчали.

- Куда ж они денутся? - умудренно, словно съел на этом деле все зубы, отозвался я.

- Ну, чтобы как можно изящнее, - дала согласие Бесоцкая.

С Института красоты за пропаганду их благотворительной деятельности я снял сто пятьдесят долларов. Немного погодя сто баксов принес мне сюжет о двух предпринимателях, решивших внедрять в России игру в гольф, щедро подкинутый моим земляком и наставником Конёвым. А там снова пришлось транспортировать в раздувшемся кармане по стакановским коридорам черный нал Бори Сороки.

Я втянулся в эту жизнь, что обрела ясные, отчетливые формы, и вроде как без особых усилий с моей стороны, я снова напоминал себе разогнавшийся до курьерской скорости поезд, вставший на нее - и рвущий пространство в облаке металлического грохота, чтобы рвать его теперь так и дальше - бесконечно, неостановимо.

Неожиданная просьба Стаса была как вылетевший на переезд перед самым носом и застрявший там автомобиль: затормозить невозможно, столкновение неизбежно, на снисхождение судьбы нечего и рассчитывать.

Стас попросил меня принять участие в разговоре с людьми, которые вставляют палки в колеса Фединым делам. "Поехать на "стрелку", - произнес он слово, что станет потом совершенно обиходным.

Что мне было до дел Феди, бывшего милицейского подполковника, занявшегося палаточным бизнесом? Мне не было дела до его дел. Но как мне было отказать Стасу?

- Федя хочет, чтоб ты был, - сказал он.

- Вот интересно! - Я не удержался от восклицания. - Он хочет, и я должен?

- Для количества чтоб, - сказал Стас. - Он говорит, приведи кого-то, а я кого могу привести?

- Он говорит, и ты должен?

- Он требует, - открылся Стас мне до дна.

Федя требовал, Стас не мог не исполнить его требования, и, чтобы исполнить, ему больше не к кому было обратиться.

В назначенный день, незадолго до ранних февральских сумерек, когда воздух уже дышит подступающей тьмой, я стоял на троллейбусной остановке на проспекте Мира напротив круглостенного здания станции метро "ВДНХ" и ждал машину со Стасом, которая должна была подобрать меня и мчать на стрелку. Троллейбусы подваливали к остановке, выгружались, загружались и отваливали от нее, а я все стоял, пряча руки по причине забытых перчаток в карманах китайского пуховика.

Я простоял так, ожидая Стаса, верные полчаса. Наконец к остановке стремительно подлетели красные "Жигули"-пятерка, затормозили, ударились бортом переднего колеса о бордюр, сотряслись от удара и встали. Передняя дверца открылась, и Стас прокричал мне, указывая на заднюю дверцу:

- Садись!

Дверца изнутри распахнулась. Я наклонился к ее проему - внутри было уже полно: трое, все, как один, в камуфляжной солдатской форме, лишь без погон, мне предстояло поместиться четвертым.

- Ничего, ничего, пацан, ништяк! - сказали мне изнутри, почувствовав мое замешательство. - Залезай. Больше влезем - больше вломим.

Я навалился на того, что был с краю, подобрал остававшуюся на улице ногу, захлопнул дверцу и вжал себя на сиденье между нею и своим соседом.

Стас впереди захлопнул свою дверцу, и машина тотчас рванулась, заставив всех повалиться назад.

- Вот, - развернулся Стас к нам, указывая на меня подбородком. - Санек. Прошу любить и жаловать. А это ребята, - снова дернул он подбородком, но уже обращаясь ко мне. - Слышал о них, Федины друзья-казаки. Сашок, как и ты. Леха, Колян. Ленчик, за рулем. Федя без них как без рук.

- Это точно, без нас он будет без рук, без ног, - хохотнул Сашок с другого края сиденья.

- И без головы! - добавил мой сосед Колян, тоже хохотнув.

Машина мчалась в сторону окружной дороги, перемахнула через мост над Яузой, взлетела на мост над железной дорогой и, промахнув его, полетела по Ярославскому шоссе. Строй домов на правой стороне дороги оборвался. Впереди простиралось заснеженное голое поле. На дальнем его конце снова виднелись дома, а сбоку оно было ограничено черной щетиной глухого леса. К лесу, отворачивая от шоссе под прямым углом, уходила дорога. Ленчик за рулем врезал по тормозам, так что теперь всех бросило вперед, и под дикий вопль тормозных колодок свернул на дорогу.

- Ну ты, хрена ль, поосторожней, мы тебе не фанера над Парижем! воскликнул Колян со мной рядом.

Шевельнувшаяся щека Ленчика засвидетельствовала, что он ухмыльнулся.

- Будут тебе сейчас полеты над Парижем. Посмотрим, кто фанера, кто нет.

- Хрена им, чтоб мы фанерой! - ответил за Коляна сидевший посередине Леха. - Знаю я этих хачиков. У них все на понтах, им, главное, понты гнать не позволить. Как начнут - тут же им пушкой в зубы. Они ссут от пушки, знаю я хачиков!

- Никаких пушек, пацаны! - в голосе Стаса я услышал испуганную искательность. - Вы что! Обычный базар: они Феде свои претензии - он их снимает. Они видят, что мы в порядке, - и отваливают. Делить, пацаны, ничего не надо!

- Надо, не надо, а пушка пусть на своем месте торчит. - Леха похлопал себя по куртке - там, где должен был находиться брючный пояс. - Хрена ль без пушки. - Я ошеломленно смотрел на него, пытаясь переварить услышанное, и он наткнулся на мой взгляд. - Свою, Санек, взял?

Стас поторопился ответить, не дав мне произнести ни звука:

- Санек, пацаны, все равно что на стажировке. Вроде как прохождение практики.

Я снова не успел раскрыть рта: машина докатила до какого-то забора, распахнутых железных ворот в нем, угрюмого одноэтажного строения слева от воротного зева, и Ленчик, в очередной раз заставив всех мотнуться вперед, затормозил.

- Пойду разведаю обстановку. - Стас открыл дверцу и стал выбираться наружу.

И мои соседи тоже принялись рваться на улицу.

- Давай открывай, - потребовал от меня Колян, - вылезай давай. Стажер мне тоже... придавил, как настоящий.

- Хо! Веселенькое место Федя выбрал! - воскликнул мой тезка, сидевший у другой двери и выбравшийся наружу раньше нас с Коляном. Палец его указывал на стеклянную доску, висевшую на кирпичном столбе ворот.

Я вгляделся в надпись на доске и в стремительно истлевающем свете дня увидел: "Бабушкинское кладбище".

Льдисто-колючее отвратительное чудовище проползло у меня под одеждой, продрав спину, как наждаком, ознобом. Эта щетина леса в конце поля - это было кладбище! "Свою, Санек, взял?" - гулким эхом прозвучал во мне голос Лехи.

Из ворот навстречу нам вышел Федя. Он был в длинном темно-синем пальто толстой шерсти (кашемировом, научусь я разбираться позднее), с белым шелковым кашне на шее под воротом, на талии пальто было перетянуто захлестнутым в узел широким и тоже длинным, таким же шерстяным темно-синим поясом - концы его свисали едва не до пол. Потом такие пальто - как знак благополучия и успешливости в делах - станут носить многие, но впервые я увидел такое пальто на Феде.

- Здравствуй, Сашок, - пожал он руку казаку, оказавшемуся к нему ближе других. - Рад тебя видеть. Молодец, что приехал.

- О чем базар, Федя, - отвечая на его рукопожатие, сказал Сашок. - Мы тебе что помочь всегда с удовольствием.

- Здравствуй, Колян, - подал Федя руку следующему казаку.

Последнему Федя пожал руку мне.

- Вот правильно, что приехал, - сказал Федя. - Друзьям нужно в беде помогать. И они тебе отплатят тем же.

Голос его был исполнен суровой ласковости.

Я начал отвечать Феде что-то вроде того, что друг мне Стас и я помогаю ему, но Федя уже не слушал меня. Он поманил к себе Стаса и, вытащив из внутреннего кармана, дал ему что-то, напоминающее формой закругленный на ребрах брусок в защитного цвета брезентовой обтяжке:

- Покараулишь их здесь. Направишь на место - и сам следом.

Стас быстрым движением вытянул из торцовой грани бруска телескопический прут, вбил его обратно и отправил брусок с антенной в карман куртки.

- О'кей. И тут же следом.

Я удивился. Стас обращался с бруском как с хорошо ему известной вещью.

- Двинули, - махнул рукой Федя, показывая направление движения - в кладбищенские ворота.

- А не загоношат? - кивнул Ленчик на одноэтажное строение рядом с воротами, надо думать - администрацию кладбища.

- Не загоношат, - коротко отозвался Федя. - Наоборот.

На кладбище позади дома администрации укромно стояла длиннотелая серебристая шведская "Вольво" Феди. Миновав очищенную от снега просторную площадку перед лесными зарослями, заваленную по периметру разбитыми памятниками и перекореженными ржавыми оградками, мы двинулись по дороге между могилами в глубь кладбища. Наплывающие сумерки, только мы ступили под скелетный ажур смыкающихся в вышине крон, тотчас сделались густы, лица моих спутников погасли, утратив черты. Мы стали не людьми - силуэтами.

Могилы отступили в стороны, деревья разомкнули кроны - дорога вывела нас на новую очищенную от снега площадку. Здесь, наверное, разворачивались катафалки.

- Стоим! - вскинул вверх руки Федя.

И только мы успели подчиниться его приказу, за пазухой у него зазуммерило.

Федя торопливо влез рукой в вырез пальто на груди, и рука вынырнула оттуда с таким же бруском в брезентовой обтяжке, что получил Стас.

Тут, когда он поднес брусок к уху, я понял, что вижу знаменитые токи-уоки, переносные армейские рации близкого действия. О мобильных телефонах тогда еще только ходили слухи, и токи-уоки - ничего круче этого не было.

Федя вбил антенну обратно в тело токи-уоки и объявил, быстро окидывая всех взглядом:

- Подъезжают. Две тачки.

Ласковости в выражении его лица больше не было. Теперь это было лицо одной суровости.

- Что, может, мне с кем еще отойти? - осевшим, словно бы вывернутым наизнанку голосом скороговоркой сыпанул Леха. - Так, недалеко чтоб. За деревьями тут?

- Зачем? - глядя в направлении ворот, скрытых сейчас от глаза изгибом дороги, уронил Федя.

- Ну, как зачем. На всякий случай. Если вдруг что...

- Без всяких "вдруг". - Федя взглянул на Леху. - Никаких "вдруг" быть не должно. Шило не забыли?

- Конечно, нет. Вот, - откликнулся Сашок, доставая из кармана кожаный чехол с торчащей из него круглой отполированной деревянной ручкой. - И у Коляна.

- Вот и хорошо, - сказал Федя. - Только подъедут - и чтоб сразу. Обе тачки.

- О чем базар, Федя, - ответил Сашок. - Дело известное.

В глубине скелетно-ажурной арки, образованной кронами деревьев, из-за изгиба дороги вынырнула одна машина, затем другая. Первой шла черная "Волга", второй серые "Жигули"-семерка.

- Все, ребята, напряглись. Главное, не бздеть, - почему-то вполголоса произнес Федя. - Покажем, кто здесь хозяин.

- Покажем. Хрена ли, - сливаясь голосами, отозвались Колян с Ленчиком.

Я с таким тщанием восстанавливаю в памяти все эти предшествовавшие "стрелке" подробности, потому что случившееся на ней проведет между мной и Стасом разделительную черту, которую мы уже не сумеем преодолеть. А то, что было дальше, после того, как "Волга" с "семеркой" выкатили на площадку, двери их раскрылись и оттуда выбрался сначала Стас, а потом один за другим посыпались ребята в похожих на мою, разноцветных китайских куртках-пуховиках и, наконец, через паузу, появился тип в таком же, как у Феди, длинном кашемировом пальто с белым кашне на шее, вот это все, что было после, в памяти у меня только отдельными эпизодами - точно так, как новогодняя ночь у Иры, когда я уже заступил грань.

Точнее, первые мгновения после десантирования разноцветно-пуховой толпы я помню еще вполне ясно, а калейдоскопом все закрутилось с того момента, как раздалось пение проколотых шин, и "Волга" с "Жигулями" устало просели каждая на одно из задних колес.

Вопль, вырвавшийся у толпы разноцветных пуховиков, если б их голоса прозвучали в полную силу, поднял бы из окружающих нас могил мертвецов. Но раздавшийся вопль взлетел над площадкой лишь сдавленным клекотом. Хотя это был именно вопль. Возопив, пуховики не посмели дать голосам волю. Они все устремили глаза на типа в пальто, ожидая его реакции. И тут до меня дошло: если он скажет рвать нас в клочья, - они бросятся рвать не раздумывая.

Однако же тип в пальто, обернувшись на присевшие машины, ушел в долгое глухое молчание. Он глядел на Федю таким пустым, мертвым взглядом, что казалось, сейчас из его глаз засвистит самим ледяным непроглядным мраком космоса.

Он стоял молчал, и Федя не выдержал:

- Ниче-ниче. Необходимая мера предосторожности. Чтоб твои братки ошибок случаем не наделали. Жизнь дороже, чем колеса какие-то. Без запасок же не приехали? Поговорим, поставите потом спокойно запаски - и с ветерком.

- Мент, падла! - выцедилось из типа. Хотя, пожалуй, вернее его было бы назвать бугаем. В нем было не меньше метра девяносто росту и весу за центнер, причем прилично за центнер. - Был мент, падла, ментом и остался. За то и отвечать тебе. Возвращай точку людям. Хороших людей обидел. Кидалово тут тебе не прет.

- Понт не гони, на понт будешь тех брать, кто сам на понтах стоит! гнетущая суровость в голосе Феди была тяжелей пирамиды Хеопса. - А у меня от твоих хороших людей расписки, хрена ль они мне расписки давали?!

Дальнейшего содержания их разговора у меня нет в памяти. Что помню это руки бугая в пальто. Он их держал подсогнутыми в локтях и разведенными в стороны, средний, безымянный и большой пальцы поджаты к ладони, а указательный с мизинцем торчали рогулькой - такой, какую делают детям, показывая "козу". Они базарили с Федей, то повышая голос, то вновь снижая, я смотрел на эту "козу", недоумевая, зачем держать пальцы в таком неудобном подгибе, и вот эта "коза" - то единственное, что во мне осталось от всего остального разговора Феди с бугаем.

"Подойди!" - слегка развернувшись и глянув в мою сторону, поманил Федя меня к себе гребущим движением руки - та следующая картина, что в памяти ясна и отчетлива.

Это его требование повергло меня в род шока. Что за нужда была у него во мне? Почему не Стас, не кто-то из казаков? Но тем не менее я стронул себя с места и подошел к Феде. Согласившись приехать сюда, я отдавал себя в полную его власть, и странно было бы сейчас не подчиниться его команде.

- Постой здесь рядом, - коротко бросил Федя, указывая на место подле себя.

Прервавшийся на мгновение разговор их продолжился, "кинул", "на счетчик", "накапало", "жмурик", "жмурику", "жмуриком" - такой круговорот слов висел в воздухе, я стоял рядом с Федей, тяготясь своей ролью неодушевленного предмета, и вдруг разговор начал накаляться, взвился свечой - как еще ни разу за все время, и бугай неожиданно ступил вперед. Перед глазами у меня мелькнула его рука с "козой", и в следующее мгновение, вслед взорвавшейся в глазах бомбе, слыша принесшийся откуда-то издалека звериный крик, я схватился за лицо.

Боль выворачивала наизнаку весь череп. Космы цветного пламени плавали перед глазами. Нет, не перед глазами. Пламя было в голове. А я ничего не видел. Я был слеп. Бугай выбил мне глазные яблоки. Под руками у меня были пустые глазницы.

Потом я обнаружил, что меня крепко держат с двух сторон за локти и куда-то влекут, заставляя переступать осекающимися ногами, я по-прежнему закрываю лицо руками, а из окружающей меня цветной тьмы до слуха доносится голос Стаса:

- Все, Санек, все. Сядешь сейчас в машину, поедем. Они отвалили. Ни хрена с нас не получили. Этот тебе по злобе просто. Все уже, Санек, все закончилось...

- Стас! - проговорил я. - Он мне глаза выбил. Я теперь слепой.

Впрочем, я лишь пытался говорить. Вместо связок у меня были лохмотья наждачной бумаги. Звериный крик, что я слышал, - это был мой собственный крик.

- Да брось, че ты! - ответил мне чей-то чужой голос - кого-то из казаков, кажется, моего тезки. - Че он тебе их выбил. Выбил бы - так у тебя уже все б на пальцах висело. Ты хватит шары-то зажимать. Убери лапы. Убери, говорю!

Я ощутил на веках чужие пальцы - и ощутил, благодаря им, глазные яблоки.

Глаза у меня остались на месте. Но перед глазами, хотя Сашок (если то был Сашок) и взодрал мне веки на самую лобную кость, все так же бесилась многоцветным пламенем вселенская тьма.

Зрение стало возвращаться ко мне уже в машине. Было больно, но я мог смотреть и вправо, и влево. Человек, сидевший впереди за рулем, был Федя. Что значило, я не в "Жигулях", а у него в "Вольво". На пассажирском сиденье рядом с Федей было пусто. Кто-то сидел бок о бок со мной, крепко держа меня за предплечье. Я повернул голову, чтобы увидеть, кто это, - это был Стас. Я, он и Федя - всего трое в машине.

- Привет, Стас, - сказал я, словно вот только что вернулся из долгого, дальнего путешествия, давно не виделись и я уведомляю его о своем прибытии.

Федя впереди, наклонившись, заглянул в зеркало заднего вида:

- О! Все отлично, Санек! Поздравляю с благополучным боевым крещением! Видал, да, узнал, что она, распальцовка, такое?!

- Какая распальцовка? - не понимая из его слов ровным счетом ничего, проговорил я. Я вернулся из путешествия, но еще не верил в свое возвращение.

- Ну вот, стрелка наша, - поторопился ответить за Федю Стас. - Видел, нет, как этот рваный пальцы держал?

- Который ударил меня? "Козой" у него так пальцы?

- Козой, козой, - со смешком подтвердил от руля Федя. - Это, Санек, называется распальцовка. Отхода мы их, чтоб им бульдогами баловаться не захотелось, лишили, вот они решили распальцовкой побаловаться.

- Бульдоги - это что? - спросил я.

- Пушки, Саня. Пушки, - снова поторопился ответить за Федю Стас.

Федя, между тем, сбросив скорость, перестроился в правый ряд, подрулил к тротуару и остановил машину.

- Ну что, Санек, - развернувшись на сиденье, обратился он ко мне лицом. - Мы тебя в глазную везти хотели, а ты вроде оклемался.

- Вроде как вижу, - ответил я.

Мне до сих пор не верилось, что я вернулся из тьмы. Сознанием я был еще там, в ней.

- Нормально, Санек, все с тобой нормально, - перегнулся через спинку, дотянулся до моего плеча и похлопал по нему Федя. - Не надо тебе ни в какую больницу. Не поедем, Стасик, в больницу, - перевел он взгляд на Стаса.

- Да я думаю, конечно, да. Что ехать. Не надо, слава богу! - с прежней своей торопливостью отозвался Стас.

- Тогда вы, значит, по своим делам, а я по своим. - Федя по очереди подмигнул нам и развернулся на сиденье обратно. - А то дел черт-те сколько.

- Да конечно, Федя, о чем базар, - еще торопливее проговорил Стас и стал царапать по дверце, ища ручку. - Ты, Федя, по своим делам, а мы на метро. Вон, я вижу, буква "М" горит. Горит и сердце греет. - Рука его нашла ручку, замок щелкнул. - Давай, Сань, выходим, - позвал он меня.

Я сомнамбулически полез по сиденью и выбрался из машины.

- Сюда, - указал мне на зев подземного перехода Стас.

Я с прежней сомнамбуличностью стронул себя с места и двинулся указанным путем.

Но перед ступенями спуска меня затормозило.

- Это мы где? - спросил я. Словно бы от того, где мы находились, зависело, будем мы или нет спускаться под землю.

- Метро "Щербаковская", - сказал Стас. - Не узнаешь, что ли? А недавно переименовали, теперь, кажется, "Алексеевская" называется.

- "Алексеевская", - протянул я. Так, будто бы, называйся она по-прежнему "Щербаковской", я бы ни за что не позволил себе воспользоваться ее турникетами. А "Алексеевской" - с удовольствием.

Внизу, в переходе, куда не проникал несший вдоль проспекта снежную пыль рашпильный ветер, кипела торговля. Вдоль стен, вплотную друг к другу, стояли мужчины, женщины, старики и старухи, безрукие, безногие инвалиды, тянули к проходившим по переходу товар: кофточки, костюмы, пальто, обувь, люстры, скатерти, печатки хозяйственного мыла, набор мельхиоровых столовых ножей и вилок, два подстаканника, похожих на серебряные, - все еще вчера служившее дому, человеческому телу, необходимое в хозяйстве и вынесенное сегодня сюда в надежде обратить в деньги. Казалось, прояви интерес, и тебе предложат по сходной цене собственные внутренние органы: от почки до глаза.

Я остановился возле парня с печатью дауна на лице, держащего в вывернутых наружу, крюкастых руках траченую цветастую наволочку с наколотыми на нее рядами советских значков, и стал прицениваться.

- Ты что?! - вернулся ко мне ушедший вперед Стас. - На кой они тебе?

Он был прав: они мне не были нужны ни на кой. Но что-то мешало мне идти, цепляло за ноги. Что-то, связанное со Стасом. Я хотел остаться без него, его присутствие рядом угнетало меня.

- Пойдем, - потянул меня за рукав Стас.

- Извини, дружище, - сказал я продавцу значков, выпуская из рук его наволочку. Должно быть, он распродавал свое единственное богатство голубой детской поры, пришедшейся на задышливый закат советской эпохи.

- Нет, нет! - закричал даун, выпуская один из углов наволочки, отчего рухнувшие значки дружно взбрякали, и хватая меня за другой рукав куртки. Купите что-нибудь! Прошу! У меня здесь замечательные значки! Больше ведь таких никогда не будет!

Сказать, что у меня перевернулось сердце? Сказать так - не сказать ничего.

- Подожди, - повел я рукой, освобождаясь от Стаса. Вытащил кошелек, залез в отделение с долларами и наудачу вытащил купюру, которая попалась под пальцы.

Это оказались двадцать долларов. Я протянул их дауну, он смотрел на меня глазами, полными ужаса, не веря в реальность предлагаемого ему обогащения, и я вынужден был всунуть купюру ему между пальцами.

Я всунул ему между пальцами двадцать долларов - и пошел.

Казаки, вот что, связанное со Стасом, угнетало меня, понял я, когда эскалатор нес нас на своем ребристом ступенчатом теле в змеиное чрево подземной дороги. Что это за казаки у бывшего подполковника милиции? Почему они казаки? И зачем я так нужен был им в пристяжку? Как это так усиливал их своим присутствием?

Мы сошли с эскалатора. Около стен в зале стояли мраморные скамьи со светло-коричневыми деревянными сиденьями, и я движением подбородка указал Стасу на них:

- Пойдем посидим.

- Какое сидеть?! - Стас попытался нажать на меня плечом. - Вон поезд подходит. - (Я услышал грохот колес и шип тормозов, выносившиеся в зал с платформы.) - Поедем домой, там и насидимся. Банку раздавим. После такого-то дня.

- Мне еще обратно в Стакан нужно, - сказал я.

Что было неправдой. Не нужно мне было в Останкино. Но в тот момент я так и чувствовал: куда-куда, только не с ним.

Мы сели на свободную скамью, и я спросил Стаса, избегая смотреть на него:

- Объясни мне, очень тебя прошу, кто они такие, эти казаки?

- Кто-кто, - сказал Стас. - Помогают Феде. Видел же сам. Как на такую стрелку без людей.

- Платит им за это, да?

- Ну что. Отстегивает, конечно. Приходится.

- Нет, ну а почему казаки? Какие они казаки? Откуда у нас вдруг казаки взялись?

- А, ты об этом! - Стас хохотнул. - Ну, хотят так называться, так что ж.

- А может, они тоже бандиты? Может, казаки или бандиты - без разницы?

- Это ты брось! - В голосе Стаса прозвучало нечто вроде угрозы. Он словно бы сказал мне: будешь настаивать на таком утверждении - я тебе враг. - Нашел братков. Братки какие, видел? Между прочим, в таких же куртках, как у тебя.

- Ты давай скажи еще, из-за куртки меня и позвал, - проговорил я с иронией. - Казаки в камуфляже - кого испугаешь, а от моего пуховика сразу должны были в штаны наложить!

- Позвал и позвал. Чего ты. Объяснял, почему позвал. Федя просил.

- А может, мне Федя деньги должен? Как казакам. Что же, им - бабки, а я - за так.

- По дружбе, Сань, по дружбе, - забормотал Стас. - Это ты для меня. Спасибо тебе. Федя просил... Так Феде было нужно. Так по его раскладу требовалось.

Не произнеси Стас этого слова - расклад, - меня бы не осенило. Ну, может быть, как-нибудь, когда-нибудь, рано или поздно, но не в тот миг. Однако он произнес "расклад" - и словно некая дверца раскрылась у меня в мозгу, и мне все стало ясно.

- Стас! - сказал я. - А ведь ты знал, зачем я был нужен Феде.

- Что я такое знал? Не понимаю тебя. Что ты имеешь в виду? - снова забормотал Стас. - Нужен и нужен, что еще?

- Нет, именно я. В пристяжку к казакам. Много ли от меня толку?

- Не понимаю тебя. Что ты такое, о чем ты... - бормотал Стас, и это бормотание выдавало его почище прямого признания. Оно было похоже на предательскую дырку в носке. О которой обладателю ее прекрасно известно, нужно прилюдно снимать ботинки, нельзя не снять, и все, что можно предпринять, - это лишь оттянуть мгновение позора.

Подойди, обернувшись, поманил меня Федя гребущим движением руки. Я нужен был ему как громоотвод. Чтобы бугаю было на ком разрядиться. Казаки, те на эту роль не годились, подставь он так кого из казаков, это обошлось бы ему слишком дорого (для кармана, наверное, прежде всего), а из меня громоотвод был самое то. Еще и бесплатный.

- Ведь ты меня продал, Стас, - сказал я, сам еще не до конца веря в то, что говорю. Поняв - и еще не веря. - По дешевке продал, как хлам. Как утильсырье.

- Что ты несешь, на хрен! - Глаза у Стаса вылезли из орбит, цвет бывшего советского флага залил его по уши, и орал он - голос у него исходил из самой утробной глуби. - Досталось тебе - ну так хрена ль! Любому могло! Это тебе стрелка, это тебе не в карауле с автоматом пастись!

Задним числом, когда заново и заново прокручиваешь в памяти ситуацию, которая мозжит в тебе тяжелым недовольством собой, прекрасно видишь, что мог вести себя совсем по-иному - так что не пришлось бы после стыдиться своего поведения. А тогда меня во мгновение ока снесло со всех тормозов, и в ответ на утробный рев Стаса я издал такой же. И чего я ему не орал! Каких только слов из меня не вываливалось!

Из туннеля вырвался грохот подкатывающего к станции поезда, накрыл нас, - мы все блажили, обдирая горло до петушиного фальцета. И обессиленно смолкли одновременно с последними звуками наждачно прошипевшей пневматики, распахнувшей двери вагонов, - будто упершись в наставшую тишину, как в стену.

Молчание наше длилось несколько сотен лет.

Поезд на платформе снова прошипел пневматикой, створки дверей, сошедшись одна с другой, громко всхлопнули, и Стас, словно обрушенная тишина и в самом деле служила неким препятствием выяснению наших отношений, прервал молчание:

- Пошел тогда к матери, чтоб я тебя рядом с собой не видел! Вали с хаты, живи где хочешь! Исчезни!

- Не твой дом - выставлять меня! - ответил ему я.

- А что, твой?! - вопросил Стас. - Вали, и чтоб я тебя больше не видел!

Здесь мне уже достало сил и ума не ответить ему. Я встал со скамейки и пошел на платформу.

- Вали! - проговорил я вслух, глядя вслед поезду, но это было сказано совсем не в его адрес.

Так на станции метро, среди людского кипящего водоворота, мы разъехались с моим армейским другом в противоположные стороны, чтобы никогда уже больше не пересечься. Я полагал, проживя в казарменном улье вместе два года и ни разу не подав друг другу самого малого повода для раздора, мы теперь друзья до смертного одра. Вот тебе, оказалось, до какого смертного одра: едва разменяв первые послеармейские полгода.

Глава седьмая

Я притащил себя в Первую глазную больницу на задах Тверской улицы, неподалеку от площади Маяковского на четвертый день после стрелки. Когда перед глазами, не раздергиваясь, висела серая занавесь. Еще день-другой, порадовали меня, припаяв сетчатку на место лазером, и серая занавесь безвозвратно сменилась бы черной.

Не больше двух килограммов в течение двух лет, напутствовал меня врач при выписке. Не носить, не поднимать, не прикасаться. Иначе - новое отслоение. Желательно и без секса, заключил он наставление. На лице у него, пока он перечислял эти правила моей новой жизни, не шелохнулась ни одна мышца. Врач был молодой мужик с механическим голосом и ясными глазами, казалось, он служит делу Гиппократа подобно роботу с однажды и навсегда вложенной в него программой. С этой же бесстрастностью робота он выжимал из меня перед операцией гонорар: "Я вам предлагаю свои нитки, свой инструмент я на них тратился и должен возместить расходы. И вообще: у меня будет хорошее настроение!"

- Как без секса? - не удержался, переспросил я.

- Ну хотя бы первые месяцев пять-шесть, - сказал врач. - Тоже нагрузка.

С сексом, судя по всему, в ближайшее время у меня и помимо необходимости беречь сетчатку ожидались большие проблемы. То, что со мной происходит что-то необычное, я заметил, еще ходя с повязкой. Вернее, не заметил, а почувствовал. А когда наконец повязку сняли, в этом необычном удостоверился. Причем то был не триппер, его я исключил сразу. Все же триппер должен был дать о себе знать дня через три-четыре, а с той поры, как мы в последний раз ездили с Ирой на дачу, прошло куда больше времени. Но зрелище было оглушающее. Словно некий паук сидел внутри меня и прял тягучую белую паутину. Мочевой пузырь был у меня уже пуст, а паук внутри все прял, прял, прял...

Из огня я без задержки угодил в полымя. От офтальмологов дорога моя прямиком легла к венерологам. Я отправился искать какую-нибудь частную венерологическую лавочку, не зайдя даже принять душ и переодеться к себе на зады "Праги", где номинально я еще продолжал жить. Лихорадка ужаса перед болезнью, в которую вляпался, была сильнее всякого неудобства от грязного тела и несвежих вещей. Черт побери, я думал о люэсе. Только откуда он у меня взялся? Кроме как от Иры и ее собравшейся замуж сестренки, взяться ему было неоткуда. Но поверить в то, что от них, - сознание мое не допускало такого. Бывают же случаи, когда самое естественное объяснение - и самое далекое от истины.

Тверская, еще тогда не сменившая своего советского названия Горького, гулко шумевшая легковыми автомобилями, залитая толпами народа, сверкала мартовским солнцем в оконных стеклах, ослепляла по-летнему сухим асфальтом кипела весной, пылала радостью окончания зимы, казалось, прислушайся услышишь, как ее каменное чрево гремит пением птиц.

Но мне было не до того, чтобы вкушать радость пробуждения природы от зимнего анабиоза. Дойдя до Пушкинской площади, я отоварился в газетном киоске целой бумажной кипой и, сев на скамейку в скверике около памятника гению русской словесности, погрузился в изучение рекламы.

О какая это сила, деньги! - я в очередной раз убедился в том, прибывши в кооператив "Эскулап-экспресс" на Колхозной. От меня несло, как от козла, я чувствовал это даже сам, но со мной были вежливы, улыбались, ни разу не повысили голоса, я только и слышал: "Пожалуйста. Будьте добры. Если вам не трудно".

Мне было трудно - это так. Я и сейчас слышу, как у меня дрожит голос, когда я спрашиваю: "Это не сифилис?".

В глазной больнице врачом у меня был мужчина, здесь - женщина. Молодая, хорошенькая, просто прелесть.

- Почти наверняка нет, - ответила она мне. Со всею серьезностью, с пониманием, участием - словно разделяла со мной мою беду всем своим существом.

- А-а... что же? - с трудом одолев заиканье, произнес я.

- Вероятней всего, грибок, - сказала она. - Может быть, хламидиоз. Или трихомоноз. А может быть, и то, и другое сразу. Сделаем анализы - увидим.

- А что это такое - хлади... триди... - я не смог выговорить брошенные ею названия.

- Это тоже венерические заболевания, - голосом, исполненным сердечности и заботы, сказала врач. - Самое главное в венерических заболеваниях лечиться не одному, а вместе с партнером. Вы предполагаете, от кого могли заразиться?

Выдавливая из себя, подобно тому, как Чехов раба, капля за каплей правду, мне пришлось рассказать этой прелести, когда и с кем у меня было в последний раз, и сколько у меня вообще партнерш, и с кем я был за кем.

- Полагаю, вам следует поставить в известность обеих, - резюмировала допрос моя прелестная следовательница. - Латентный период грибковых заболеваний довольно большой - до нескольких месяцев.

- Латентный - это что такое? - спросил я.

- Скрытый, - благожелательно отозвалась прелестная следовательница. - А уж если вы собираетесь иметь отношения с ними и дальше...

Лека, когда я открыл дверь квартиры, вылетела ко мне из своей комнаты с ручкой в руках со скоростью падающего на землю из глубин космоса метеора.

- Дядь Сань! - провопила она с явным намерением броситься мне с разбегу на шею.

- Стой, стой! - выставил я перед собой руки.

В тот миг я напрочь забыл об оправдательных двух килограммах. И если бы не ощущение прокаженности, без сомнения - подхватил бы ее на руки. У всего есть оборотная сторона, и от тайных болезней бывает своя польза.

- Что, дядь Сань? - замерла, не добежав до меня, Лека.

Память об этих двух килограммах вернулась ко мне - словно, утопая и уже захлебываясь, я получил спасательный круг.

- Пардон! - разводя руками, сказал я Леке. - Такое, милая моя, видишь ли, дело...

"Латентный. Латентность. Латентный период..." - крутилось во мне кольцом магнитофонной ленты, когда я уже стоял под дымящимся душем и драл мочалкой свое немытое без малого месяц тело. Служившая подобно слуге двух господ сразу двум квартирам ванная комната была сегодня согласно расписанию счастливо отдана в распоряжение Ульяна с Ниной, и можно было провести в ней хоть все время, оставшееся до полуночи. Не скажу, что новое, незнакомое прежде слово, самовольно повторявшееся внутри на все лады, нравилось мне. Отнюдь нет. Даже наоборот. У него был вкус желудочной отрыжки. Но вот так в тот день благополучного возвращения в мир с воскрешенным зрением мой лексикон обогатился еще одной языковой единицей. И на этот раз совсем не из криминальной области.

- Сволочь! Подонок! Гад! - кричала Ира. - Спал с какими-то шлюхами, изменял мне! Сколько меня хотели, никому не дала, ему дала - а он на сторону!

Она так кричала, так вкладывалась в свой крик, столько было в нем напора и искренности, что в какой-то миг я и сам почти поверил, что изменял ей.

Мы разговаривали с ней в ее редакторской комнате, сосед за столом напротив отсутствовал, мы могли говорить свободно обо всем, но этот ее крик, проходи кто-нибудь коридором, был бы ему слышен и на значительном удалении от комнаты. И что я должен был делать, кричать так же, как она? Я слышал и неоднократно видел в кино, что в таком состоянии женщину хорошо успокаивает затрещина. Но вот как мне было дать ей эту затрещину? Я никогда не умел бить первым. "Бить человека по лицу я с детства не могу", - это у Высоцкого про меня. Не совсем про меня, но почти. Я могу и по лицу, но только не первым. Я могу ударить только в ответ.

Я взял Иру за запястья и хорошенько встряхнул:

- Замолчи! Хватит! Кто кому изменял - еще надо выяснить! Мог не сообщать тебе - и живи как хочешь. А я весь в белом!

- В белом?! Не сообщать?! Гад! Сволочь! Подонок! Он хотел мне не сообщать!

О, как меняет гнев хорошенькие женские лица. Даже не меняет. Уродует. Сама Медуза горгона во всем своем непередаваемом безобразии ярилась передо мной.

- Не сообщать. Спокойно, - сказал я. - Мне все равно, в любом случае все запрещено. Больше двух килограммов не поднимать, женщины не касаться.

Вот что на нее подействовало не хуже затрещины. Она как споткнулась в своем крике, замерла - и затем, через паузу, произнесла:

- Что ты несешь? Это еще почему?!

В тот миг я внутренне расхохотался. Слететь в одно мгновение с такого фортиссимо до пиано. Задним числом, вспоминая этот момент, я пойму, что, слетев к пиано, Ира призналась в ненатуральности своего гнева. Полагай она в действительности, что всему причиной был я, очень бы ее задело известие о моем ауте!

Но тогда мне подумалось, она переживает за меня. Сочувствует. И я, несмотря на то, что клокотал внутри крутым кипятком, преисполнился к ней за это сочувствие благодарности.

- Чтобы сетчатка снова не отслоилась, - сказал я. - Никаких физических усилий. Жить, как травка.

Выражение, с которым Ира смотрела на меня, уже не напоминало о свирепой героине древнегреческих мифов.

- Ни фига себе! - сказала она. После чего подергала руки, требуя отпустить ее, я отпустил, и она спросила: - А что тебе выписали? Трихопол?

- Какой трихопол? От чего?

- Ну, от трихомоноза.

- А почему ты думаешь, это трихомоноз? Результат анализа будет только завтра.

- Нет, - сказала она с особой правдивостью в голосе. - Я просто предположила.

Эта правдивость голоса выдала ее с головой.

- Ирка! - вырвалось у меня. - А ведь это ты!

- Что я? - произнесла она со строгостью.

- Ты! Это ты! Ты мне изменяла. Ты причина всему!

Она помолчала, глядя мне в глаза все с той же усиленной строгостью.

- Нет, это не я, - проговорила она наконец. - Значит, Ларка недолечилась. Кретинка! Кретинка, какая кретинка!

- Если ты знала, что это она, что же ты так на меня набросилась? - не смог я удержать себя от упрека.

- Потому что забыла о ней. Ты с ней после того, на Новый год, больше ничего?

Странное дело: ответить на этот вопрос было сложнее, чем тогда, в новогоднюю ночь, поменять одну на другую.

- Я тебе уже все сказал, делай выводы, - нашелся я, как вывернуться.

- Значит, подарочек на Новый год. Кретинка, ох, кретинка! Но виноват ты! Не трахнулся бы с ней в первый раз, не было бы второго!

У меня не имелось никаких козырей на руках, чтобы отбиться. Правда тот козырный туз, который не побить ничем.

Поэтому я сказал со всей грубостью, на которую только вообще способен:

- А тебя никто не просил трахаться со мной дальше! Сама захотела.

- Это не снимает с тебя вины!

- А ты, прежде чем групповуху устраивать, должна была выяснить, долечилась она, не долечилась!

- Все равно виноват!

- Дура! - вырвалось теперь у меня.

- Это точно. Что связалась с тобой!

- Давай разбежимся, - в подхват ее слов произнес я. - Ты налево, я направо.

- Давай, - так же в подхват отозвалась она. - Налево и направо.

- Пока! - Я повернулся и, как это говорится, решительно направил свои стопы к двери.

Ира меня не окликнула.

Дверь за мною закрылась, и я все с той же стремительной решительностью двинулся по коридору - словно впереди у меня была ясная, определенная цель, важное, судьбоносное дело, которым предстояло безотлагательно заняться.

В тот день, я считаю, если сравнивать с армией, закончился срок моей карантинной жизни в Москве. Курс молодого бойца был пройден, присяга принята, началась жизнь по уставу. Москва безжалостно крестила меня огнем и мечом, я выжил, но отныне должен был носить на себе знаки ее крещения до конца дней.

Наверное, все это излишне высокопарно, но ей же богу, иногда высокопарность - это единственно верный способ выразить свои мысли и чувства.

Глава восьмая

Первые недели две после того, как мы с Ирой разбежались, плохо было хоть сунь голову в духовку. Оказывается, мы проросли за это время друг в друга, схватились узлами.

Но беличье колесо каждодневных забот - великая вещь. Панацея от всего и вся.

Мне нужно было найти жилье, и я каждый день делал десять, двадцать, тридцать звонков, ездил смотреть квартиры, случалось, по две и по три в день - все не подходило; помимо поисков жилья, глотая желтенькие таблетки трихопола, я через день мотался на Сухаревку к своей благожелательной гиппократше получить необходимую порцию лечебных процедур; и пришлось посетить родную глазную больницу на задах Тверской. А кроме того, я работал, и нужно было быть в постоянном контакте с Борей Сорокой - не просто работать, но и зарабатывать деньги. И вот, отмахав в своем колесе какое-то, не знаю уж сколько, количество стремительных оборотов, сняв наконец квартиру, благополучно закончив путешествовать на Сухаревскую, дав в эфир три материала и срубив через Борю Сороку очередную порцию капусты с изображением американских президентов, я обнаружил, что можно дышать и крутить головой по сторонам.

В теплый апрельский вечер накануне красного Дня международной солидарности трудящихся я сидел на облезлой кухне давно не ремонтированной однокомнатной квартиры, снятой мной за сто двадцать баксов в месяц на проезде Шокальского в северной части Москвы. Кухня была душно выкрашена до самого потолка зеленой масляной краской и, залитая багровым закатным солнцем, плавилась в сюрреалистическом болотно-рыжем огне. Под локтями у меня был складной кухонный стол с порезанной ножом столешницей, на нем стояли уже пустая наполовину литровая бутылка спирта "Roуal", несколько бутылок минеральной воды неизвестного происхождения, лежала на щербатых тарелках, доставшихся мне в пользование вместе с прочей кухонной утварью, всякая скорая магазинная закуска - грубо накромсанные ножом колбаса и соленые огурцы, небрежно вываленные из вспоротых банок минтай в томатном соусе, квашеная капуста, маринованный перец, - а за столом, составляя мне компанию, сидели Николай-оператор и мой новый знакомый - Юра Садок, музыкальный редактор с другого канала, Садовников по фамилии, но никто его фамилии полностью не произносил, он был Садок, и все.

Мы обмывали мою первую в жизни крупную покупку - телевизор "Sony" с встроенным видеомагнитофоном, тридцать семь сантиметров по диагонали. Оставленный нами, он сейчас в одиночестве светился экраном в комнате, бубнил там что-то то мужским, то женским голосом, а до того его черно-пластмассовая глазастая глыба в течение нескольких часов была объектом нашего самого пристального внимания и опеки: сначала мы его выбрали в одном из торговых павильонов бывшей Выставки народных достижений из десятков других, потом Николай с Юрой тащили картонную коробку по беспредельной территории выставки к выходу, всовывали коробку на заднее сиденье пойманной частной "Волги", высвобождали нежное создание из пенопластовых объятий упаковки, искали ему место, настраивали, проверяли видеосистему. Обмыв был припасен мною заранее, и Николай с Юрой, узрев восставшую на кухонном столе возбужденным фаллосом бутылку "Рояля", с соответствующим виду бутылки возбуждением по очереди похлопали меня по плечам: "О, понимаешь дело! Хоть и молодой, а мыслишь верно!". Они оба были старше меня, Николай особенно, да и Юра едва не на десяток лет, и то, что они, как говорили у нас в Клинцах, водились со мной, мне льстило. Я даже с трудом удерживал себя, чтобы не приложиться за компанию к "Роялю" - несмотря на то, что моей благожелательницей с Сухаревской площади было мне запрещено прикасаться к спиртному по меньшей мере еще неделю, чтобы не спровоцировать рецидива. За компанию хотелось нестерпимо.

То, что я пренебрегаю компанией, Николай с Юрой заметили уже на второй рюмке.

- Ты что это, Сань? - удивился Юра. У него были красивые длинные русые волосы, собранные сзади в косичку, и, когда испытывал какие-то сильные чувства, он закидывал руку за голову и брался за косичку у корня, будто сдерживал себя, не позволяя этим чувствам полностью захватить над собой власть. Так же он сделал и сейчас. - Во даешь! Угощаешь, а сам как король на именинах! Ты что?

О, это знатнейшее правило русского застолья: пить самому и не позволить остаться трезвым соседу! В каком другом случае за компанию - как угодно, но в этом - удавиться нужно непременно. И что мне было сказать в свое оправдание?

- Да-а, - протянул я как можно небрежней, - отболел только что.

- Триппером, что ли? - тут же, со своей обычной иронической усмешкой, раскуривая сигарету, спросил Николай - будто и впрямь все обо всех знал.

- Ну, - подтверждающе сказал я.

- Впервые? - спросил Юра. - Бляди. Сплошные бляди кругом. Спят с кем ни попадя. Ни с одной без презерватива нельзя. Хрен-те что. Сами болеют, нас заражают. Мы - ладно, у нас простатит, а они же потом рожать не могут! Еще СПИД сейчас этот. А мне с презервативом - все равно что онанизм тот же самый.

- Ну, и занимайся онанизмом, - сказал Николай, выпуская дым углом рта.

- Иди ты! - отозвался Юра. - Бордели нужны. Сам будто ничем ни разу.

Николай выставил указательный палец.

- Раз. Мне достаточно. Больше не хочу. Тебе еще сколько, долго еще по сухому закону жить? - спросил он меня.

- Неделю, - сказал я. Чувство счастливого облегчения владело мной. Я признавался в своей стыдной болезни - как прыгал в серную кислоту, а оказывается, я был тут не просто не одинок, а наоборот, в хорошей компании!

- Ну, неделю - это уже божеский срок, дотерпишь, - заключил Юра. - А нам с Колей как раз тут на двоих, - щелкнул он ногтем по бутылке "Рояля". Да, Коля?

- Львиные у тебя какие аппетиты. - Николай взял бутылку "Рояля", налил Юре, налил себе. В Юрину рюмку половину, в свою треть. Взял бутылку минеральной воды и долил мгновенно помутневшие рюмки доверху. - Литр спирта, куда в тебя?

- А почему ты себя обделяешь? - Юра заметил, что Николай плеснул спирта в свою рюмку меньше.

- Силы рассчитываю, - сказал Николай. - Это вам завтра кверху брюхом хоть до полудня, а мне в семь утра - как штык на трудовой вахте у окуляра стоять.

- Бедняга. Это ты тот несчастный, которому завтра демонстрации освещать. - Теперь ирония прозвучала и в голосе Юры.

- Нет, мне завтра на съемку художественного фильма. Называется "Первое мая свободной России".

Я сидел с ними, потягивая минералку, и плыл не меньше, чем если бы пил не минералку, а "Рояль". Так мне было хорошо. О, как мне кайфово было сидеть с ними! И все не оставлявшая меня до конца Ира была теперь в такой дали будто видел ее в перевернутый бинокль. Я еще мог видеть, что там в дали это она, еще узнавал ее, но лица ее уже не различал.

- Ты говорил, ты сочиняешь. Сбацаешь, может? - неожиданно предложил мне Юра.

Предложение было не только неожиданное, но и опасное. Одно дело греметь по клавишам перед людьми, чье мнение тебе не особо, а то и немало не интересно, и совсем другое - играть профессионалу.

Но мне было так хорошо, что я, понимая все это, ни мгновения не раздумывая, согласился. И только счел необходимым предупредить насчет инструмента:

- Фоно не мое. За строй не отвечаю.

Пианино стояло в комнате на парадном месте, но было советской марки "Лира", а хорошего советского фортепьяно мне видеть не приходилось. Кроме того, расстроено оно было - слезы наворачивались на глаза слушать его.

Слезами, только я взял первые ноты, Юра и облился. Он ухватил себя за косичку и завопил:

- Уши мои!

Я прекратил играть и закрыл крышку.

- Пардон. Моя ошибка. Ваша правда, граф: возможности человеческого организма не безграничны.

- Нет-нет, это я - пардон! - снова завопил Юра. - Возможности моего организма безграничны, граф! Лабаем! Хочу послушать!

- Да уж, Сань, давай. Тоже хочу послушать, - подвопил Юре Николай. Он притащил с кухни бутылку с "Роялем", бутылку минералки, тарелки с закуской и расставил все сверху на пианино. - Ты и в этой области искусства впереди планеты всей?

- Тронули, - подтолкнул меня начинать Юра, наполняя над моей головой "Роялем" их с Николаем рюмки.

Мне пришлось провести за изделием комбината "Лира" не меньше часа. Давай еще, просил Юра. Ты говорил, целую симфонию накропал, какой-нибудь тематический кусок можешь продемонстрировать? И песню бы, а? Пару песен.

Впервые после отца я играл свои сочинения профессионалу. Но отец был профессионалом с обочины, вроде футбольного игрока, всю жизнь просидевшего на запасной скамейке, а Юра играл в основном составе, в каждом матче, мяч не сходил у него с ноги. И вот он просил меня: а этот финт? а такой удар? а как насчет того, чтобы обвести сразу двоих?

- О'кей? - посмотрел наконец я на Юру, берясь за крышку, щелкая откинувшимся пюпитром и прижимая его пальцем - приготовясь закрывать честную, но бессовестно гнавшую фальшак советскую "Лиру".

- О'кей хоккей, - согласно кивнул Юра со стула сбоку от пианино.

Николай, сидевший с остро поднятыми коленями в продавленном кресле поодаль, открыл глаза, немигающе уставился на меня и затем произнес:

- Главное, когда спишь только с женой, быть уверенным, что она тоже спит только с тобой.

- А ты уверен? - спросил его Юра.

- В том-то и дело, - сказал Николай, не поворачивая к нему головы.

Посидел, все так же немигающе глядя на меня, еще немного и снова закрыл глаза.

Он наливал себе меньше, чем Юре, но напился именно он.

Мы с Юрой оставили Николая дремать в кресле и, прихватив бутылки с тарелками, переместились обратно на кухню.

- Что, ничего, - сказал Юра. - Вполне. Ты по композиции где-то уроки брал?

Не знаю почему, но говорить об отце не хотелось. Хотя нет, знаю почему. Я его стыдился. Неосознанно, не отдавая себе в том отчета. Член Союза композиторов, пропахавший жизнь на заводе. Недурственная картинка.

- Читать, граф, умеем, - сказал я. - Грамоте учены.

Иначе говоря, я ответил ему, что никаких уроков не брал, а учился по книгам. Что, собственно, было почти правдой. Я проштудировал в отцовской библиотеке все, что там стояло по композиции.

- Вообще я тебя получше хотел бы послушать, - сказал Юра. - Получше и побольше. У тебя пленки со своими записями есть?

- Нет. Откуда?

- От верблюда! Кто-то на тебя пахать должен? Сам позаботься. Найди звуковика хорошего, договорись. Пусть не товар, но хоть какой-то сырец тебе сделает. Чтобы было что визитной карточкой предъявлять.

- Кому предъявлять? Зачем?

- Как зачем? - В голосе Юры прозвучало возмущение. - А для чего ты пишешь?

- Просто, - сказал я. - Хотелось. Сейчас и не пишу. В голове, конечно, кой-что звучит, но и все. Когда записывать? Самое приятное - в голове покрутить. Вот так.

- "Так" рифмуется с "мудак"! - Юрин указательный палец оказался наставлен на меня подобно стволу пистолета. - Так просто сочиняют лишь идиоты. А умные люди делают из этого профессию и деньги.

В прихожей загрохотал взвод солдат, обутых в тяжелые сапоги с подковками. Роль взвода успешно исполнял Николай в единственном числе. Остановившись перед дверьми ванной и туалета, он ударом ладони перевел флажки выключателей в верхнее положение. За первой дверью, открытой им, оказался туалет - и туда ему было не нужно. Он захлопнул ее, так что у нас на кухне сотряслось и прозвякало на столе все, что было стеклянного, и открыл другую. Стекло на столе сотряслось у нас еще раз, и следом, через мгновение, до нас донесся рык мощной струи, вырвавшейся из крана, и ее гулкий звон о чугунное дно ванны.

Николай, пошатываясь, вышел обратно в прихожую. Голова у него была мокрой, волосы торчали во все стороны перьями. Двигаясь галсами, он прошел к нам на кухню и с грохотом свалился на ближайший табурет, оказавшийся у него на пути.

- Как так получилось, что меня разобрало? - проговорил он, по очереди обводя нас расфокусированным взглядом, словно страдал косоглазием. - Или, Сань, это твоя музыка так на меня действует?

- Его музыка, его музыка, - с удовольствием подтвердил Юра.

Спустя полчаса мы все втроем ссыпались на улицу, поймали частника, дали водителю деньги, записку с адресом, по которому отвезти его седока, и погрузили Николая на заднее сиденье.

- Не играй при мне больше, - грозя пальцем, попросил Николай - перед тем, как дверце за ним закрыться.

Мы с Юрой вернулись ко мне в берлогу, и, наливая себе "Рояля", он расхохотался. Он так хохотал, что упал грудью на стол.

- Видишь, что говорит, какая у тебя музыка опьяняющая? Комплимент!

- Да, мы с "Роялем" - величайшие российские композиторы современности, - нашелся я с ответом.

- Да уж, рояль у тебя сегодня был что надо, - скаламбурил Юра. - Что-то в твоей манере есть, знаешь, похожее на Бочара. Ты играл, а я все думал, кого ты мне напоминаешь, вот дошло сейчас: Бочара. Знаешь Бочара, слыхал?

Видимо, всякому мало-мальски музыкально образованному человеку полагалось Бочара знать.

- К сожалению... Как-то так... не довелось, - пробормотал я в смущении.

- Дело исправимое. - Юра сидел, взяв рюмку наизготовку, как стрелок с пальцем на курке перед выстрелом по мишени. - Познакомлю. Тебе вообще надо входить в тусню. Тусня разогревает.

Голова его запрокинулась назад, кадык поршнем сходил вверх-вниз, и я снова увидел Юрино лицо. Пил он, следовало отметить, лихо. Пил - и как в бездну.

- В какую тусню мне надо входить? - спросил я Юру.

- В музыкальную, в какую, - сказал он, жуя. - Зачем тебе журналистикой заниматься? Музыкой тебе нужно! Синтезатором обзаводиться. "Коргом Тритоном", например. Набил на нем все партии, скинул на дискету - всегда есть возможность предъявить для знакомства. А сейчас на Западе уже программы для компьютера есть, коммутируешься с ним - он тебе сам нотную запись выдает!

- А музыку он сам еще не сочиняет?

- Еще нет.

- Ну вот пусть начнет, - сказал я.

Юра, продолжая жевать (он лихо пил, но и знатно закусывал), перекривил лицо в гримасе глубочайшего разочарования.

- "Так" рифмуется с "мудак", я тебе сказал? Ты что со своим добром собираешься делать? Солить? Сейчас передел площадки идет, и свободные места еще есть. А скоро их не останется. Все занято завтра будет, с автоматом пробиваться придется.

- Не располагаем автоматом. Сдан при демобилизации вместе с противогазом.

Не знаю почему - вот уж на этот раз я точно не знал почему, - но мне не хотелось обсуждать с ним мои музсочинения с такой практической точки зрения. Я не получал от этого кайфа. Не говоря о том, что место на "площадке" меня не колыхало.

Гримаса глубочайшего разочарования на Юрином лице, которой он хотел пригвоздить меня к позорному столбу, сменилась выражением сострадания.

- Смотри! - сказал он. - Но с Бочаром тебе в любом случае будет не грех познакомиться.

- Да чего, с удовольствием, - отозвался я.

Что было больше, чем правдой. Я тогда получал от каждого нового знакомства такой кайф - моя бы воля, я тем лишь и занимался, что знакомился и знакомился.

За окном была полная темь, по часам - метро уже не работало.

- Что, оставишь меня у себя? - спросил Юра. - Найдется, на чем лечь?

- О чем разговор, граф! - Юрино решение остаться, как я чувствовал, свидетельствовало, что он по-настоящему расположен ко мне и я обрел в его лице не просто доброго знакомого, а друга.

Назавтра, поднявшись, мы прежде всего включили телевизор. Утро было уже весьма не раннее, и на экране появились плывущие по улицам подобно сошедшему с гор селю демонстрирующие толпы.

- О, Николя уже пашет! - указывая на экран, сказал Юра, называя Николая почему-то на французский манер. В голосе его слышалось откровенное довольство, что ему самому нет никакой нужды в такую пору, когда можно только продрать глаза, мерзнуть на улице.

- Отличная какая картинка! - восхитился я, указывая на экран, изображение бурлящей толпы на котором было так сочно по краскам, ярко-празднично, как в реальной жизни эта толпа не выглядела.

- Ну так "Сонька" же, - отозвался Юра с такой интонацией, словно имел к этой японской корпорации, что произвела мой телевизор, самое прямое и непосредственное отношение.

- Низкопоклонствуем перед Западом, граф, - сказал я.

- Какой это Запад. Напротив, Восток. А насчет низкопоклонства... - Юра, похоже, придал моим словам некий особый смысл. - Америка, знаешь, какая страна? Нам и не снилось.

- А ты откуда знаешь какая? - спросил я.

- Собственным опытом. Я там жил. Полтора года. И не где-нибудь, а в Сан-Франциско. А то бы я говорил, если б не знал!

- Ну так жил-жил, а вернулся же обратно?

- Век бы не возвращался! - Юра взялся за косичку обеими руками и, потянув ее вниз, высоко вверх взодрал себе подбородок. - Зацепиться не получилось. Туда-сюда, тырк-пырк, какой-нибудь десятой пристяжной в чужую упряжку - вот только так. Пришлось салазки назад заворачивать. А так-то мне по кайфу, как там. Отношения между людьми там совсем другие. Кто к этим отношениям не способен - вали, конечно, без слов и не вякай. А у меня с этим никаких проблем. Зацепиться не получилось!

- Что ты имеешь в виду под другими отношениями? - перебил я Юру.

- А то, как они понимают свое место в жизни. Шуруй свое дело, твое дело - твоя крепость, а все остальное - на этот шампур. Такой вот шашлык.

- Что, это нормально, - отозвался я через некоторую паузу, которая понадобилась мне, чтобы осознать цветистую Юрину метафору. - Очень даже верно и хорошо.

Я и сейчас так считаю. Иметь свое дело, тащить сквозь жизнь его линию, и это - ствол, а прочее - ветви. Я только не знал еще тогда, что одни и те же слова могут выражать совершенно различное.

- Смотри, смотри, смотри! - вдруг закричал Юра, тыча в экран.

Я метнул глаза в сторону телевизора - и увидел: к капоту стоящего поперек улицы грузовика медленно, пятясь широким слоновьим задом, шел автобус. А у капота, спиной к автобусу, стоял демонстрант. Человек в серо-голубой милицейской шинели бросился к демонстранту, толкнул его, демонстрант отлетел в безопасность, и в то же мгновение автобус вмял милиционера в бампер грузовика. Вмял - и замер.

- Мать твою! - вырвалось у нас обоих одновременно.

Режиссер в Стакане переключил камеру, и на экране снова потек селевой поток демонстрации.

- Ну, видал Россию нашу?! - воскликнул Юра. - Вышли на демонстрацию нет спокойно пройти, кого-нибудь насмерть уделать нужно!

Я вспомнил отца с матерью, сидящих в Клинцах на одной картошке, самолично выращенной на огороде. Сестру с мужем, собирающих для моего двухлетнего племянника одежду по всем знакомым.

- Но жизнь в самом деле тяжелая, - сказал я. - В самом деле люди в отчаянии. На еду людям денег не хватает.

Юра замахал руками:

- Ну вот, еще от тебя слышать такое! Проголодаешься - найдешь способ, как у жизни свой кусок вырвать. Способов много. Мы же с тобой вырываем?

- Вырываем. - Я был вынужден согласиться с ним.

- И другие, только захоти, вырвали бы. Привыкли, что им все с руки подают. А ты побейся! Не рассчитывай на доброго дядю. Кончился дядюшка!

Все было так, как он говорил. И что-то не так. Но я не понимал что.

Великое изобретение цивилизации, сблизившее страны и континенты, подав свой пронзительный звенящий голос, разрешило все затруднения моей мысли.

Я снял трубку и услышал голос Конёва:

- Вот интересно! Сидим дома, когда такие события! Телевизор смотришь?

- Смотрю.

- Видел, что с ментом сделали? Это на вещание камеру отключили, а мы-то в Стакане все видели. Всмятку мента. Толпа жаждет крови.

Впервые тогда, в тот миг, мне подумалось, какая это подлая вещь, телевидение. Куда древнеримским циркам с их гладиаторскими боями. Вот так взять и показать всему миру реальную человеческую смерть - как какой-нибудь кадр из фильма, как постановочный трюк, блистательно отработанный послушными режиссерской воле актерами!

- И что ты звонишь? - спросил я Конёва. - Что я должен, если не сидеть дома?

- Пахать! - закричал Конёв. - Микрофон в зубы, камеру наперевес - и вперед! Срочно в Стакан! Нужно в связи со всеми этими событиями интервью брать. На мне комментарий, на тебе интервью.

- Что? На службу, родине кровь отдавать? - посмеиваясь, спросил Юра, когда я положил трубку. И, получив от меня утвердительный ответ, высоко вскинул брови: - Ну, и нужна тебе такая служба? Чтобы вот так дергали - как пескаря из пруда крючком?

На этот его риторический вопрос я уже не ответил - так, отделался неопределенным пожатием плеч и выпячиванием губ. Да, вот, что поделаешь, означало это мое телодвижение, подкрепленное для вескости мимическим упражнением.

На самом же деле я был в таком кайфе - сравнимо с тем, какой я испытывал вчера за столом с Юрой и Николаем. А то, пожалуй, и посильнее. Я только сейчас осознал до конца, как завидовал Николаю, что он там сегодня с камерой, в нем нуждаются, он в деле, в плуге, - он запряжен. Я тоже хотел быть запряженным. О, как хотел! Зная о себе это - и только не осознавая.

И вот желание мое оказалось исполнено.

Глава девятая

Не знаю, что за причина, надо признаться, не видя в том никакого смысла, и вот, тем не менее, я довольно часто думаю о сущности времени. Как оно было бездонно в детстве. Можно сказать, что в детстве его не было вообще.

В армии время текло, как большая, ленивая, медленно влекущая себя к бесконечно далекому и столь же бесконечно желанному морю дембеля просторная равнинная река. Но при этом ее течение было до того заметно - ты мог наблюдать, как перемещает себя от одного дня к другому каждая молекула речной воды.

Время может растягиваться, сжиматься, лететь, ползти, может быть незаметно и, напротив, с назойливой бесцеремонностью заявлять о своем существовании.

Оборачиваясь сейчас в тот 1993 год, вернее, в его вторую половину, начиная с майских праздников, я испытываю чувство восторженного потрясения. Я прожил за те восемь месяцев, двести сорок пять дней, целую жизнь.

Интервью, после того, как я по срочному поручению Конёва сделал в День международной солидарности трудящихся первое, неким решением судьбы стало для меня определяющим жанром. Я лепил их, случалось, по два в неделю. И это были не новостные интервью - для перебивки кадра, оживления сюжета, интервью-комментарий, - а интервью-беседы. Я стал в программе главным специалистом по ним. Даже не в программе. В самой программе обычно давали небольшой кусочек беседы, фрагмент, а вся беседа шла потом отдельной передачей. Прокручивая сейчас иногда на видаке по какому-нибудь поводу свой архив, я, бывает, натыкаюсь на пленку из той поры: мальчишка с пухлым, едва не детским лицом сидит рядом с одним из советников президента страны по экономическим вопросам и с отважным видом разглагольствует о монетаристской политике, бегстве капиталов за границу и стабилизации рубля, а советник счастлив, важничает и любуется собой - как гусь своим отражением в луже, и его ничуть не колышет, что перед ним пухлолицый мальчишка, мало что смыслящий в сути тех слов, которые произносятся.

Слух обо мне прошел по всей Руси великой, и у меня зазвонил телефон: кто говорит? - слон! Собственно говоря, это не шутка, почти так все и было. Звонили мне по одному и тому же поводу: выражая желание появиться на экране в роли интервьюируемого. Какие люди звонили! С каких олимпийских высот власти и бизнеса они спускались, чтобы засвидетельствовать мне самое искреннее почтение и уважение. Правда, звонили не они сами, а их референты, помощники, секретари, заместители, но то, что эти референты-заместители мне свидетельствовали и выражали, они делали от имени своих боссов.

Вот когда джинса сама покатилась в руки. Теперь у меня не было отбою: вот они, американские президенты, на, возьми, да побольше, не жалко!

Но тут обнаружилось, что мое знание себя было недостаточно полным. Я не мог гнать джинсу! Я не мог брать левые деньги! Оказывается, одно дело звонить самому, как бы продавая некий товар, пусть это всего лишь эфирное время, и совсем другое - если покупают тебя, а ты, получается, себя продаешь. Мне звонили, расшаркивались передо мной, соблазняли, а я говорил "нет". Я был, как кремень, из меня можно было бы высекать искры. Так для меня и осталось единственным способом добычи денег посредничество между Борей Сорокой и Бесоцкой, между Борей и еще парой программ, где у него не имелось своих людей. Впрочем, и кроме Бори Сороки завелись у меня знакомства подобного рода, у всех была нужда в контактах, и мелкой нарезкой в карманы мне сыпалось. На большее я не претендовал. В общем, я думаю, если мне что и зачтется на Страшном суде (если, конечно, он состоится), так то, что я не гнал джинсу. Когда все вокруг меня только этим и занимались.

Залетевшая ко мне в карман капуста выпархивала оттуда без особых задержек. В основном я тратил ее по всяким ночным и не очень ночным клубам, куда чаще всего ходил в компании Юры Садка. Что мы делали в клубах, нужды объяснять, естественно, нет. Клеили девочек. Что еще делать в этих заведениях. И девочки приходили туда за тем же самым - чтобы их подклеили. Так что процесс клеежа был прост, как мычание, если процитировать еще одного классика. Главное, попасть на свой кадр, не рубить дерева, что взросло не для твоего топора, и при обоюдном желании сюжет обычно летел к кульминации даже быстрее, чем ты для себя наметил.

Оказавшись в постели, почти каждая тут же заявляла на тебя права как на своего парня. Но я-то совсем не мечтал ни о какой узде, не знаю, что должно было произойти, чтобы у какой-то из них получилось накинуть ее на меня. И на прогулки в сады Эдема я отправлялся, лишь облачившись в плащ. Без исключений. Я теперь был битый и пуганый. Некоторым, кстати, я бы вовсе не отказался хранить верность, и пусть бы она считала меня своим парнем, но после Иры уши у меня так и стояли торчком, я так и стриг ими, как лошадь в тревоге, и предпочитал, почуяв запах опасности, дать деру.

Что до Иры, то стакановские перекрестки то и дело устраивали нам встречи: в коридоре, лифте, буфете, гардеробе. Мы здоровались и проходили мимо друг друга, не делая попытки остановиться и заговорить. Привет, буркал я, привет, буркала она - и все, как в море корабли.

Однажды в клубе "У Лис'са", ныне уже не существующем, а тогда необычайно модном, хотя и непонятно почему, сарай и сарай, я столкнулся с Ларисой, Ириной сестрой. Она была с этим своим женихом, Арнольдом, который, впрочем, стал, может быть, уже и мужем, и она ему наконец давала. У нее был вид кошки, сцапавшей воробья и благополучно его слопавшей, у него - орла, воспарившего на такую высоту, которой дано достичь лишь редким избранным. Я увидел их еще издали; они шли под руку по проходу между столиками, еще десять-двенадцать шагов - и мы бы сошлись. Но у меня не имелось никакого желания сходиться с ними нос к носу. Я развернулся спиной и, превратившись в соляной столб, стоял так, пока они не прошествовали мимо. Не знаю, понял ли Арнольд, что это был я. А Лариса-то меня узнала - потому что, миновав соляной столб, обернулась и попыталась встретиться со мной взглядом. Но соляной столб сделал вид, что слеп. Ожил, вновь развернулся на сто восемьдесят градусов и с места в карьер продолжил путь, которым шел до того, как увидеть их.

В тот год я узнал о себе много нового и любопытного - чего в себе и не подозревал и над чем не задумывался. Так, например, обнаружилось, мне противопоказаны проститутки. Однажды я позвал отправиться со мной в клуб Борю Сороку, он удивился моему предложению: "А на кой?" - и, получив ответ, расхохотался:

- У тебя что, избыток доходов? Проститутка дешевле! Купил по таксе - и все траты.

Проститутки приезжали к нему прямо сюда, в Стакан. Он заказывал им пропуск, они гордо пересекали линию милицейского кордона и поднимались на лифте в указанную комнату.

- Они млеют и тают, им как лестно, знаешь? - все похохатывая, продолжал просвещать меня Боря. - Им кажется, их по телевизору показывают, не меньше.

Впрочем, кроме дешевизны, у Бори были и другие причины предпочитать проституток - идейные, выделил он это слово голосом, вновь всхохотнув.

- Проститутка - это чистый кайф. Золото высшей пробы. Никакая блядь с ней не сравнится. Не в том дело, что они так искусны. Ты ее купил - вот в чем кайф. Не колышет тебя, чего она хочет, чего не хочет, какие у нее проблемы. Пользуешь ее - и все дело. Использовал - исчезни, как не было.

Мы разговаривали с ним, сидя на коричневом бегемоте кожаного дивана в переговорной комнате их офиса, он, как всегда, курил неподдельный "Филип Моррис", в паузы между хохотками на лицо ему то и дело выскальзывала его беглая тонкая улыбка, и в том, как покачивалась его нога в пятисотдолларовой туфле, заброшенная на колено другой, чувствовалось особое удовольствие, что доставлял ему наш разговор.

- Я, знаешь, беру пример с Чехова, - проговорил Боря. - Чехов большой мастак по проституткам был. Нигде никакого борделя не пропускал. В какой город приехал - тут же в богоугодное заведение. Это все чеховеды знают. Только не пишут об этом.

- Если они не пишут, откуда ты знаешь?

- Оттуда и знаю. Я ведь дипломированный филолог. И диплом у меня по Чехову был. И в аспирантуре тема диссертации - тоже по Чехову.

- А ты что, в аспирантуре учился? - Чему бы я удивился меньше, так тому, что Боря Сорока - агент какой-нибудь Интеллиджент сервис или тайный хранитель денег почившей в бозе КПСС: до того его лощеный вид не вязался с образом ученого мужа.

- Представь себе, в аспирантуре, - с удовольствием качнул ногой Боря. Единственный путь был при советской власти порядочному человеку как-то устроиться: защитить кандидатскую. На фиг теперь нужно. Видали мы эту филологию в гробу. Вместе с Чеховым, - добавил он. Однако не всхохотнув, а скользнув улыбкой.

Спустя два дня после этого разговора мы снова давили с Борей тот же диван, в кресле с другой стороны журнального стола, разметав по огромным подлокотникам руки, утопал Борин компаньон, совладелец фирмы; во всем офисе, кроме нас, никого не осталось, а мы сидели тут, ожидая заказанных проституток. На столике между нами стояла нераскупоренная бутылка вина, початая бутылка армянского коньяка, чашки на блюдцах, жестяная банка растворимого кофе, сахарница, блюдо с фруктами.

Разговор крутился вокруг моей личности.

- Боевое крещение, ага? - подмигивая мне, говорил Борин компаньон здоровенный, как оглобля, мужик, полная противоположность Боре, - ведавший у них в фирме вопросами, что требовали силового решения.

- Николай Ростов отправляется на первое дело с французами узурпатора Буонапартишки, - подхватывал Боря, демонстрируя свою филологическую подкованность.

- Ну и чего, как он сходил на это дело? - спрашивал компаньон.

- Плохо он сходил, - отвечал я. - Упал с лошади и вывихнул руку.

- Однако ж за то был произведен в офицерское звание! - значительно поднимал палец Боря.

- Пора, пора получать офицерское звание, - раскалывалась двусмысленной ухмылкой оглобля компаньона.

Я и готов был к его получению.

Однако когда, гордо размахивая листками пропусков, в офисе зажужжал рой жриц Афродитова храма, покружился по комнатам и опустился около стола с угощением, а одна из роя - так и прямо мне на колени, меня вдруг внутри всего сотрясло от странного чувства: смеси жалости, брезгливости и презрения. Я и сейчас не могу сказать точно, что было его причиной. Ну ладно, распахивали они свое лоно жаждавшей погрузиться в него мужской плоти за деньги. В чем тут было такое уж отличие от потаскухи, отдающей себя первому встречному из чистой любви к искусству? Существует, конечно, точка зрения, что проституция - та же работа, что и любая другая. Но ведь результатом всякой работы возникает продукт. За продукт и платятся деньги. Все иное, в результате чего продукта не возникает, - это не работа. Как, скажем, не имеет к ней отношения игорный бизнес. Нельзя же считать продуктом деньги, которые делает хозяин рулетки. И проституция тоже не создает продукта. Проституция - тот же игорный бизнес. Исключая, разумеется, случай Сонечки Мармеладовой. Да она и не была же профессионалкой. Тем более по вызову.

Получается, рассуждая логически, причиной чувства, что сотрясло меня, будто я напоролся на оголенный электрический провод, было то обстоятельство, что эти девицы брали за свою неработу деньги.

Я ссадил казавшуюся мне непомерно тяжелой профессионалку секса с колен, под каким-то предлогом оставил офис будто бы на минутку - и уже не вернулся. Боря со своим компаньоном-оглоблей на другой день чуть не разорвали меня. Расходы, понесенные ими на оплату третьей жрицы, оставшейся без дела, я им возместил без разговора, но это их если и успокоило, то лишь частично.

- Капитан, никогда ты не будешь майором! - пропел-прорычал под Высоцкого оглобля, подводя итог нашей разборки.

Бочар, с которым Юра Садок познакомил меня, приведя к нему домой, оказался угрюмым, с неразглаживаемой складкой тяжелой нахмуренности у глаз, заросшим квадратной черной бородой человеком. Ему, как я знал от Юры, было немного за тридцать, но мне показалось, что Бочару может быть и сорок, и даже под пятьдесят - такой он весь, как и его борода, был квадратный, тяжелый, чугунный. При рукопожатии в ответ на мое "Рад познакомиться" я получил какое-то невнятное гортанное бурканье - как бы, приоткрывшись, прохрипел воздухом пустой водопроводный кран. Обои на стенах его коммунальной комнаты были ободраны, частью - напрочь, обнажив серый, подвального духа гипсокартон обшивки, частью - свешиваясь вниз разнообразного размера рулончиками, наподобие накладных буклей на голове древней старухи, а там, где не оторвались, остались клоками самых невероятных форм, напоминавшими острова, полуострова и мысы фантастической географической карты. Эти неотодранные куски обоев все были в беглой вязи слов, исполненной разноцветными фломастерами. Как я узнал немного позднее, то были афоризмы Бочара, которые он полагал необходимым предать публичности. Вот некоторые из них в их подлинном виде: "Засранец, кто не понимает моей музыки", "Рожденный ползать видит у орлов только задницу", "Сытый голодного не разумеет - и правильно делает", "Гусь свинье не товарищ, а свинья его в гробу видала", "Жизнь - пойло, которое без водки не выпьешь".

Насчет водки он оказался скор: приняв у меня из рук бутылку "Кристалла", без задержки лишил невинности тихо и безнадежно щелкнувшую крышку, наклонил бутылку над одним из множества стаканов, толпившихся на просторном журнальном столе посередине комнаты, и, наполнив его на четверть, тут же опрокинул в себя, громко выдохнув и закусив поднесенным ко рту кулаком.

- А колбаски какой-нибудь притаранили? - услышал я наконец от него внятную речь.

Юра, к которму был обращен вопрос, заторопился извлечь из своего "дипломата" батон "Золотой салями" и стеклянную банку с маринованными огурчиками.

- Во, пацаны, самое то! С понятиями чуваки! - одобрительно зашумели за столом.

За журнальным столом, имевшим площадь небольшого аэродрома, сидело человек шесть, не считая хозяина. Парочка была совсем пацанят - едва, может быть, переваливших через аттестат зрелости, а то еще только подступавших к нему, но все остальные - постарше меня, а один, с лысой, будто облупленное яйцо, остромакушечной головой - вообще старик, с перепаханным морщинами вдоль и поперек костистым лицом, так что хотелось его потрогать и снять, как маску, чтобы увидеть лицо настоящее. Это он сказал "С понятиями чуваки", даже по лексике в нем виден был кадр прежних лет. Постарше, пожалуй, и моего отца. Никого более выразительного и колоритного, чем этот лысоголовый с маской вместо лица, не было. Если, конечно, не считать хозяина, который впечатлял одной своей квадратной чугунностью. Фамилия его, кстати, оказалась не Бочаров, как я думал, а Бочаргин - словно была создана сразу из двух: Бочаров и Кочергин.

Когда я выудил у себя из кармана куртки еще одну бутылку "Кристалла", за столом раздался настоящий рев одобрения, а Бочаргин, отхватывая ножом кусок "салями", издал урчание, которое с несомненностью тоже означало довольство и одобрение.

- А вы думали! - сказал Юра. - Ты что, Бочар, мог подумать, я к тебе пустой приканаю? О Юре Садке так подумать! Саню вот привел. Очень Саня с тобой хотел познакомиться. Манера у вас - обалдеть, как друг на друга похожи. Я прямо поразился.

Он явно заискивал перед Бочаргиным. Вовсе я не горел желанием знакомиться с хозяином этой комнаты. Сам Юра и предложил. Меня так и подняло внутри на дыбы от этого Юриного двурушничества. Но не отнекиваться же было. Не устраивать сейчас выяснение отношений с ним.

- Похож на меня? - с ясной, внятной артикулированностью произнес Бочаргин, не донеся колбасы до рта. - Как это может быть?

- Обалденно, Бочар. Обалденно, - подтвердил Юра.

- Психоделику пишете? - уважительно спросил один из тех, что был юн, как соискатель аттестата зрелости.

Вынужден смиренно признаться, это слово на тот момент было мне еще неизвестно.

- А что такое "писходелика"? - спросил, в свою очередь, я.

О, какое молчание грозно разверзлось пропастью передо мной, суля радости отвержения и презрения!

- Ну. А еще чего ты не знаешь? - ясно выговорил Бочаргин спустя, должно быть, целые полминуты.

- Кто такие "Пет шоп бойз", имеешь понятие? - тотчас, в пандан ему, бросил мне вопрос лысоголовый.

- Может, ты и про Джорджа Харрисона не имеешь понятия? - не получив возможности ответить, заработал я от кого-то среднего возраста.

Меня начинали расклевывать, не дав сесть к столу.

- Ребята, - произнес я со смиренностью. - Это Юра мою персону неверно отрекламировал. Я вообще больше по части трепа. Перед телекамерой. И чтоб других на треп растрепать.

Бочаргин послушал-послушал, отправил колбасу, которую все так и держал в руке, наконец в рот и проговорил с прежней внятностью:

- Вообще ты ни хрена, я вижу, не знаешь. Сиди и слушай, о чем говорят, может, образуешься.

- Я думаю, Бочар, тебе небезынтересно будет Санину музыку услышать, - с видимым облегчением - никак его нельзя было не заметить - сказал Юра.

- Послушаем в свое время, - отозвался Бочаргин.

- Потеснитесь там, пацаны, потеснитесь, - помахал рукой человек-маска, показывая, чтобы нам с Юрой организовали места на стоящей вдоль длинной стороны стола раскладушке. Сам он, как и Бочаргин, сидел на диван-кровати с другой длинной стороны стола, и сидели они там просторно - всего втроем, возвышаясь над остальными подобно каким-нибудь богдыханам.

Я не берусь сейчас восстановить в точности все разговоры, что велись тогда за столом у Бочаргина. Скажу одно: это были обычные разговоры его застолий, и застольная атмосфера - тоже та, что и обычно, рождаемая, несомненно, характером и натурой хозяина.

- Все эти Гребенщиковы с Макаревичами, Газмановы эти с Малиниными - это все отстой, навоз, надеть противогаз - и не дышать, - говорил Бочаргин, сидя на диване с засунутыми в карманы джинсов руками и выпяченной вперед колесом грудью. - Это чтобы слушать, нужно иметь полный сквозняк в башне. Все на двух нотах, херня-мурня, в Древнем Риме их бы на съедение львам бросили.

- Но Гребень и Газман - это фигуры несопоставимые, - пробовал возражать ему кто-нибудь из тех, что были среднего возраста. - И Макар с Малиной. Малинин вообще чистый певец, не свое поет, а Макаревич, ну так ведь он и не претендует на большой саунд, у него чистый сингл.

- Заткнись в задницу! - взревывал Бочаргин. - Все одно, все! Попса, она в любой обертке попса. Настоящее искусство лишь в андеграунде. А эти в андеграунде сидели, только об одном и мечтали - в истеблишмент пропереться. Потому и проперлись, что настоящего искусства в них не ночевало. Я Макару еще в восемьдесят пятом, когда он в граунде сидел, говорил, что он фуфло. Цой правильно сделал, что ушел. Его в истеблишмент потащило - ну, тут бы он и накрылся медным тазом.

- Нет, но Цой как ушел, он же не сам, своей волей, он на машине разбился, - кидался поправлять Бочаргина снова кто-нибудь из среднего возраста. - А может, сейчас он бы как Гребень или Макар был.

- Кто, Витя?! - будто вставал голосом на дыбы Бочаргин. - Да Витя лучше бы и в самом деле себя на машине в лепешку расшиб! Витя - это... о, вы не знали Витю. Витя настоящий андеграундщик был. Без балды.

Человек-маска сидел в основном молча и, слушая каждого, словно бы посмеивался. Так у него, во всяком случае, были сложены губы. Он и не пил, а крутил свой наполненный на треть стакан в руках, подносил к лицу, вдыхал запах - и в нем словно бы поднималась волна отвращения.

Но изредка он все же вставлял слово, случалось, что это оказывалась целая тирада, и его Бочаргин не прерывал, наоборот - внимательно слушал.

Юра, с которым мы сидели рядом, когда в разговоре выпадала пауза, просвещал меня, ху есть ху. Один среднего возраста, с косичкой, как и сам Юра, был бас-гитаристом и играл с Бочаргиным. Другой среднего возраста, без косички, но с длинными волосами, волнами спускавшимися ему на плечи, сейчас был клавишником в довольно известной группе, однако намылился оттуда делать ноги и, может быть, именно к Бочаргину. Третий среднего возраста, тоже длинноволосый, но с обширной пустошью на темени, гулял сам по себе, нигде не играл, хотя мог отлично работать и на кларнете, и как клавишник, а зарабатывал на жизнь в какой-то иностранной фирме, торгующей пылесосами. Пылесосы были необычные - эксклюзивные (слово, только входившее тогда в употребление), продавались не через магазины, а только через специальных торговых представителей фирмы, и сегодня нам еще предстояла демонстрация этого пылесоса. Претенденты на аттестат зрелости состояли при Бочаргине вроде того что в должности оруженосцев, или, по-другому, были его школой, он их растил, позволяя брать у себя все, что возьмут, и может быть, через какое-то время они бы влились свежей кровью в его группу.

Но меня больше всего интересовал, конечно же, человек-маска. Оказывается, так выглядел ветеран подпольного рока, легендарный гитарист, которого рвали на свои студийные записи десятки самых различных групп, и когда Юра назвал его имя, оно даже всплыло у меня в памяти. И оказался он совсем не так стар, как мне показалось по его виду, - немного старше тех, кого я определил как "среднего возраста".

- Это он на колесах сидит, уж сколько лет - что ж ты хочешь, - сказал в объяснение мне Юра. Когда кайф наркотиком ловишь, то спиртное не лезет.

О самом Бочаргине Юра рассказал мне уже раньше. Бочаргин был накоротке со всеми: и с тем же Гребенщиковым, и Макаревичем, и разбившимся Цоем, они звали его в свои группы, но Бочаргину было дороже собственное творчество. Он только полгода как вернулся в Россию, больше двух лет прокантовавшись по заграницам, прошел через лучшие студии, познакомился с Джоном Диланом и Элтоном Джоном, подружился с Питером Гэбриэлом, а "Пинк Флойд" взял для исполнения его композицию, но они полезли в материал, стали кроить его под себя, и Бочаргин понял: нечего отдавать свое в чужие руки, нужно записывать самому.

- Дайте мне денег - и я переверну мир, - все так же сидя с засунутыми в карманы джинсов руками и выпяченной грудью, мрачно откомментировал Бочаргин чье-то сообщение, что запись саунда последнего альбома "Ганз энд роузиз" стоила триста тысяч английских фунтов. - Попробовали бы они без денег пропереться. А нам приходится.

Я поднялся и направил свои стопы к выходу из комнаты. Надо сказать, меня жгло любопытство. В Клинцах и я сам, и все мои знакомые жили даже если и в тесноте, но в собственных домах, и хотя на примере квартиры Ульяна и Нины я и познакомился с коммуналкой, все же, по сути, это была уже бывшая коммуналка. А той знаменитой московской коммунальной квартиры из песни Высоцкого - на тридцать восемь комнаток всего одна уборная - я никогда не видел.

Выйдя из комнаты, я очутился в просторной, большой зале. Она находилась в центре квартиры, и из нее вели двери во все остальные комнаты. Висело два велосипеда на стене один над другим, так что верхний - совсем под потолком, стояла непонятного назначения, в каких у нас в Клинцах хранят зимой на морозе квашеную капусту, большая, потемневшая от времени кадушка, громоздились древние три или четыре гардероба, и еще сундуки, колченогие столы, стулья, ведра со швабрами, тазы...

Один из двух коридоров, ответвляющихся от залы, привел меня в темный тупик, мрак которого уверенно свидетельствовал об общественном назначении помещений, должных здесь находиться. В туалете чешуей щетинилась краска на стенах, был усыпан бородавками конденсата металлический сливной бачок, вознесенный над унитазом на двухметровую высоту. Два упитанных таракана с длинными самоуверенными усами, не боясь света, неторопливо совершали променад поперек одной из боковых стен, с очевидностью полагая эти пространства своей вотчиной, дарованной им Создателем для кормления.

Второй коридор вел на кухню. После влажных пещер туалета и ванной я увидел пещеру сухую. В этой сухой пещере с дочерна закопченным потолком около одной из двух газовых плит священнодействовала над чугунным котлом, гудевшим на красном огне, пожилая троглодитка в застиранном халате из байки. Услышав мои шаги, она обернулась, молча перетерла в сознании мое приветствие - и заорала:

- Нечего здесь! Вон отсюда! Жрете у Бочара водку и жрите, а сюда чтобы - ни!

Квартира и Бочаргин удивительно дополняли друг друга. Он был похож на нее, она на него.

- Поссал? - спросил меня, когда я вернулся в комнату, тот среднего возраста, что был бас-гитаристом и играл с Бочаргиным.

- И более того, - ответил я, не показывая вида, что внутри меня так всего и передернуло.

- Тогда давай покажи, что там у тебя в загашнике, - разрешающе сказал Бочаргин. Будто я и в самом деле просил, чтобы он послушал меня.

- Вот ту композицию, которую тогда, у себя, играл. Вот эту, воспроизвел Юра тему. Воспроизвел точно, нота в ноту, как на уроке сольфеджио. Музыкальная память у него была отменная.

У меня было такое сопротивление садиться за синтезатор Бочаргина, стоявший в дальнем углу и закрытый куском траурной черной материи, что я еле удержал себя от отказа. Я не отказался, потому что меня стали бы уламывать, меня уламывали бы - а я отказывался, и это выглядело бы так, будто я набиваю себе цену.

Но когда я подошел к синтезатору, снял с него покрывающий траур, увидел золотую латиницу, складывающуюся в волшебное слово "Emulator III", я физически ощутил, как внутри словно бы выстрелила пружина, метнула меня в воздух, и я поплыл-полетел по нему - как это бывает иногда во сне. Тысячу лет я уже не сидел за синтезатором. Тем более за таким. Вернее, за таким настоящим профессиональным синтезатором, на котором можно было сэмплировать хоть мычание коровы и стрекот кузнечика, - я вообще не сидел ни разу.

Уяснить, как он включается, как на нем ставится обычное звучание фоно, - на это ушло минуты полторы. Потом я прошелся по клавиатуре, пробуя ее упругость, приноравливаясь к ней, и с ходу въехал в ту самую композицию, о которой говорил Юра. Она отнюдь не принадлежала к тем, которыми я гордился, особо любил. Но мне было понятно, почему Юра попросил начать именно с нее. Я в ней порядком оттянулся, перемесив кучу стилей, как коктейль в миксере, возгнав их сначала в рвущую душу патетику, а затем над каждым безжалостно проиронизировав, вплоть до срывов в конкретную музыку и, судя по Юриным рассказам, такой микс был близок к тому, что делал сам Бочаргин. Конечно, играя вживую, без сэмплов, я не мог преуспеть в передаче конкретных звуков, но все же представление о них давало и фоно, а соль в конце концов была в ином.

Я играл, не думая ни о Бочаргине, напряженное лицо которого, когда уходил взглядом в левую часть клавиатуры, ловил периферическим зрением, ни о легендарном гитаристе с лицом-маской, оказавшемся наркоманом, я играл не для себя даже, я играл потому, что это был синтезатор. Такое мощное, убойное современнейшее орудие для извлечения звуков. Атомная бомба музыкальных инструментов.

- Хорош! - прорвавшись сквозь окружавшее меня облако атомного взрыва, донесся до моего слуха голос Бочаргина.

Я решил, это относится к разговору, возникшему за столом.

- Хорош, сказано! - снова прорвался в рождаемое мной атомное облако голос Бочаргина.

Теперь я понял, что обращается он ко мне, не к кому другому.

Моя композиция уже перевалила за середину, но до конца оставалось еще не меньше трети, и мне, естественно, раз уж я играл, хотелось доиграть. Я согласно кивнул, показывая, что услышал его, но новый крик Бочаргина заставил меня остановиться:

- Тебе сказано, не понимаешь? Хорош! Концерт нам, что ли, устраивать вздумал? Мы тебе сами устроить концерт можем!

- Бога ради, - пожал я плечами. Старательно делая вид, словно требование Бочаргина прервать игру меня ничуть не задело.

С преувеличенной медлительностью в движениях я выключил синтезатор, набросил на него обратно его траур и прошел к столу на свое место.

Во взгляде Бочаргина, каким он глядел на меня, была злоба.

- Ну? - сказал он со своей квадратной мрачной чугунностью. - Думаешь, все теперь должны бросать чепчики в воздух: ах, он явился?! Никто тебе ничего не должен. Пожри сначала говна, прежде чем конфетки есть.

Стыдно признаться, но я потерялся. Он мне выдавал, а я не знал, что ответить. Я не был готов к подобной агрессии. Чем я, собственно, заслужил ее?

Я посмотрел на Юру. Юра сидел, уставясь в стакан с водкой перед собой на столе, словно наблюдал там нечто захватывающее.

- Извините, - сказал я Бочаргину, - но я не понял вас. Вы бы могли повторить?

Конечно, я сказал это с внутренней издевкой. Но право, она была куда меньше, чем недоумение, которое я испытывал.

Маска лица у легендарного гитариста пришла в движение. Казалось, морщины на лице пытаются поменяться местами.

- Ты тут, слушай, косы нам не заплетай! У нас, гляди, стрижка под "ноль". - Он провел ладонью по своей лысой голове, похлопал по торчащей горбатой костью макушке. - Ты что, у кого прешь, тому хочешь продать? И пропрешься, думаешь? Тут место занято, без тебя тесно, тебе что, уступить должны? Никто тебе ничего не должен, слышал? Сам сбивай сметану, сам! Давай-давай! Не потащит тебя никто на загривке!

Только позднее, ощутимо спустя, мне станет по-настоящему ясно, о чем говорили Бочаргин с ветераном рока. А тогда я только хлопал глазами и ушами и что осознавал - так лишь оскорбительность их слов.

Я встал, взял со стула рядом с диван-кроватью, где возвышались богдыханами Бочаргин с ветераном рока, свою куртку и молча двинулся к двери.

- Опять ссать? - произнес мне в спину бас-гитарист Бочаргина.

- Хочешь подержать? - приостановился я на пороге.

- Да ты! - рванулся ко мне бас, не выпуская из рук стакана.

Я уже приготовился к рукопашной, сосредоточив свое внимание на стакане, который мог быть использован как холодное оружие, но бас дал себя удержать, и я без помех покинул гостеприимную комнату Бочаргина.

Назавтра в буфете Стакана Юра Садок, когда мы встретились за чашкой кофе, говорил мне возбужденно:

- Ты их прохватил! Ты их до печенок прохватил, просадил до крестца! Бочар решил, ты его слышал - и дерешь у него.

- Какое я его слышал, откуда?! - перебил я Юру.

- Ну так и я ему о том же, но его просадило: спер и спер!

- Болван он, твой Бочар, - сказал я. Вспомнил тот образ, который возник у меня впечатлением от Бочаргина, и добавил: - Квадратный болван.

Юра с горячностью запротестовал:

- Нет, ты не прав. Он просто столько в андеграунде просидел... у него мозги, конечно, вскипели. Его у нас до сих пор признавать не хотят, а на Западе знаешь как ценят?

- И канал бы тогда на Запад, где его ценят. Что он вернулся?

- Нет, тут все не так просто. - Юра, говоря это, взялся даже на миг за косичку. - Ценить ценят, а тоже не очень хотят чужаков пускать. Своя тусовка, свои понятия - и вдруг здрасьте, кто-то из России приперся.

- Так он же говорит, ему хорошо в андеграунде.

Юра покачал головой. В этом его движении была особая, весомая значительность.

- Нет, это непросто все. Очень непросто.

Он дорожил отношениями с Бочаргиным, он ставил их выше отношений с другими (например, со мной), - это было ясно еще и по вчерашнему его поведению.

- По-моему, Юра, - сказал я, - не много тебе уютней с ним, чем мне.

- Да нет, тут о чем говорить, - Юра усмехнулся. - Конечно, неуютно.

- А что же ты тогда с ним пасешься?

Юру, судя по тому, что он опять взялся за косичку, внутренне передернуло.

- Он с какими связями приехал, ты понимаешь? Мне как музредактору его связи можешь представить как нужны? Я "роллингстоунзам" позвоню, они мне что, клип свой бесплатно у нас прокатать дадут? А я их должен дать. А денег у меня на них - ни копья. Просек теперь?

Я просек. И оценил прямоту Юриного признания. И - едва не физически ощутил, что простил его.

- А как ты сам к его музыке? - спросил я.

- Вполне положительно. Представь: если мне нравится, что ты делаешь, а я говорил, вы похожи, так нравится мне его музыка или нет?

Это было слишком витиевато, чтобы действительно означать то, что он сказал.

- У тебя есть какие-то его записи? - Я решил, мне нужно самому услышать Бочаргина.

По лицу Юры я видел, он раздумывает, что мне ответить.

- На диске, - сказал он затем. - Специальная аппаратура нужна для прослушивания.

Он хотел, чтобы я отказался от своей идеи услышать Бочаргина! По его мысли, я должен был это сделать: кто тогда и имел понятие о компактах единицы, у меня дома он не видел и следа какого бы то ни было моего знакомства с последними мировыми достижениями в области звукозаписи. Мысленно я поблагодарил Иру за новогоднюю ночь, принесшую мне это знакомство.

- Отлично, - обрадовал я Юру. - На диске! Это он где, на Западе записывался?

Юра смотрел на меня с удивлением и недоверием.

- Да что ты, это там какие бабки! Здесь уже. Есть одна студия, оборудована. А что, - спросил он затем, - у тебя есть на чем слушать?

- А как же, - сказал я.

Юра был обезоружен. Кто знает, может быть, в каком-нибудь углу у меня действительно стоял и ждал своего часа нераспакованный музыкальный центр. А для плеера и вообще много места не требовалось.

- Принесу, - сказал он. - Конечно.

- А пылесосом вас что, угощали вчера? - спросил я, чтобы закрыть тему, которая, собственно, была и исчерпана, и по какой-то непонятной причине ломала Юру.

- А, этот хрен с пылесосом! - тотчас оживился Юра. - Ну, скажу тебе, ты вовремя смылся. Он всех достал! Он три часа про свой агрегат без остановки порол. Его никто остановить не мог - вот натаскан!

Тут я уже расхохотался:

- И Бочаргин снес, не выставил?

- Ну у него же пылесос этот никто не крал. Бочар кайф ловил. Он любит такие штуки.

Так на этой веселой ноте мы и завершили нашу кофейную встречу. Разойдясь вполне довольные друг другом и вновь друзьями.

А три дня спустя (два из которых были потрачены на поиски фирмы, которая поставляла бы в Москву плееры для лазерных дисков), сев в кресло и впрягши голову в дугу наушников, я нажал на плоской округло-квадратной пластмассовой коробке плеера кнопку пуска - чтобы поверить мнение Юры о Бочаргине собственным. Группа Бочаргина называлась "Гонки по вертикали". Композиция, с которой диск начинался, имела название "Саранча".

В ушах у меня звучно зашелестели ее крылья. "Эмулятор три", на котором, должно быть, и сэмплировался этот звук, был синтезатор что надо.

Я прослушал три вещи и освободил себя от наушников. Мне все было ясно. Бочаргин драл у "Кинг Кримсон" без стеснения и жалости. Почему мы и были похожи. Но я-то совпал с "кингами", абсолютно не зная их, а Бочаргин не мог их не знать. И как я совпал - манерой. А Бочаргин просто драл у них. Драл и раскрашивал под свое.

Чего Юра не мог не видеть. Прекрасно видел. Почему его так и ломало давать мне диск. Но вот почему он решил свести меня с Бочаргиным?

Сколько, однако, я ни задавал себе этот вопрос, ответа на него я не видел. И, возвращая Юре диск Бочаргина, не стал ничего говорить. Отдал и отдал. И он, взяв его, не спросил, как было бы естественно: "Ну что?". Взял и взял. Я отдал, он взял - и все.

Временами, правда, этот вопрос - зачем? - начинал вновь донимать меня, но я не мог ничего объяснить себе. Я не знал - а и откуда было мне знать? разве кому-то дано такое? - что все основные узлы моей жизни уже завязаны, будут теперь только затягиваться еще туже, и Бочаргин - один из них.

* * *

Летом того года я легализовал свое пребывание в Москве, поступив в университет. Это был один из тех во множестве возникших в ту пору университетов, которые учили чему-нибудь и как-нибудь и главное достоинство которых было в том, что они давали отсрочку от армии сильной половине человечества, а также имели платные отделения, куда можно было поступить без экзаменов. Я не нуждался ни в том, ни в другом, сдав вступительные экзамены между прочими своими делами и набрав более чем проходной балл, но все же мне нужно было ублаготворить родителей - раз, а кроме того, несмотря на уверения Конёва, что все дипломы о высшем образовании не стоят теперь и гроша, во мне за прошедший год вызрело подозрение, что диплом - своего рода защита (от слова "щит") и, хотя бы в таком качестве, он может в жизни понадобиться это два. Единственно что я выбрал для учебы университет, в котором не требовалось учиться. Не требовалось ходить на лекции, писать курсовые, сдавать экзамены в конце семестра. За все была установлена твердая такса (только, в отличие от платного отделения, неофициально), и если ты неукоснительно держался этих негласных правил, никаких проблем не возникало. Я наезжал в университет по мере необходимости опускать денежку в таксометр, тот с исправностью хорошо отлаженного механизма принимал ее - и в зачетке появлялась нужная запись. Нет, кое-какие экзамены я все же сдавал и за пять лет, которые числился студентом, сочинил несколько курсовых, но, видимо, то были какие-то особые случаи. И если бы сейчас среди вороха своих документов я не имел синего картонного складня с вытисненным на нем словом "Диплом", я бы не был уверен, что числился где-то студентом, да еще дневного отделения.

Еще тем летом изрядно энергии было мною потрачено на то, чтобы отгрызть достойный кусок пирога, называемого богатствами родины. Тогда вся страна от мала до велика стояла на ушах, мучаясь сомнениями, как распорядиться своей долей богатств, выданной властью в виде сертификатов, названных невиданным кудрявым словом "ваучер". Тонкошеий, с треугольным лицом рыжий человек, именем которого немного спустя станут называть всех рыжих котов Отечества, с воодушевлением говорил перед телекамерами, что стоимость этого ваучера - две "Волги", и каждый хотел вложить две свои "Волги" с такой надежностью, чтобы потом стричь купоны и вдоволь лежать на печи. Делая свои интервью со светилами экономической науки, я без зазрения совести терзал их вопросом, как лучше поступить с ваучерами, и если вкладывать, то куда. Светила науки были единодушны: продавать - преступление, а вкладывать - "Газпром" и "Норильский никель", доход обеспечен. Так моим волевым решением хорошо информированного человека все семейные ваучеры были вложены в эти супергиганты постсоветской промышленности, - и вот уже не один год каждая из полученных акций приносит двадцать - двадцать две, а было раз, что и двадцать семь копеек годового дохода. На совокупный доход от них, если немного добавить из своего кармана, свободно можно купить двухсотграммовый стакан семечек у окраинной станции метро.

Занятый своей жизнью, я довольно плохо видел и понимал, что происходит вокруг. Буду честным, я не осознал по-настоящему, что произошло, и после событий первых дней октября, когда пушки танков, стоявших красивым (каким-то парадным!) косым рядом на широком мосту через Москва-реку, садили боевыми снарядами по Белому дому, расстреливая Верховный Совет. Хотя за день до этого сам полежал под обстрелом неподалеку от родного Стакана. Группа, выделенная мне для съемок очередного интервью (с Николаем при камере, - я старался, если возможно, работать с ним), возвращалась в родное стойло, по времени было совсем не поздно, но октябрь - сумерки уже неукротимо перетекали в ночной аспид, и еще с проспекта Мира, выехав к простору Звездного бульвара, мы увидели празднично расчерчивающие густо синеющее небо красные нити трассеров. О, салют в нашу честь, проговорил звуковик, пригибаясь и выворачивая голову, чтобы срез окна не мешал ему наблюдать феерию пошива некоего невиданного гигантского одеяния.

Никто из нас не сообразил, что происходит. Мы свернули с проспекта, заложили вираж перед трамвайными путями, вылетая на Королева, по инерции домчали почти до самого телецентра, и водитель наш бросил ногу на педаль тормоза, только когда одна, а затем и другая из красных нитей вдруг устремились прямо на нас. То вокруг зеркального куба Стакана носились, бессмысленно поливая вокруг себя свинцом, непонятно что и от кого защищающие бронетранспортеры.

О, как мы один за другим посыпались из машины. Я, например, даже не помню, как оказался на асфальте, за большим фундаментным блоком, почему-то стоявшим здесь. Это было как раз перед тем, как направляемый неизвестно кем грузовик врезался в стеклянную стену Стакана рядом с главным входом и кто-то убил одного из бойцов "Вымпела" - отряда, охранявшего Стакан. Трассы крупнокалиберных пулеметов, лившиеся из бронетранспортеров, после этого опустились на землю. Николай, укрепив камеру на плече и вставши за деревом, начал снимать. Он снимал, перебегая от дерева к дереву, переползая от одного фундаментного блока к другому, а я зачем-то бегал и переползал за ним, хотя в этом не было никакого смысла.

Впрочем, не попали ни в него, ни в меня. А я лично видел троих раненых. И слышал потом, будто в больницы было доставлено больше ста человек.

И вот, несмотря на все это, происходящее отнюдь не виделось мне ликом самой истории, каким было в действительности. И если меня так заклинило на желании сделать интервью с Горбачевым, то потому, что его имя было для телевидения под пудовым замком.

Кто из людей власти говорит теперь, что после августа 1991-го не существовало никакой цензуры, тот лжет. Не существовало официально, в виде специального учреждения. А так, без всякого редуктора в виде этого учреждения, - сколько угодно. И на любое появление Горбачева на экране был наложен запрет. Бывший и единственный президент СССР не должен был возникать в электронном образе ни при каких условиях и ни при каких обстоятельствах. Он и не возникал. Нигде, ни на каком канале.

То, что Терентьев подпишет мне заявку на интервью с Горбачевым лишь под угрозой смертной казни, я понимал. А получить бригаду на съемку, аппаратуру, машину для выезда без его подписи было невозможно.

Тренируясь в подделывании терентьевской подписи, я перевел тонну бумаги. После чего, сравнивая подлинную руку Терентьева и свою, перестал находить отличия.

- С Горбачевым интервью делать? - принимая от меня идеально, по всем правилам оформленную заявку с "подписью" Терентьева, произнесла грозная хозяйка технического хазяйства канала, женщина лет сорока, большая, мясистая, - более, впрочем, грозная видом, чем в действительности. - Давно пора ему эфир дать. А то уж кто только языком не промолотил, а его все нигде.

О запрете, наложенном на появление в эфире последнего главы СССР, было ей неизвестно. Не по ее функциям было знать об этом. Она должна была принять мою идеально оформленную заявку - и она ее приняла.

Горбачев откликнулся на мою просьбу об интервью мгновенно. В два часа дня я позвонил его помощнику, а в два тридцать помощник уже звонил мне с предложением времени и места встречи. Времени я не помню, а место было вполне естественное - здание горбачевского фонда на Ленинградском шоссе. Вернее, не здание, а офис в этом здании, потому как само здание у Горбачева, скинутое ему было с барского плеча новой властью, было к тому времени за критику этой власти уже отобрано.

Я собирался записать минут сорок пять - пятьдесят беседы, чтобы потом выклеить для эфира минут пятнадцать-двадцать, но Горбачев говорил часа два оператор, делая мне безумные глаза, только менял кассеты. За все эти два часа я едва сумел задать десяток вопросов - Горбачеву они были нужны, как бензину для горения солярка. Не задай я ни одного вопроса, он бы и так говорил два часа не останавливаясь. Он сидел в черном кожаном кресле необъятных форм, сиденьем и спинкой у кресла служили необыкновенно пружинистые подушки, говоря, Горбачев энергично жестикулировал, подавался ко мне, и подушка-сиденье постоянно так и подкидывала его: вверх-вниз, вверх-вниз. Потом мне было трудно монтировать: он все время скакал в кадре, как мячик, и на какие-то его существенные слова, которые, я полагал, нельзя выбросить, мне приходилось подставлять в кадр то его руки, то интерьер комнаты, где он давал интервью.

- Понимаете, Саша... - говорил Горбачев, обращаясь ко мне так, словно мы были давно и хорошо с ним знакомы, почему он и решил доверить моей персоне самые свои сокровенные мысли. - Видите ли, Саша...

Он так изголодался по возможности публичного высказывания, что из него било, как из неукротимого исландского гейзера. Впрочем, почему гейзера. Это было вулканическое извержение - столб огня, поток лавы, раскаленные каменные бомбы.

Если я не упомяну о том, что мне было лестно сидеть напротив него, видеть его так близко - рядом! - разговаривать с ним и слышать его обращение ко мне: "Саша!" - картина того интервью будет неполной и искаженной. Мне было ужасно лестно, жутко лестно. Я буквально плавился от тщеславного счастья. Кто бы и что сейчас ни говорил, но я считаю и, четвертуйте меня, с того не сойду: следующее историческое лицо двадцатого века в России по крупности за Сталиным - это Горбачев.

У Конёва, когда я дал ему кассету с отмонтированным интервью и сказал, что это, маленькие его кабаньи глазки, которым, казалось, невозможно стать большими, сделались как два блюдца:

- Как это? Вот сенсация так сенсация! Как ты сумел?

Он имел в виду, как я сумел выбить согласие Терентьева на интервью.

Но я не мог не открыть ему правды. Я не имел никакого права подставлять его. Я сумел получить бригаду и взял интервью, а ответственность за эфир нес все же он.

- Да хмырь советского периода и понятия не имеет, - сказал я.

- Как? - изумился Конёв.

Я все рассказал ему. Конёв, слушая меня, хохотал и бил руками по ляжкам.

- Ты дал! Ты врезал! Катанул его! - приговаривал он. - Прямо за хмыря сейчас можешь расписываться?!

- Комар носа не подточит, - не удержался я от похвальбы.

- А что, не подточит. Вполне можно давать в эфир. - Конёва разобрало, он завелся. - Подпись его есть, все путем. Я что, я получил - мое дело крутануть на всю отчизну. А он потом пусть с нами разбирается. Задним-то числом, что!

- Да, а что задним-то числом, - радостно вторил я Конёву. Мне казалось, главное - чтобы прошло в эфир, а там уже все станет несущественно, дело сделано - и взятки гладки. - Задним числом - это задним числом.

Однако, отхохотавшись, отстучавшись по ляжкам, Конёв пошел на попятный:

- Но вот что, знаешь, по зрелому размышлению. Сразу полностью, все двадцать минут давать нельзя. До конца докрутить не дадут, оборвут на полуслове. Давай так: завтра я ночные новости веду, дадим одну минуту. Минута пройдет - никто и ахнуть не успеет. Коробочка распечатана - делать нечего, там и все интервью прохиляет.

Я поуговаривал его еще и согласился. У меня не имелось другого варианта, кроме Конёва.

Я отмонтировал одну минуту, с первой секунды до последней состоявшую только из "говорящей головы" Горбачева, и отдал Конёву. От Горбачева мне уже названивали. Когда? - трепетал помощник. За его голосом я слышал интонацию самого героя моего интервью. Я теперь очень хорошо чувствовал его интонации.

- Одну минуту? - изумился Горбачев голосом своего помощника, когда наконец я смог ответить - когда.

О, как он давил на меня, требуя полноформатного интервью. И что за бред я нес, объясняя ему, почему одна минута лучше, чем двадцать! И как сумел удержать его от звонка "руководству", который - случись он - гарантированно загубил бы всю комбинацию? "Нет, а что вы так не хотите, чтобы мы звонили им? - донимал меня Горбачев в лице своего неукротимого помощника. - Чего вы так боитесь?!"

Знали бы они, чего я боюсь. Они же не имели понятия, как я взял интервью. Они ведь полагали, что благословение на него получено на самом телевизионном "верху".

В ожидании конёвского эфира я досидел в Стакане до самой полуночи. От того, где я буду и где увижу ночные новости, не зависело ничего, но я хотел находиться тут, рядом с эфирной.

Конёв не дал заднего хода. Горбачев, от которого уже все отвыкли, который "молчал" уже долгие месяцы, вдруг возник на экране и, торопясь, захлебываясь собственной речью, странно подпрыгивая в кадре, выдал такое, что теперь власть должна бы была отобрать у его фонда и то помещение, которым фонд еще располагал.

Интервью засвидетельствовало свое присутствие в истории, и я, не дожидаясь выхода Конёва из студии, тотчас же двинулся из режиссерской, где наблюдал за эфиром, домой. Я чувствовал себя обессилевшим, будто все эти последние дни без перерыва таскал камни - и вот только сейчас освободился от этой обязанности. У меня не было сил дождаться выхода Конёва из-за стекла эфирной и поблагодарить его. Завтра, определил я для себя, летя в лифте вниз.

Но вместе с опустошением усталости я весь был полон внутри ураганного ветра ликования: получилось, удалось, сделал - мел внутри меня, пел этот ветер.

И в сон я уходил, треплемый все тем же упоительным ураганом ликования. Только язык у меня вновь твердил великолепное слово "завтра". Завтра, я знал, должен быть необыкновенный день. Замечательный день. Особый.

Завтра началось с телефонного звонка. Я еще спал, и звонок разбудил меня.

- Ты что, до сих пор храпака заделываешь? - ответом на мое хриплое "аллё" произнес голос Конёва.

Я, пытаясь разлепить не открывающиеся глаза, зевая и подвывая, несвязно забормотал слова благодарности - все, что должен был сказать ему совсем по-другому и в другой обстановке, - Конёв перебил меня:

- Ладно, ладно. Кончай. Давай собирайся. Я тоже с постели вот поднят. Через час у Терентьева.

"У Терентьева" - это было из ряда вон. Никогда Конёв не называл его по фамилии. Всегда "хмырь советского периода". Укол бодрости прошил меня солнечным лучом ослепительной яркости.

- А что такое? - спросил я.

- Разбор полетов, - коротко отозвался Конёв.

Через час и две минуты я влетел в приемную "хмыря". Секретарша при виде меня надела на лицо такую маску суровости, что я въяве почувствовал себя снесенным во времени на год назад, когда вот так же нырнул сюда по ее зову, чтобы проследовать в кабинет Терентьева и спустя десять минут выйти оттуда изгнанным из программы.

- Заходи! - произнесла секретарша.

Первым я увидел не Терентьева. Конёв со своей громоздкой мясистой фигурой, стоявший посередине кабинета с упертыми в бока руками, был центром композиции. А уж там, у него за спиной, сидел за своим столом хмырь советского периода. Но пирамида Хеопса была у него на плечах; о том свидетельствовало все: похожие на запыленное зеркало глаза, тяжело надвинутые на них надбровные дуги, твердо подобранные губные складки. Он изнемогал, но держал ее, и собирался держать до своего смертного часа - об этом в его облике тоже так все и свидетельствовало.

Я вошел, закрыл за собой дверь и остановился у порога. Конёв, с упертыми в бока руками, продолжал стоять посередине кабинета, глядел на меня и тоже молчал. И так эта гоголевская мизансцена длилась, длилась, прошло полминуты, не меньше, - никто из нас троих не нарушал ее.

Я полагал, это в конце концов будет сделано Терентьевым. Но нет, это сделал Конёв.

- Ну чего ты там встал. Проходи, - сказал он, отнимая руку от бедра и указывая мне на стул около стола совещаний.

Меня сразу насторожило, что первым заговорил он, а не Терентьев. Будто вылетела пробка, рванули снизу пузырьки углекислого газа, и я, как всегда в предчувствии опасности, ощутил в себе веселую шампанскую легкость.

- Прохожу! - отозвался я. Тотчас вспоминая, что тогда, год назад, в ответ на предложение Терентьева сесть, отозвался точно таким же образом: "Сажусь!".

Я сел на стул тут же, с ближайшей стороны стола, сделав лишь несколько шагов вдоль него, а Конёв обошел стол и сел с другой стороны, напротив меня.

И когда мы сели, вновь наступило молчание. И вновь оно длилось добрые полминуты. Однако на этот раз прервал его все же Терентьев.

- Что это? - поднял он со стола перед собой бумажный лист, который я, и не видя в точности, что это, тотчас определил как свою заявку.

- Что? - сделал я тем не менее недоуменный вид.

- Вот это! - потрясая в воздухе листом и тыча в него указательным пальцем другой руки, заорал - нет, не заорал, заблажил Терентьев.

- Вы что имеете в виду? - спросил я.

Видит Бог, я не играл в дурачка, я просто не знал, как себя вести. Я ожидал этого разговора, я был готов к нему, но готов лишь как к факту. Дальше выхода интервью в эфир голова у меня не хотела думать. Вот граница, и все, что за нею, - тьма и мгла.

- Что я имею в виду, а? - переведя взгляд на Конёва, провопил Терентьев. - Ну-ка скажи ему!

Конёв сделал странное, какого я никогда не видел у него, вращательное движение губами. Он вытянул их вперед подобно клюву и быстро провернул несколько раз, описывая окружность. Как если бы заводил пружину у механического будильника.

- Андрей Владленович не подписывал этой заявки, - так же быстро, как прокрутил губами, сказал он затем, впервые на моей памяти называя Терентьева по имени-отчеству. - Это поддельная заявка. Подпись Андрея Владленовича на ней подделана!

Я пожал плечами:

- А я разве утверждал другое?

- Но ты, предлагая мне интервью, должен был поставить меня об этом в известность!

Теперь, задним числом, я понимаю, что не мог требовать от него какой бы то ни было поддержки во всей этой авантюре. С какой стати он должен был совать голову в петлю вместе со мной? Но вот то, что сунул, а потом, когда настала пора вылетать табуретке из-под ног, по-скорому вылез и первый поспешил за ту табуретку схватиться... Ты можешь попытаться вытащить из петли свою голову, но не хватайся за табуретку, оставь ее палачу. Или ты тогда хуже, чем палач, - ты предатель.

"А я тебя не поставил в известность?" - хотелось мне спросить Конёва, но я, естественно, не произнес ничего такого.

- А вы бы что, подписали мне заявку на интервью с Горбачевым? - вместо того чтобы спросить Конёва, посмотрел я на Терентьева.

- Я?! Подписал?! - взревел Терентьев. - Кол бы я тебе в задницу подписал! И чтоб ты гнил на нем трое суток!

- Ну вот, а теперь его интервью существует в природе, - сказал я.

- Где?! Где оно?! Где? - завопил Терентьев. - Нет его! Не было! Ни минуты, ни двадцати! Размагничено! Все размагничено! И твои исходники размагничены! Не было ничего, никакого интервью! Понял ты, щенок щербатый?!

Если бы он не обозвал меня, удержался бы и я. И, кто знает, может быть, и по сю пору так бы все и бегал подставкой для микрофона. Но он решил оскорбить меня, а этого уже я снести не мог. Тем более это было оскорбительно, что почему-то ему пришло в голову назвать меня щербатым. А уж каким-каким, но щербатым я не был. И моя работа! Мог бы он не уничтожать хотя бы исходники, сохранить в архиве. Нет, ему нужно было обезопасить себя так, чтобы никаких следов, чтобы и следа следов не осталось!

- А вы знаете, как зовут вас? - спросил я. Для Терентьева с Конёвым - с наглым, холодным спокойствием, да еще и с такой же наглой, холодной усмешкой, а на самом-то деле - весь внутри дребезжа ржавой консервной банкой. - Хмырь советского периода вас зовут. Обратите внимание: не монстр, не бронтозавр, а хмырь!

- Да ты как?! Ты что себе? Кто ты и кто Андрей Владленович?! - опережая Терентьева, возопил теперь Конёв. И вновь, как при нашей встрече в Клинцах, я увидел, что маленькие его кабаньи глазки полны жестокой звериной ярости, а в сложенном скобкой рту - никакой улыбки, это скобка беспощадного жала кусачек, попади на него стальная проволока - перекусит и выплюнет. - Тебя пригрели, тебе кусок хлеба дали, тебя куда допустили! - а ты руку, которая кормит, кусать? Решил, смелый-отважный такой, а все остальные - стульчаки от унитаза?!

Надо полагать, он испугался, что я сейчас сообщу об авторстве прозвища. И бросился, подобно цепному псу, рвать мне глотку, чтобы заставить меня отбиваться и тем заткнуть мне рот. Он так испугался, что язык нес у него черт знает что и смолотил уж какую-то полную бредятину. Почему все остальные - стульчаки от унитаза, что за сравнение? Это было до того смешно, что, как ни дребезжала во мне внутри изъеденная ржой жестянка, все же меня невольно разобрало и смехом.

- Ладно, - сказал я Конёву сквозь этот смех, - не разоряйся. Не скажу.

- Что ты не скажешь? - дернулся Терентьев.

- Броня знает, - кивнул я на Конёва.

- О чем он? - посмотрел на Конёва Терентьев.

Конёв пожал плечами:

- Понятия не имею. Несет что-то...

- Ну вот что, - голосом Терентьева произнесла пирамида Хеопса. - Больше ты у нас не снимаешь. Кто бы ни попросил за тебя. И куда бы ни сунулся всем о тебе станет известно. Никто тебя не возьмет - я тебе обещаю. На коленях будешь ползать - пинком тебе только в зубы. Щенку щербатому, добавил он, чуть подумав.

Очень ему хотелось потоптаться по мне. Попинать меня, вытереть о меня ноги. В прошлый раз, выгоняя меня, он обращался ко мне на "вы". Сейчас, должно быть, он даже забыл о существовании такого местоимения.

- Увидим, - сказал я, со взвизгом отодвигая стул от стола и поднимаясь. - Это еще вам у меня в ногах валяться придется. А я подумаю, куда вас пнуть. В зубы или под зад.

- Пошел! - заорал Терентьев, забыв, что он говорил от имени пирамиды Хеопса.

Что мне оставалось делать. Я пошел.

Так в преддверии еще одного Нового, 1994 года моей карьере на телевидении, не сумевшей продлиться и полутора лет, пришел конец. Подпольно, не столько по инерции, сколько отдавая долги, я еще проработал дней десять ночами, чтобы никто не видел, - монтируя юмористическую часть новогоднего эфира программы. Я не мог бросить эту работу. Юмористическая часть вся, с начала до конца, была сделана мной: и придумана, и написана, и срежиссирована, и снята. Прикола ради я умудрился воткнуть в нее, кажется, всех своих московских знакомых. В одном из сюжетов, например, снялся Ульян с Ниной и Лекой. Ульян, сидя перед своим оскалившим бело-черную пасть случайным "Бехштейном", играл композитора, преподносившего родному Отечеству накануне Нового года свое гениальное изобретение - восьмую ноту. Я брал у него интервью, а Ульян, в желтом вельветом пиджаке, в темных очках и с подклеенной эспаньолкой, воинственно повествовал, что теперь, когда он осчастливил мир новой нотой, должны измениться не только правила музыкосложения, но и вся жизнь необыкновенно преобразиться. Единственно с кем композитор-изобретатель не желал делиться своей нотой - это со Шнитке, так как Шнитке, кричал Ульян с выпученными глазами, непременно употребит его изобретение не по назначению и сочинит такое, что всем станет тошно. Видеоинженеры, сидевшие со мной на монтаже, лежали в лежку. Нет, что, правда, и сюжеты сам придумывал, спрашивали они. И не верили, что сам. Ну, что-то ты много на себя берешь, говорили они пренебрежительно. Видеоинженеры, надо сказать, самые скептические люди на свете; я, во всяком случае, более скептически настроенного народа не встречал.

Этот мой двенадцатиминутный юмористический блок пользовался таким успехом, что его повторили на старый Новый год, а потом еще раза два, - во всяком случае, я сам, включив телевизор, поймал его хвост в Международный женский день 8 марта. Там только вырезали упоминания о Новом годе. Но сделали это топорно, и меня, когда я смотрел, что они нарубили, так и корежило. Все же это было мое детище.

Впрочем, моим оно было гораздо меньше, чем не моим. У меня уже не было никаких авторских прав. Можно сказать, меня вообще не было, раз я больше не принадлежал к стакановскому сообществу. Стакановское сообщество - это, по сути, муравьиная куча, со всеми законами кучи; муравей, исторгнутый из нее, - чужак и враг.

Сожалел ли я когда о том, что был исторгнут из кучи? Сказавши "нет", я солгу. Представьте себе муравья, который, кроме как в этой куче, не знает иных способов жить. Но о чем я никогда не жалел - это о том, что снял то интервью. Я и сейчас не возьмусь объяснить, почему я сделал его. Но главное, вернись все назад, я сделал бы его и сейчас.

Вот о чем я действительно жалею - это о том, что все у нас так по-дурацки вышло с Ловцом. Конечно, думая о Ловце и о той гёрл, на которой он свихнулся, я неизбежно слышу внутри голос, убеждающий меня, что я получил тогда такой кайф - ни с чем не сравнить, что кайф все оправдал, что за мгновение кайфа можно отдать жизнь. Но на самом-то деле, чего бы я не дал, чтобы у нас Ловцом не произошло того, что произошло.

Разве что я не люблю сослагательного наклонения и поэтому отнюдь не склонен к терзаниям из-за своего прошлого. "Чего бы не дал" - что это в конце концов, кроме как красивая фигура речи?

А Горбачев еще и несколько лет спустя, вспоминая ту пору после расстрела Белого дома, говорил, что за интервью с ним журналистов выгоняли с работы. Это он имел в виду мою скромную персону. Больше ни одного интервью с ним нигде не появилось.

Глава десятая

- Здравствуй, Саша. Как жизнь? - произнес мужской голос ответом на мое "слушаю", когда я снял трубку с зазвонившего телефона.

Голос был незнакомый. С литыми властными интонациями, и в фамильярном обращении ко мне на "ты" звучало непререкаемое право на подобное обращение.

- Да, добрый день, - проговорил я, в свою очередь, с интонацией выжидания и сдержанности, не выдавая прямо, что не узнал звонившего.

- А как жизнь, на это ответить нечего? - сказал голос.

- Жизнь... а что жизнь... - начал я, желая потянуть время, чтобы понять, кто бы это мог быть.

- Так-так, - рассыпал благодушный смешок властный голос. - Где твой быстрый журналистский ум, Саша?

Это был Фамусов, Ирин отец. Что за комиссия, создатель... "Чувствую быстрый журналистский ум", - бросил он мне тогда, на встрече прошлого Нового года у него дома.

- А я, Ярослав Витальевич, журналистикой больше не занимаюсь, - с удовольствием продемонстрировать ему свое узнавание парировал я.

- Слыхали-слыхали, - с тем же благодушным смешком отозвался голос Фамусова. Что-что, а вот журналистская тема меня на самом деле ничуть не колышет, и не грузи меня ею, прозвучало в этом его смешке. - Так как жизнь, спрашиваю? - повторил он.

- Живем, - коротко сказал я.

Как ни велико было мое удовлетворение, что ни разу прежде не имев с ним телефонного разговора, я смог подтвердить Фамусову давнее впечатление о себе, расшифровав его всего лишь по одной фразе, сильнее всего во мне была настороженность: что ему нужно от меня? Что-то ему, разумеется, было нужно.

- А чем занимаемся? - спросил Фамусов.

Вот это уже было погорячее. На мгновение я преисполнился благости: он собирается позвать меня обратно на телевидение! Но нет, этого не могло быть.

- Чем занимаемся, - ответил я. - Работаю. В институте учусь.

Насчет института была басня дедушки Крылова, после зимней сессии его стены меня не видели, а в остальном - все правда: я работал. Мои отношения с Борей Сорокой сошли на нет - беспроволочный телеграф функционировал исправнее всякой фельдъегерской службы, о моем изгнании в телецентре не было известно только зарубежным корреспондентам, и в редакциях от меня шарахались, как от СПИДоносца, мне не удавалось пристроить ни одного предложения Бори. Бесоцкая, когда я пришел к ней с Бориным поручением, воззрилась на меня с таким видом, будто никогда не была со мною знакома. "О чем это вы? - холодно вскинулась она. - Не понимаю вас!"

Изредка, когда это бывало ему не внапряг, подкидывал работу Николай какие-нибудь левые съемки, не имеющие отношения к собственно телевидению, обычно - если не мог поехать на съемку сам. У него был знакомый, неисповедимыми путями ставший в 1992 году собственником будто бы неисправного, а на деле великолепно работающего "Бетакама", к Николаю поступали заявки, и за условленную плату этот знакомый, и близко не стоявший к телевизионным делам, предоставлял ему камеру в пользование. Таскать шестнадцать килограммов камеры было мне еще рано, но делать нечего пришлось. Еще чуть-чуть работы перепадало от Юры Садка. Это была уже совершенно негритянская работа. Я отредактировал для него аранжировки нескольких песен. Редактуру, по всей видимости, заказали самому Юре, но он предпочел не утруждать себя. А утрудил бы - что б тогда перепало мне?

В общем, "работаю", при всей краткости, - это был исчерпывающий ответ на вопрос Фамусова.

- У меня к тебе предложение, - сказал между тем Фамусов. - Можешь подъехать?

Это было так горячо, что я весь полыхнул внутри жаром. Что это могло быть за предложение, если оно не имело касательства к журналистике?

- Когда подъехать? - вытянулся я по стойке смирно. - И куда?

Замечательная закономерность - не знаю, как у других, это общее правило современной цивилизации или сугубо личное свойство моей жизни, - но едва не все повороты в моей судьбе связаны с телефонным звонком. Моим или ко мне.

Фамусов ждал меня прямо сейчас. Но не в Стакане, как можно было предположить. На электромеханическом заводе имени Ильича, бывшем Михельсона, не путать с бывшим Гужона. Где в вождя мирового пролетариата стреляла слепая эсерка Каплан, почему и промазала.

По пути на станцию метро "Серпуховская", откуда мне еще было пять минут пешком до этого самого завода, где почему-то гужевался Фамусов, я ломал себе голову, зачем я ему понадобился. Не жениться же на своей дочери собирался он мне предложить. Никаких поводов к тому не было, и девять месяцев, как мы расстались, уже давно отстучали.

Пропуск на проходной благополучно дожидался меня. Продюсерская компания "Видео-центр", сказал охранник, вытаскивая из коробки листок с моим именем.

"Видео-центр", "Видео-центр", крутил я в голове название фирмы, поднимаясь по лестнице заводоуправления. Название было мне знакомо. Я шел в одну из крупнейших компаний, занимавшихся изготовлением рекламы. Но какое отношение имел к ней Фамусов, состоя на государственной службе?

Я тогда еще не мог себе и представить, что офис, в котором меня принял Фамусов, был лишь одним из офисов его компании. И в каждом был у него кабинет. И приемная перед кабинетом. И секретарша в приемной. И все это в каждом, в каждом.

- Добрался наконец, - сказал Фамусов, пожимая мне руку. - Кофе нам. Только не растворимый, а настоящий, эспрессо, - бросил он стоявшей в дверях секретарше. И вновь обратился ко мне: - Долго как добирался. Что, такси нельзя было взять?

Любопытная вещь, я это отметил сразу, еще он только мне позвонил: на встрече Нового года он обращался ко мне исключительно на "вы". А сейчас на "ты", и с такой твердостью, что ясно было: это не случайно, наоборот - очень даже осознанно. Как бы тогда и теперь я был для него в разных качествах, и к тому, каким я был для него сейчас, обращаться на "вы" было излишней роскошью.

Однако же признаваться, что на такси у меня элементарно нет денег, похавать бы три раза в день - вот мои возможности, признаваться в этом мне не хотелось.

- На такси и ехал, - с фарисейской постностью сказал я. - Но пробки! Черт знает что. Столько машин стало в Москве.

- Да, это да! - с удовольствием единомыслия согласился Фамусов. - Черт знает что. Иногда думаешь, хоть на метро езди.

- А мы не думаем, мы на метро и ездим, - в противоречие со своими предыдущими словами продолжил я.

Настроение удовольствия, разлившееся было по лицу Фамусова, истаяло с него. Он помолчал, глядя на меня взглядом бездушного высокогорного валуна, и усмехнулся:

- Ох, Саша! Гляди, передумаю.

- Что передумаете?

- Садись, - махнул он рукой на кресло - дикообразный черный гиппопотамище, сработанный под три таких седалища, как мое. - Давай вот что, - сказал он, устраиваясь на другом гиппопотаме. - Без выгибонов. Хочешь с выгибонами, тогда встаем - и ножками. На это предложение, что я хотел тебе, у меня очередь - последний за горизонтом.

- Я весь внимание, - сообщил я Фамусову. Спина моя была прямей стрелы в полете, руки на коленях - демонстративная поза пай-мальчика.

Фамусов поморщился. Но стерпел.

- Что такое клип, представляешь? - спросил он. - Музыкальный, в смысле.

Очень было бы странно, если б я не представлял. Два бы года назад другое дело, а теперь по всем каналам шло столько этой нарезки - мудрено не представлять.

Дверь распахнулась, и секретарша вкатила сервировочный столик. Я невольно перевел взгляд на нее и стал следить за ее потрясающе бесшумным приближением к нам. Как это у нее и получалось. Не секретарша, а прямо ангел во плоти.

- Не отвлекайся, - не повышая голоса, приказал Фамусов. - Ты здесь для дела. Ты человек музыкальный, как я мог убедиться, - это раз...

Секретарша подкатила к нам, перегружала содержимое столика на стол перед нами, он, не обращая на нее внимания, словно ее и не было, словно кофе и в самом деле подал ему некий незримый ангел, взял чашку, держал у рта, отпивал и говорил:

- Человек музыкальный, что существенно, - это раз. Кроме того, я видел пару твоих эфиров. И обратил внимание, как ты монтируешь. Это два.

Если бы я не взял на себя роль пай-мальчика, показывающего всем своим видом внимание и только внимание, я бы расплылся в польщенной ухмылке. Он заметил то, чего не замечал никто! Не знаю, зачем мне это было нужно, но я старался монтировать так, чтобы репортаж или то же интервью хотелось смотреть. Что там пальцы, постукивающие по столу или играющие ножом для разрезания бумаги! У меня в кадре играли и ноги, и ножки стульев, и часы на стене, и портреты, и занавески на окнах. Такие изыски что в репортаже, что в интервью были, конечно, совершенно не нужны - никто их и не замечал. Лишь Николай однажды, когда я на съемке требовал от него переходов с плана на план, панорамирования и всяких других штукенций, с порицанием отчитал меня: "Опять будешь художественный фильм стряпать?"

- Начинаешь понимать, к чему я? - спросил Фамусов.

- Я весь внимание, Ярослав Витальевич, - сказал я с невинным видом.

А сам внутри так и взвился к потолку: о чем, кроме как снять музыкальный клип, могла идти речь?!

Ну да, так оно почти и оказалось. Только я слишком высоко хватил.

- Мне бы хотелось, чтобы ты перемонтировал один клип. - Фамусов выкушал кофе, поставил чашку на блюдце и, словно внезапно осерчал на них, резким движением двинул чашку с блюдцем по столу от себя подальше. - Со вкусом у тебя вроде в порядке - это, можно считать, три. Нужно, чтобы клип играл, как бриллиант. Чтобы он привораживал. Зажигал! А не так, как сейчас... - Он будто выругался. - Берешься?

- Ну, Ярослав Витальевич, - начал я с уважением к себе. - Надо ведь увидеть материал, что он из себя представляет...

Фамусов прервал меня:

- Я сказал тебе, какая у меня очередь на это предложение? Берешься сейчас тебе покажут и материал, и монтажную тебе в распоряжение... Хочешь быть автором клипа? - Он посмотрел на часы. - Мне пора идти. Да? Нет?

Автором клипа! Он засаживал мне крючок не в глотку, а в самый желудок.

- Гонорар, Ярослав Витальевич, - вспомнил я о краеугольном камне цивилизации, разговором о котором было прилично дать согласие, не потеряв лица. - Что гонорар?

- Еще и гонорар? - поднимаясь, изобразил на лице удивление Фамусов. Но тон его явствовал, что это шутка. - Пятьсот целковых американскими. Больше не получается! - тут же пресек он любые поползновения с моей стороны поторговаться.

Произнося это, он уже двигался к двери, и я вынужден был последовать за ним. К своему эспрессо я не успел даже притронуться, и теперь ему была уготована жалкая участь стечь в канализацию девственным.

В приемной Фамусов, указав на меня секретарше, приказал ей проводить "молодого человека" к некоему Финько.

- Он все знает, и все с ним обговорите, - сказал он затем мне и подал руку: - Успехов!

Руку он мне подал уже почти от двери приемной, и мне, чтобы пожать ее, пришлось поспешно сделать к нему несколько шагов.

Об Ире нами не было произнесено ни слова.

Об Ире не было произнесено ни слова, а с ее сестричкой я встретился уже через пятнадцать минут. Правда, не вживе, нет. На экране монитора. Это, оказывается, был ее клип. Она там красиво закидывала голову, перебрасывая распущенные волосы с одной стороны на другую, глядела из-под этих волос вампиршьим взглядом, сидела, бегала, лежала. Ну и пела. Песня называлась "Мой волшебник". Соответственно теме были выстроены декорации: какой-то волшебный готическо-башенный замок, подъемный мост, низкие своды внутренних помещений. Уже по одним этим декорациям было видно, что клип влетел Фамусову в копеечку.

Песня была кошмарна - что слова, что музыка (музыка - Арнольда?), но пела она вполне сносно, петь ей было чем. И операторская работа тоже была недурственна. Но вот режиссерски - настоящее светопреставление. Это был какой-то хаос картинок, сценарный замысел утонул там, как в трясине, от него торчали наружу ручки да ножки.

- Это кто так удружил Ярославу Витальевичу? - спросил я Финько, крутившего мне клип.

- Да вроде как ничего, нормальный парень. Студент ВГИКа, - отозвался Финько. - Ярослав Витальевич сам его и привел.

Он был очень осторожным человеком, Леня Финько, сверхосторожным, как воробей, клюющий зернышки у человеческих ног: чуть что - и порх в сторону, как здесь и не прыгал. Непонятно было, что он о чем и о ком думает, вслух он всегда говорил лишь то, что не могло ему повредить - никогда и ни при каком раскладе. Ему было лет тридцать, он занимал в "Видео-центре" должность арт-директора (правда, тогда эта должность называлась еще как-то по-другому).

Я просмотрел клип раза три и принялся за исходники. Исходников было отснято едва не на полтора часа. Фамусов не пожался и на пленку.

- Что? Как вам? - спросил Финько, когда я закончил с исходниками и, пошатавшись по офису, отыскал его.

По исходникам получалось, выклеить клип можно, но для этого следовало не перемонтировать его, а монтировать заново. Что я на вопрос Финько и ответил.

Финько закивал:

- Да-да, я полагаю, Ярослав Витальевич с вами бы согласился.

Я еще не знал Финько и об его сверхосторожности, однако из этой его фразы мне сделалось абсолютно ясно, что под "перемонтировать" Фамусов имел в виду именно "смонтировать заново".

Монтажные в "Видео-центре" были в сравнении со Стаканом небо и земля. Все новенькое, только что из Японии, Америки, Южной Кореи, все работало безотказно, будто на выставке, и если на мониторе у тебя был какой-то конкретный цвет, то ты мог быть уверен, что и на пленке при перегонке будет в точности этот же цвет, а не какой другой. Ко всему тому у меня был зеленый свет на любую аппаратуру, только я пожелал - тут же все оказывалось свободно, ждало меня, распахивало объятия; никогда больше я не монтировал в таких условиях.

Над семью минутами клипа я просидел две недели, считая все субботы и воскресенья. Я думал, дня три-четыре - и привет, пирог испечен, но только я сел за пульт, как тут же и обнаружил, что клеить клип - это совсем не то, что какой-нибудь репортаж, пусть и с "художествами". Я хотел соединить два куска, а они не монтировались. Они просто ложились внахлест, как вырванные страницы из разных книг - тексты не совпадали. И вот я крутил, крутил отснятые кадры - час, другой, третий, до рези в глазах, и только где-нибудь к исходу четвертого словно проскакивал молниевый разряд - склейка вдруг удавалась; десять секунд эфирного времени были готовы.

Принимать у меня ролик прибыла целая комиссия: и сам Фамусов, и Лариса, и Арнольд, который, как я узнал за эти дни от Финько, действительно был и автором музыки, и мужем Ларисы, и даже тот режиссер, студент ВГИКа, заваливший клип, и еще две полногрудые, широкозадые дамы, оказавшиеся, как выяснилось немного позднее, музыкальными критиками. Эти-то критикессы и стали мне ломать руки-ноги. Ларису, старавшуюся глядеть мне в глаза особенно прямым, твердым взглядом, клип, похоже, удовлетворил, тем более что я взял те кадры с нею, где она смотрела особенно по-вампиршьи, Арнольда не могло удовлетворить ничего, что бы я ни сделал, студент ВГИКа права голоса не имел, Фамусов же каменно молчал и только понукал критикесс скупым движением мохнатых бровей, чтобы они демонстрировали свой профессионализм. Они и демонстрировали. Они рвали меня - как псы кусок мяса. Какие эпитеты оказались у них в загашниках! Я узнал о себе много сущностного и правдивого на том обсуждении. Как выяснилось, я был склонен к эскапизму, фиглярствующей иронии, видеонасилию над музыкальным материалом, а два "совершенно бессмысленных" затемнения вообще свидетельствовали о затмении у меня в голове.

- А ты что? - повернулся Фамусов к Финько, когда музыкальные дамы, отработав свой хлеб, огрузли в молчании.

- А вы разве не видите, Ярослав Витальевич? - спросил Леня Фамусова.

Я в этот момент восхитился Лениным умением ответить не ответив. Его воробьиная сверхострожность протрепетала крыльями - и вот он уже вне опасности. Он так задал свой вопрос Фамусову, что его можно было истолковать и как поддержку муздамам, и как слово в мою защиту, но в любом случае согласие с шефом.

И на этот его крючок ловился даже такой валун, как Фамусов.

- Я вижу, вижу, - сказал он. - Ты что скажешь?

И по тону Фамусова я понял, что судьба моя решена. Как это бывает: ничего еще не произнесено, но аура принятого решения уже светится. Леня же, надо полагать, был способен улавливать эту ауру еще до того, как она засветилась.

- Лично меня, - проговорил он решительным голосом, - не устраивает проход через мост. Слишком затянут. Нужно найти какую-то динамичную перебивку. И еще склейка там, на массовке, когда бал. Переход на крупный план, на Ларису, как она поет. Пластичней надо, смикшировать как-то или, может быть, с засветкой...

- С засветкой? - протянул Фамусов. - Еще засветку туда! Хватит затемнений этих!

- Да, конечно. Точно. Куда еще засветку! - тотчас согласно закивал Леня. - Просто пластичней сделать. Покопаться еще в исходниках, наверняка найдется чем заменить.

- Ладно, - проговорил Фамусов. - Ситуация ясна. - И повернулся ко мне: - Что, Саша... не думай, гениалки не сотворил. Все, что тут тебе говорили, намотай на ус: профессионалы тебе говорили. Но, думаю, этот вариант можно принять за основу. Так? - посмотрел он на Леню.

- Точно. Именно так. За основу, - отчеканил Леня.

- Нет, почему за основу. Если только два места переделывать, разве это "за основу"? - неудовлетворенный, попытался я получить объяснения, но мне было отказано в них.

- Работай, - сказал Фамусов, поднимаясь и направляясь из студии.

- У тебя получится, - ободряюще проговорила Лариса, подавая мне руку. И задерживая ее в моей несколько дольше, чем это требовалось.

Арнольд прошел мимо меня, словно бы я - вот уж точно! - был мебелью. Муздамы, пожимая мне руку, поблагодарили за полученное удовольствие: оказалось, если выйти за рамки профессионального разговора, они должны сказать мне, что моя работа им очень понравилась, очень. Студент ВГИКа продефилировал со своего места к выходу подобно Арнольду. Кого я мог понять - это его.

Леня, когда мы остались вдвоем, ухмыляясь, достал из гнезда кассету с роликом и подал мне.

- Не переживай! С первого раза никто никогда не сдает. Заменяй шило на мыло - и даже не задумывайся, что делаешь.

Я заменял шило на мыло еще две недели, и ролик за эти две недели принимали у меня еще три раза, так что я уже не только не задумывался, а элементарно не понимал, что делаю.

По сути, я его так и не сдал. Просто в один прекрасный день, притащившись на студию заниматься очередной переделкой, вместо исходников и кассеты с роликом я получил от Лени четыреста долларов, которые он достал из ящика своего стола эффектным движением фокусника:

- Все! Бери шинель, иди домой.

Я не понял:

- Что это значит?

Хотя вид зелененьких тотчас поднял мне тонус.

- Все, нет больше времени, - сказал Леня. - Послезавтра фестиваль клипов, Витальич дал команду: что есть, то есть. Хватай деньги - дело сделано.

О, какое чувство облегчения я испытал! Если сказать "словно гора с плеч" - это будет слишком слабое сравнение.

Я взял деньги и пересчитал их.

- А почему четыреста?

- А сколько должно быть? - удивленно вопросил Леня.

- Пятьсот.

- Не знаю, - сказал Леня. - Сколько Витальич дал, столько и я тебе. Столько он дал.

Ленин расчет был точным. Он понимал, что из-за ста долларов я не стану доставать Фамусова. Это для меня сто долларов были деньги, а Фамусов из-за ста долларов даже не стал бы и разговаривать.

Но больший удар ждал меня через два дня, когда ночью я смотрел по телевизору представление фестивальных клипов. Конечно, я не снимал Ларисиного клипа и не участвовал в постановке, но монтаж, сюжет, в конечном итоге, - это было мое, одним из авторов клипа я был по праву. Тем более что клип получил премию по номинации за самый оригинальный монтаж. Пусть и не первую.

Но моего имени не прозвучало. Только имя того студента. И даже с особой помпезностью - вот, первый клип еще молодого, но уже настоящего мастера.

Что мне было делать? Звонить Фамусову? Звонить Фамусову означало то же самое, что набрать номер Эвереста. Горные вершины не интересуют дела, происходящие у их подножия.

Я позвонил Лене Финько. Я позвонил ему тут же, среди ночи, по домашнему телефону. Едва ли он спал. Сидел, как и я, перед телевизором - в этом у меня не было никакого сомнения.

- Почему ты не среди авторов? - Леня нисколько не удивился моему звонку. Казалось, он его даже ждал. - Дорогой мой, - он вдруг стал со мной снисходителен, - нормальное дело, так и должно было быть, чего же ты хочешь. Давай подъезжай утром, поговорим. Кстати, и о дальнейшей работе, если будет желание. Заказать пропуск?

Утром я был у Финько. Леня принес от офисной секретарши две шапки взбитой кофейной пены в высоких чашках, обнаружил за горой кассет в своем сейфе томившуюся там бутылку коньяка и из того же ящика, откуда в прошлый раз деньги, вытащил еще полиэтиленовый пакет с овсяным печеньем.

- Ну что, давай просветимся? - сказал он, поднимая рюмку.

Так за скверным греческим коньяком "Метакса", закусывая залежавшимся овсяным печеньем и запивая роскошным эспрессо, которого мне не удалось отпробовать в свое первое посещение "Видео-центра", я проник в несложную внутренность того механизма, что зацепил меня одним из своих зубцов, протащил по себе, выжав нужный секрет, и выплюнул за ненадобностью.

Оказывается, я был призван в спасатели, потому что мое участие в работе над клипом гарантировало конфиденциальность спасательной акции. Я был человеком со стороны, никакого отношения к клипмейкерской тусовке, сделал дело - и исчез с горизонта. А тот студент ВГИКа был, оказывается, сыном банкира, кредитовавшего производство клипа, и кредитовал он при условии, что снимать клип будет сын. Вот и все. Просто и без всяких затей. А у меня не осталось даже обычной бытовой кассеты, чтобы посмаковать свою работу на домашнем видео.

- Твою мать! - выругался я. Что, надо сказать, было не слишком оригинально.

- Хочешь снять собственный клип? - спросил Леня.

При этом он странно похихикивал.

- Какой клип? - мгновенно насторожившись, спросил я.

- Музыкальный, какой, - сказал Леня. - Рекламу я тебе дать не могу, тут у Витальича все под контролем, но у меня и собственные каналы есть. Не все же ему контролировать, да? Показывай, что ты на коротком поводке, а ходи на длинном. Согласен?

- Согласен, - отозвался я, не слишком понимая, с чем соглашаюсь. Меня жгло ожиданием. Предложение было сделано, но каково было его содержание?

- Три с половиной куска тебя устроят? - произнес Леня.

Три с половиной тыщи зеленых! Во мне так все и подпрыгнуло.

Но тем не менее я проговорил с самым рассудительным видом:

- Смотря за что.

- За все, - сказал Леня. - От нуля до конечного результата. Семь минут, стандарт.

- Чей клип? - только теперь догадался спросить я.

- Нефтедоллары! - Ленина чашка с подсевшею шапкой кофе взлетела вверх. - По сути, тот же вариант, что с Ларисой. Только продюсер не папа, а, как теперь говорится, спонсор. Девушка поет и хочет известности. Поможем девушке?

- Поможем, - впервые с начала нашего разговора осмысленно ответил я.

Не знаю, сколько он заработал на этом клипе. Во всяком случае, много больше меня. Я от него только получал деньги на оплату техники, выплаты рабочим, осветителям, гонорар актерам. На каждом шагу получался перерасход, и мы надсадили глотки, ругаясь, - каждую сотню долларов из него приходилось вырывать, как брать крепость - штурмом и долговременной осадой.

Но какое это все имело значение. Это все было совершенно не важно. Я снимал свой собственный музыкальный клип!

Я сделал четырнадцать вариантов сценария, и в конце концов мы вернулись к самому первому варианту, - но это было не важно. На съемках поющая девушка непременно закатывала мне истерику, крича, что за такие деньги могла бы нанять себе Спилберга, - но и это было не важно. Не важно было, что пришлось быть самому не только сценаристом, но еще и администратором ролика, что в конечном итоге пленки у меня оказалось в два раза меньше, чем требовалось, что где-то оставил шапку и кто-то ее прибрал. Все было неважно, все.

Оператором на клип я, естественно, пригласил Николая. Будь то телесъемка, я бы прооператорствовал без посторонней помощи, но кинокамера это для меня была терра инкогнито. На съемках, однако, я дорвался: заставлял Николая учить меня обращению с камерой каждую свободную минуту, и под конец несколько дублей сделал вместо него.

Лепил я клип на коленке. В студиях "Видео-центра" нельзя было и показаться, и пленки я проявлял на "Мосфильме", оцифровывал их, перегоняя на магнитные носители, в Агентстве печати на Зубовском бульваре, а монтировал по ночам в Стакане, используя свои знакомства с видеоинженерами. За время, что монтировал, я превратился в настоящего филина: в десять вечера у меня начиналась рабочая смена, в восемь утра заканчивалась, ложился я спать где-нибудь около полудня и просыпался ко времени, когда снова пора было собираться в Стакан.

Был конец марта, еще лежал снег, когда состоялся тот разговор с Леней Финько, я нырнул в клип - будто в бассейн с водой, и не вылезал оттуда без малого четыре месяца. Когда я вынырнул на поверхность и набрал в обессилевшие легкие кислорода, стояла уже середина июля, природа цвела и благоухала, асфальт на дорогах плавился и струил в воздух ароматы канцерогенов.

- Давай-давай, чем порадуешь, - сказал Юра Садок, устраиваясь в кресле перед телевизором, закидывая за голову руки и беря себя за косичку - что было приметой его возбуждения.

- Или огорчишь, - добавил Николай, опускаясь на стул около пианино.

Семь минут клипа мы провели в молчании. Нефтедолларовая девушка пела, то возникая на экране, то сменяясь кадрами истории, которую я придумал для ее песни, играл на трубе саксофонист, сверкал бликующим зеркалом лак его ботинок, скрипела ржавыми петлями дверь заброшенного дома на пустыре, катил по апоплексически пустой улице, перекликаясь игрой лака с ботинками саксофониста, лимузин 30-х годов...

Клип закончился, и я выключил телевизор.

У, как долго, как мучительно было молчание, что наступило после шипящего щелчка, которым моя "Сонька" известила о подчинении отданной ей команде.

- Не по Сеньке шапка! - проговорил затем Юра.

- То есть? - опережая меня, недоуменно вопросил Николай.

- Клип не по голосу! - снова восклицанием ответил Юра. - Этот бы клип да тому, кто звук может выдать.

- А кто это у нас сейчас звук может выдать? - вновь вопросил Николай.

- Тоже верно, - согласился Юра. - Голосов сейчас почти ни у кого нет. И у этой нет. Самовозом не попрет. Нефтедолларами будут дорогу смазывать раскрутится. Не будут - заглохнет на месте.

- Ты о клипе, Юра, - сказал я сипло. Оказывается, мне пережало связки.

- А, клип! - Юра отпустил косичку, которую так и продержал все это время руками, и взмахнул ими. - Извини! Я же говорю: не по Сеньке шапка. Хороший клип. Вполне продукт. Смотрится. Я, честно говоря, даже удивился.

Николай перебил его:

- Чему ты удивился? А я и не сомневался, что у Сани получится. - Он подмигнул мне и выставил перед собой два кулака с торчащими вверх восклицательными знаками больших пальцев. - Куда хочешь с этим клипом. И на тот же фестиваль, о котором ты говорил.

- Нет, тут какие сомнения. Конечно, - согласно закивал Юра. - И я у себя в эфир дам. С удовольствием. Пусть только бабки платят. Ради тебя, Сань, - тут он пустил смешок, - я ей даже максимальную скидку у нашего коммерческого директора выбью.

Разговор об эфире был кстати. Нефтедолларовая девушка уже просила меня пройтись по Стакану, подыскать программы для клипа. А за деньгами дело у нее, как я понял, не заржавело бы.

- Прайс-лист ваш дай мне, - сказал я Юре. - Чтобы она его в руки могла взять.

- Прямо сейчас и дам. - Юра вскинул себя с кресла, слетал в прихожую, вернулся с сумкой и извлек из нее твердокорую стакановскую папку с кармашком, в который была заткнута целая кипа этих прайсов. - На, возьми, протянул он мне сразу несколько листов. Бросил папку обратно в сумку и, вновь утонув в хляби продавленного кресла, спросил: - Так все, клип она приняла?

- Вот, этот самый вариант, - указал я на безмолвный и темный сейчас телевизор.

- И рассчиталась?

- Сполна.

- Значит, ты теперь богатенький, у тебя занимать можно! Две сотни взаймы, - выставил перед собой руку ладонью вверх Юра.

- О чем разговор. Разумеется, - тотчас полез я в карман за кошельком.

Я не мог ему отказать. Хотя, вполне возможно, в тот миг я даже и забыл, что всех денег у меня в кошельке - эти двести да еще чуть-чуть, что у меня осталось после расчета с видеоинженерами. А весь свой гонорар я отдал тому парню, что начальствовал над бригадой, строившей мне декорации. Он так лихо управлял своими архаровцами, - я буквально влюбился в него. Я тогда любил всех, кто был вокруг. А к нему, слушая его рассказы, как надоело выбивать чужие долги, проникся еще и сочувствием, мне захотелось помочь человеку, и я сам, он не просил, предложил ему эти деньги.

Конечно, теперь, когда прошло столько лет, я понимаю, как глуп и безрассуден был. Но, надо полагать, этот глава рэкетирской кодлы оказался для меня тем же, чем был тот несчастный мальчишка-негритенок с соседней улицы для моей матери, когда она привела его к нам домой и хотела усыновить. И если бы не ему, то я бы отдал эти три с половиной тысячи кому-то другому.

- Давай еще раз посмотрим, - предложил Николай, когда Юра получил своих Франклинов.

Все же Николай как оператор тоже был причастен к клипу, и ему хотелось просмаковать сделанную работу.

Когда клип закончился и я вновь остановил пленку, Юра спросил:

- Так что, теперь будешь клипы снимать?

Я несколько помедлил с ответом. Я боялся спугнуть удачу. Да, Леня Финько остался доволен работой со мной и невдолге обещал новый заказ, но мало ли какие обстоятельства могли вмешаться в эти планы?

Однако я был слишком счастлив, чтобы слишком бояться. Я боялся, но не настолько, чтобы сдерживать в себе свое счастье.

- Так клипы теперь снимать будешь? - повторил Юрин вопрос Николай.

- А что же. Буду снимать, - сказал я.

Глава одиннадцатая

Как-то, когда мы сидели с Ловцом в его офисе, мы вдруг заговорили о хрупкости цивилизации. Тут не было ничего необычного, мы с ним часто сидели так и разговаривали - обо всем на свете, мы чувствовали друг в друге достойных собеседников, - и почему нам было не распечатать такой темы? Но тот разговор запомнился особенно. Возможно, потому, что он задел во мне некое дремавшее чувство - и оно пробудилось.

Не помню, кто из нас что говорил, во мне отложилось общее впечатление от разговора, его смысл, словно то был не диалог, а монолог. Цивилизация это беспрерывная цепь учительства и ученичества, к такому заключению пришли мы с Ловцом. Прерви ее - и возвращение к образу жизни троглодитов гарантировано. Вот представить себе, что утеряно умение варить металлы. Ну, по какой-то причине в старшем поколении не осталось никого, кто бы мог передать это умение молодым. И что? Без металла наша компьютерная цивилизация - ноль, ничто, черная дыра. Возврат к каменным топорам. И то же можно сказать о врачевании, фармакологии, самолетостроении... да даже каком-нибудь сыроварении и колбасном производстве! Любое наработанное умение требует передачи из рук в руки, из рук в руки, из рук в руки.

Парадоксальным образом от этой мысли о цивилизации как отлаженной системе учительства и ученичества мы пришли к положению об абсолютной ценности человеческой жизни. Иначе говоря, ее соравности самой Вселенной. Вероятней всего, так получилось, потому что в нашем разговоре возникла атомная война. Которая вот уж точно - путь в пещеры. Общество, где жизнь человека не имеет высшей ценности и убийство - обыденность, это общество такая же угроза цивилизации, как обрыв цепи "учительство-ученичество". Аромат смерти, витающий в воздухе, обессиливает человека, как принятый яд, превращая его в подобие растения. Растения же не способны создавать цивилизаций.

Этот наш разговор с Ловцом происходил много позднее того времени, о котором я сейчас рассказываю, но потом я часто вспоминал его в связи с теми событиями, что обрушились на меня вскоре, как я сделал клип нефтедолларовой девушки.

Тогда, летом 1994 года, сознанию еще не были привычны известия о заказных убийствах. Даже убийство Димы Холодова из "Московского комсомольца", а там и первомартовское убийство Влада Листьева в 1995-м еще были восприняты как катастрофа, как нечто запредельное, немыслимое и, в общем, случайное.

Впрочем, летом 1994-го и Дима Холодов, и Влад Листьев были еще живы, и убийство, вошедшее в мою жизнь, не имело ни к одному из них отношения. Но уж и было оно для меня личным так личным. Я тогда занимался тем, что устраивал снятый мной клип по разным программам, получая за каждый эфир от нефтедолларовой девушки обговоренную сумму. У меня сложился расслабленно-сибаритский образ существования. Я вставал к двенадцати часам дня, к трем доезжал до Стакана и потом болтался там с этажа на этаж или сидел в буфете, ожидая и ловя нужных людей.

Эта моя ленивая барская жизнь в один прекрасный день была прервана звонком в дверь. Я только проснулся и еще лежал в постели, глядя в окно на небо и пытаясь определить по нему, что за день стоит и как, соответственно, одеваться.

Меня автоматически подкинуло с дивана, и я босиком, в одних трусах заспешил в прихожую открывать. Задуматься о том, зачем мне спешить и кто вообще может мне звонить в дверь, - этого я даже не успел. В голове у меня было просторно и чисто - ни единой мысли.

В наказание за то, что у меня было там так просто и чисто, я по голове и получил. Едва успев открыть дверь. В лоб около виска - с одной стороны, с другой, мигом перестав что-либо соображать и полуослепнув. В распахнутую дверь стремительными тенями ворвались двое. Одна из теней метнулась в глубь квартиры, другая ловко взяла мою руку в захват и так же ловко завернула мне ее за спину. Тень, метнувшаяся в комнату, пролетела на кухню, сунулась в санузел, захлопнула дверь и сгустилась в человеческую фигуру в прихожей около нас.

- Один! - сказала она.

Тот, что заворачивал назад руку, толкнул меня в комнату, второй вошел следом за нами, что-то металлически пробренчало за спиной, другую руку мне тоже завернули, и я, не успев ничего осознать, оказался в наручниках.

Фактор внезапности - великая вещь: меня в этот момент можно было бы показывать в цирке - разрезать пополам пилой, причем без всяких зеркал, вполне по-настоящему: я бы ничего не почувствовал. Настолько я был оглушен.

- Вы что? Вы кто? - только и сумел вопросить я.

- Садись! - толкнули меня теперь к дивану.

В конце концов, потянув паузу минут в десять, мои посетители представились. Это не были грабители. Наоборот. Это были следователи из милиции. С чем я себя, получив от них сведения и даже взглянув на какое-то удостоверение, сунутое мне быстрым движением под нос, и поздравил.

- И чем, собственно, обязан? - постарался я произнести со всем доступным мне в этот момент достоинством.

- А не понимаешь? - В голосе спросившего прозвучали сардонические нотки.

- Капец на холодец. Добегался молодец, - добавил другой. Его голосом провещала сама высшая справедливость. - За грехи надо отвечать.

Не скажу, что у меня не екнула селезенка. Я не был безгрешен, вот уж точно. Все платы по клипу шли черным налом, черным налом я платил сейчас за эфиры, да и до этого, во что ни сунься, - черный нал, сплошной черный нал, уклонение от налогов, нарушение закона!

Но все же я, отвечая этим сардоническим голосам справедливости, постарался, чтобы в моем собственном голосе прозвучало негодование глубоко оскорбленного законопослушного гражданина:

- Я бы хотел получить ответ, чем обязан!

Мои непрошенные гости со значением переглянулись. Потом один поставил ногу на диван рядом со мной и завязал распустившийся шнурок. На свежей, только вчера застеленной мною простыне рельефно отпечатался след его ботинка.

- Давай в отделение пацана, - сказал он напарнику. - Посидит в обезьяннике - мозги ему прочистит.

То, что они не имели права врываться ко мне, тем более бить и тащить в отделение - все это мне тогда даже не пришло в голову.

Они провели меня со скованными за спиной руками к своим замызганным бело-голубым "Жигулям" на виду у всего полдневного летнего двора. Пенсионеров сидело кругом - как воробьев, гуляли с детьми молодые матери, паслась повсюду, убивая каникулярное время, пацанва всех возрастов, хлестко стучала об асфальт скакалка девочек - и все мгновенно вперились в меня, как в телевизионный экран, представляющий крутой криминальный сюжет.

- Преступника поймали! Бандита задержали! В нашем доме жил! - слышал я за спиной восторженную перекличку пацанвы.

В обезьяннике - зарешеченной камере на виду у дежурного милиционера в отделении - я просидел до следующего утра. Утром все те же типы, что накануне ворвались ко мне в квартиру, вызвали меня на допрос.

- Ну что, поумнел? Будем колоться? - сразу же загремел на меня тот, что вчера зашнуровывал ботинок на моей простыне.

Тут, в гнусно выкрашенной блеклой салатовой краской убогой канцелярской комнатке на втором этаже районного отделения милиции, я и узнал о Стасе.

Машина с ним и бывшим милицейским подполковником Федей была обнаружена во дворе того большого арбатского дома, на первом этаже которого тогда еще находился магазин "Диета", - в родном районе, где мы со Стасом облазили каждый угол. И он, и Федя были убиты пистолетным выстрелом в голову. Только если Федю убили, как белку, - выстрелом в глаз, то Стасу пуля вошла в висок. Федя сидел на заднем сиденье, Стас впереди, на водительском. Видимо, за то время, что мы не общались, он получил права, и Федя доверил ему водить свою "Вольво". Почему они оказались в этом дворе, когда они ехали совсем в другое место, - это все было неизвестно. Известно было другое: они имели при себе восемьдесят тысяч долларов. Которые и должны были отвезти в это другое место. Восемь пачек по десять тысяч в полиэтиленовом пакете из "Айриш хауза". Восемь пачек по десять тысяч, которые исчезли вместе с пакетом. "Вольво" Феди стояла и стояла во дворе, заехав на детскую площадку, разгневанные бабушки решились наконец попросить обнаглевших крутых переставить машину, постучали в непроницаемое маренговое окно, потянули за ручку дверцы, - и то, что они увидели, заставило их броситься звонить в милицию.

А я показался следователям перспективным объектом "для разработки", потому что в записной книжке Стаса мое имя было обведено много раз, отмечено разными значками, и в том числе знаком смерти в виде креста.

Ни телефона, ни адреса Стасу я не давал, он, несомненно, взял их у Ульяна с Ниной. И, видимо, неоднократно сидел над ними - а иначе отчего вдруг они оказались испещрены всеми этими знаками. Может быть, собирался и позвонить. Но так и не позвонил.

Увидевшись с Ульяном и Ниной, я спрошу их, почему они, узнав о Стасе, ни о чем мне не сообщили. Оказывается, им запретили сообщать об этом кому бы то ни было следователи. Дабы, как они сказали, никого не спугнуть. Что, по-моему, было верхом идиотизма. Кто заказал убийство и совершил его, те о нем и знали, и понимали, что оно будет расследоваться. Как их можно было спугнуть?

Следуя своей логике, следователи заявились ко мне, даже не расспросив Ульяна и Нину, кто я такой.

Не знаю, это ли называется истерикой, что случилось со мной, когда они наконец сообщили мне о Стасе. Я орал на них так, что посадил связки основательнее, чем тогда, со Стасом в метро на станции "Щербаковская-Алексеевская". Типы, ворвавшиеся ко мне в квартиру, слушали мой крик, не предпринимая попыток остановить меня. Они давали мне выкричаться. Похоже, подобное было привычно в этих стенах.

Да они уже и сами все поняли насчет меня. Они дали мне выкричаться, и тот, что оставил след своего ботинка на моей простыне, сказал, как бы внутренне потягиваясь:

- Ну ладно, чего там. Ну, посидел день да ночь. Опыт приобрел. Не помешает в нашей жизни.

Труп Стаса в Саратов мы повезли вместе с Ульяном. В поезде по дороге туда мы пили. Не знаю, как Ульян, а я в Саратове опять пил - чтобы не вязать лыка и не разговаривать со Стасовыми родителями. О впечатлении, какое произведу на них, я не думал. Теперь это для них не имело никакого значения - что за друзья были у их сына.

В поезде, несшем нас с Ульяном обратно в Москву, мы разговаривали. Так, как не говорили тысячу лет - с той поры, когда мы жили со Стасом у них с Ниной самые первые дни. Потом нам со Стасом стало не до душевных бесед.

- Ведь он же нам ничего не рассказывал! - облокотившись о столик и обхватив голову руками, говорил мне Ульян. - Ты-то хоть знаешь что? Вот тогда вы вместе были, а потом ты в больнице лежал с глазами, из-за чего?

- Из-за чего! На стрелку нас Федя возил!

Я рассказал Ульяну о том событии полуторагодовой давности, о котором и хотел бы забыть, но забыть которое не удавалось, а опасность повторного отслоения сетчатки разжигала память, как разжигает костер толика бензина, и Ульян, все время моего рассказа просидевший молча, когда я закончил, поднес мне к лицу кулак:

- Нельзя было об этом обо всем тогда рассказать?! Нельзя было никак, да?!

Кулак у него был не внушительный, из тех, о которых говорят "кувалда", а аккуратный, небольшой, безволосый, всем своим видом так и вопивший об интеллигентском происхождении своего хозяина, - не впечатляющий кулак.

- И что бы ты сделал? - спросил я. - Отвадил бы его от Феди? Радиомонтажником куда-нибудь устроил, по специальности пахать?

- Ну, по специальности, не по специальности... - Ульян сбился.

Он сам жил на одной ноге, - не уверен, есть ли такое выражение, но если нет, я бы пустил его в ход. Это когда жизненная площадка под тобой так мала, что, утвердившись на ней одной ногой, на вторую уже, как ни силься, не опереться. Их кооператив по выпуску корпусов телефонных аппаратов под хлынувшей на рынок лавиной телефонов из Юго-Восточной Азии благополучно сыграл в ящик, и теперь Ульян тоже занимался торговлей: фирма их называлась как-то очень громко, типа того что "Специнвестпроект", но на самом деле они просто продавали своим клиентам всякие картриджи для принтеров, чернила и запасные части. Тогда как раз начиналась первая волна компьютерной экспансии, и кто сумел получить право стать крупным поставщиком, сказочно обогатился. Ульян со товарищи в их число не попали. Они делали у этих крупных поставщиков мелкооптовые закупки, а сами уже занимались розницей. Разве что попутно подрабатывали еще таким же мелким ремонтом принтеров. Нина у него по-прежнему не могла устроиться на работу и, кажется, уже перестала рыпаться, смиренно приняв роль жены, безвылазно сидящей дома.

- Ничего бы ты не сделал, - подытожил я наше унылое препирательство, и Ульян не нашел больше аргументов возражать мне.

Когда утром в Москве мы сошли на перрон Павелецкого вокзала, мы с ним чувствовали себя такими сросшимися за эту поездку - будто сиамские близнецы

- Поехали к нам, - позвал меня Ульян. - Нину увидишь, Леку. Сколько уже не виделись!

Я не согласился. Я возликовал от радости.

И как мила, как уютна показалась мне замызганная, изношенная временем до ямин в ступенях крутая лестница, что вела к ним на второй этаж.

- Ты теперь снова можешь к нам приходить, - сказала Нина, когда первые мгновения встречи миновали и я пошел по коридору вдоль комнат, заглядывая в них и обновляя зрением память об их облике.

Комната Стаса сияла верноподданнической готовностью встретить его и объять уютом обжитых стен. Висели на вбитых в стену гвоздях два пиджака, воздетых на плечики, подсматривали за миром друг из-под друга рубашки, ярко цвели, обвившись вокруг плечиковых вый, плоские анаконды галстуков и выглядывали из-под подолов рубашек обшлага брюк. В изголовье наспех застеленной пледом кровати стоял на полу, блестя шпагой вытянутой антенны, двухкассетник "Panasonic", высилась рядом кособокая стопка книг, торчали с венского стула возле окна гофрированные шланги скомканных синих джинсов.

- Может быть, тебе подойдет что-то из его одежды? - спросила Нина у меня из-за плеча. - Возьми. Все равно отдавать в церковь. А так памятью будет.

- Почему дядь Саня должен брать одежду дяди Стасика? - громко подала голос Лека. - А что будет носить дядя Стасик, когда вернется?

Она всюду ходила за нами, и весь вид ее откровенно свидетельствовал, что прямой смысл произносимых слов не удовлетворяет ее ни в малой мере и она пытается проникнуть в тот, тайный, который мы от нее скрывали.

- Дядя Стасик, моя милая, уже не будет носить эту одежду, - сказала Нина, взглядывая на дочь с выражением бесконечной правдивости. - Он слишком далеко уехал. Он навсегда уехал. Он не вернется.

- Но это его вещи, - настойчиво проговорила Лека. - Нехорошо пользоваться не своими вещами.

Похоже, она или отвыкла от меня, воспринимая теперь как чужого, или была так сердита за мое исчезновение на полтора года. Когда мы с Ульяном переступили порог, она не бросилась ко мне, как прежде, не повисла на шее, а даже отпрянула в сторону - только я шагнул к ней, чтоб поздороваться, и спрятала руки за спину, глядя на меня с настороженной строгостью. У нее был такой взгляд - меня въяве пробило током.

- Вещи не должны пропадать бесцельно, - ответила Леке Нина с нравоучительностью. - Вещи должны служить людям.

- Я не хочу, чтобы дядь Сань носил вещи дяди Стасика, - сказала Лека, пробираясь между нашими ногами в комнату. - Возьми магнитофон, дядь Сань. Магнитофон не надо надевать на себя.

Она прошла к изголовью кровати, присела перед магнитофоном, палец ее ткнулся в кнопку пуска, та щелкнула, мотор потянул ленту, и умирающий от СПИДа Меркьюри хрипло вывел свое страшное и гениальное "Show must go on!..".

Мы с Ниной переглянулись и, не сговариваясь, отпятились от порога Стасовой комнаты, так и не переступив его.

За столом в их кухне-столовой мы просидели немерено сколько времени. После застолья естественным ходом вещей мое пребывание здесь должно было завершиться прощанием, но я все оттягивал этот миг: пока я был с Ульяном, Ниной и Лекой, я словно бы еще не до конца расстался со Стасом, он словно бы продолжал жить, хотя я собственной рукой бросил горсть суглинка ему на гроб.

Трапеза, как известно, смягчает самые жестокие сердца, умилостивила она и Леку. Наследница древних эллинов обратилась ко мне раз, обратилась другой, ответила на мой вопрос, ответила еще на один, и я понял, что ее расположение возвращено мне.

- Хочешь послушать, как я играю? - спросила она.

- Ты? Играешь? - удивился я.

- Да, я уже во втором классе Гнесинской школы, - сказала она с кроткой смиренностью, из-под которой так и рвануло неусмиренной гордыней.

- И ты тому виной! - наставил на меня указательный палец Ульян.

Теперь я уже не стал выражать своего удивления. Конечно, мое предложение отдать Леку в консерваторию было не более чем зубоскальством, но кто же не знает, что самые серьезные последствия произрастают из шуток.

- С потерей целого года. Заново пришлось пойти в первый класс, - не без укоризны в мой адрес добавила Нина.

Этюды Черни, "Бабушкин вальс" и вальс Грибоедова, адаптированный Чайковский и Моцарт, а под занавес "К Элизе" Бетховена - я получил полную порцию тех опусов, что положено отыграть ученику первого класса специализированной музыкальной школы.

Странное, однако, дело: Лека примирила меня с неизбежностью моего ухода из их дома. Она самоупоенно демонстрировала мне на вывезенном из побежденной Германии "Бехштейне" свои достижения, Нина с Ульяном пылали в родительском чувстве гордости за нее, и я ощутил: жизнь идет, жизнь не кончается, и ничья смерть не может остановить ее для живых.

- Не пропадай, - обнимая меня и похлопывая по спине, сказал Ульян.

С межмаршевой площадки, по-тюремному освещенной из-под потолка перекошенным запыленным окном, я обернулся к ним и помахал рукой.

Они, все трое, тотчас ответно вскинули руки и тоже замахали мне.

И тут, в этот миг, я ощутил их Атлантидой, обреченной на затопление взбесившейся водной стихией. Они уже остались единственными жильцами во всем подъезде. Внизу, в квартире под ними, была фирма, фирма была над ними, у них обрезали газ, потому что газовая труба чем-то мешала фирмам, и сколько они ни требовали справедливости по ДЭЗам и управам, никто им трубу не восстановил. Им пришлось покупать электроплиту, но дом их числился газифицированным, и они платили за свет по двойным расценкам. Взбесившаяся водная стихия перекатывала свои валы по всему пространству их Атлантиды, и что могло помешать этим валам поглотить ее безвозвратно?

- Держитесь! - крикнул я на ходу, продолжая махать рукой.

Едва ли они поняли смысл, который я вложил в это восклицание. Но, продолжая свое движение вниз, я еще успел увидеть, как они, снова все трое, согласно закивали мне.

- И ты держись! - крикнул мне вдогонку Ульян.

Думаю, его пожелание имело отношение к причине, по которой я оказался у них, куда большее, чем мое.

Легко дать совет "держаться". Пойди исполни его.

Состояние, в котором я находился в те месяцы - после убийства Стаса, вероятно, и называется депрессией.

У меня еще не было в жизни смерти столь близко. Оказывается, два года казармы впаяли нас со Стасом друг в друга с такой силой, что я не отодрал его от себя и за те полтора года, что прошли с поры, когда он меня так подло подставил. Оказывается, я был не свободен от него в той же мере, что он от меня - разрисовывая мое имя в записной книжке всякими невнятными пометками и знаками. Он разрисовывал тогда; теперь, мысленно, разрисовывал его имя я. Только знак смерти, осеняющий его имя, имел не метафорический, а вполне физический смысл.

Между тем чисто внешне все в моей жизни в этот период обстояло благополучно. Леня Финько объявился в телефонной трубке с предложением о новом клипе, причем вполне профессиональной, даже имевшей некоторую известность группы, и всю осень и начало зимы я протусовался с компанией безбашенных молодцев, пивших без меры водку, а когда не пивших ее, без меры куривших травку, но умудрявшихся при этом и репетировать, и записываться, и давать концерты - чем они у меня, в отличие от Бочаргина, и вызывали симпатию. Чего, однако, я не мог сказать об их музыке. Наверное, потому я и скрыл от них свою музыкальную просвещенность, и они только удивлялись советам, которые я время от времени решался давать им. Правда, в конце концов мы рассорились. В те деньги, что они выделили для клипа, можно было уложиться, лишь делая его на коленке - почему Леня и отбросил клип мне, - но они еще и хотели, чтобы тот выглядел дорогим, как у Майкла Джексона. Так они все время приговаривали. Я думал, они шутят, и сам пошучивал по этому поводу, но когда подошла пора смотреть готовый клип, выяснилось, что они отнюдь не шутили. Тогда-то я, защищаясь, и выдал им свое мнение об их музыке. Чего, конечно, не следовало делать, нужно было удержаться. Ведь количество денег, которое они выделили для клипа, не имело никакого отношения к их музыке.

Впрочем, все это была нормальная рабочая шелуха, и вскоре после этого клипа Леня подкинул мне для съемок рекламный ролик. Ситуация была та же, что и с клипом: жалкие деньги и желание такой картинки, чтобы казалось, будто в нее вбуханы миллионы. Причем не рублей, а долларов. Тем не менее реклама была снята, принята заказчиком и пустилась в свой назойливый путь с экранов телевизоров к подсознанию потребителя. Кроме того, на ее съемках я впервые поработал с кинокамерой самостоятельно. Планировалось, что, как и раньше, оператором будет Николай, но это был 1995 год, Российская армия уже открыла в Чечне боевые действия, и Николая срочным порядком, объявив ему о том накануне моих съемок, командировали снимать усмирение мятежников. Найти ему замену не стоило ничего. Но я решил, это мне знак - пробуй сам! - и все вышло. Учиться плавать, когда тонешь, - вернее всего.

Нет, жизнь шла, неслась, летела - не останавливалась. Остановился я сам. Не знаю, как это объяснить. Возможно, я перестал осязать жизнь. Она стала для меня не горячей, не кислой, не острой. В ней не было соли, пряности - не было собственно жизни. Так, какое-то инфузористое существование белкового тела - употребляя определение классика всесильного и верного учения, которое я еще успел поизучать в средней школе и в армии на политзанятиях.

В этом инфузорном состоянии я и женился.

Я помню, как и с чего это все началось, с такой подробностью, что мог бы и сейчас, задним числом, прохронометрировать те события.

Чего я не помню - это что я делал на метро "Сухаревская", по какой причине оказался там. Я помню себя с того момента, когда стою на эскалаторе, совершающем свой бег вниз, уже середина пути, уже в конце туннеля ясно видна стеклянная будка дежурного, торчащая там поставленным на попа аквариумом. Женщина в красном шарфе, окликнувшая меня с эскалатора, идущего вверх, была мне незнакома. Но тем не менее окликнула она меня, не кого другого: наверное, не я один был на эскалаторе Александр, но смотрела она на меня. Наши взгляды пересеклись, и женщина, в красном шарфе поверх серой дубленки, крикнула:

- Подождите меня внизу! Я сейчас спущусь.

Я стоял около будки дежурного и копался в памяти. Нет, я не мог ее вспомнить. Но она окликнула меня по имени, значит, она меня знала.

Ее шарф я увидел, едва она там, наверху, ступила на эскалатор. Такой булавочный укол маяка во все обнимающей тьме ночного моря. Только не я двигался к нему, а он ко мне, увеличиваясь в размерах и по мере приближения делаясь все ярче и ослепительнее.

- Что с вами? Что-то случилось? У вас такое лицо... - сказал огонь маяка, соступив ко мне с эскалатора.

- А у вас такой шарф, - сказал я.

- Шарф? - Она автоматически взглянула себе на грудь, где шарф, выскользнув из-под другого конца, заброшенного за спину, стремил свой огонь вдоль борта дубленки далее вниз, чтобы догореть тяжелой витой бахромой уже едва не у колен. - А, шарф! А что шарф?

Я сбил ее с толку своим ответом. Подстрелил, как утку в полете.

- У вас не шарф, а маяк, - просветил я ее.

- Маяк? - снова переспросила она. И оправилась от замешательства. - При чем здесь мой шарф? Я спрашиваю, что у вас случилось?

Вот теперь, вслушавшись в ее исполненные сердечности и участия интонации, я ее узнал. И потом она признается мне, что, конечно, не выражение моего лица заставило ее окликнуть меня. Она, как выяснится, уже и раньше пыталась меня "окликнуть". Но только у нее не получилось. На ее просьбу по телефону дать мой новый номер детский голос на Арбате ответил, что я теперь живу без телефона и вообще неизвестно где. Если неизвестно где, то откуда известно, что без телефона, спросит она меня, пересказывая сюжет со своим звонком.

Что заставило ее разыскивать меня? Как я мог вызвать к себе интерес в том состоянии, в каком предстал перед ней при нашем знакомстве (если только мое злосчастное появление в ее венерологическом кабинете можно назвать знакомством)? Жалкое это зрелище - человек, вывороченный наружу всеми потрохами своей жизни. Потрохам положено скрываться во тьме брюшины; они не предназначены для всеобщего обозрения.

И вот, однако, она меня даже разыскивала - несмотря на все мои потроха. О чем, впрочем, когда мы стояли около аквариумной будки дежурного по эскалатору на метро "Сухаревская", я и не догадывался. Что, разумеется, не могло быть помехой бурному развитию романа, и дня через три я уже вовсю пасся на берегу, с которого мне посветил ее маяк. А еще через три месяца, ранним летом, она стала моей женой.

Ее звали необычным и благоуханным именем Флорентина. (Везет мне в жизни на встречи с необыкновенными именами.) Она была старше меня на восемь лет (чего два года назад, лечась у нее, я и не заметил - так она была очаровательна и прелестна, да еще с этой доброжелательной сердечностью в обращении), и я женился на ней - будто изголодавшийся младенец припал к материнской груди. Я женился на ней - как ребенок, оставленный один в запертой квартире, вдруг слышит корябанье ключа в замке, летит к двери и утыкается в тепло материнских ног словно в желанное тепло самого мира. Когда мы некоторое время спустя после официального заключения нашего брака ездили в Клинцы для представления моим родителям, мать, смятенно уединившись со мной, спросила, умудренно и проницательно глядя мне в глаза - как это она всегда умела: "Ты женился на ней, потому что она легла с тобой в постель, а со сверстницами не получалось, да?"

О, мать тогда здорово позабавила меня. "Нет, я ее полюбил", - сказал я матери.

Я ее действительно полюбил. Как полюбил бы любую другую, которая встретилась мне на пути в тот момент. Она спасла меня. Разве можно не полюбить своего спасителя? Она и в самом деле оказалась для меня маяком. Она указала мне путь из одиночества, куда загнала меня смерть Стаса. Нужно, чтобы кто-то вошел в этот вакуум, заполнил его собой.

Флорентина его и заполнила.

Хотя, стоит сказать сразу, она оказалась фруктом подиковенней, чем ее имя.

То, что я был ее четвертым официальным мужем, - это, в конце концов, не самое существенное. Вот почему она разыскивала меня, ответ, к которому я приду, - вот что важно. "Соблазнил девушку боевой булавой", - скажет она мне как-то - еще когда мы не были мужем и женой официально. С той скользящей, словно бы опровергающей серьезность произносимых слов усмешкой, с какой женщины признаются, как правило, в сокровенном. Поживши с нею, я вынужден буду заключить для себя, что она, вероятно, была достаточно искренна в этом признании. Дело в том, что в наследство от отца мне досталась одна физическая особенность: у меня короткая крайняя плоть, и я весь на виду - в любых обстоятельствах. Можно сказать, я обрезанный - но не хирургическим ножом, а самой природой. Получается, эта моя природная особенность и заставила ее разыскивать меня. Вопреки тому положению, в каком я предстал перед ней. Хотя, может быть, благодаря. У нее было несомненное пристрастие к гнильце. Ей непременно нужно было яблочко с червоточиной - как наверняка более вкусное.

А кроме того, собственно любовное действо стояло для нее на каком-то десятом месте. Она относилась к любовному действу как к созерцанию картины в каком-нибудь Пушкинском музее. Или Третьяковской галерее. Как к просмотру фильма Тарковского. Только этой картиной и этим фильмом был я. Ей нужно было насмотреться на меня, наползаться по мне, начмокаться, для чего ей могло быть мало и двух часов, а мне оставалось уже завершение музейного сеанса, самые последние минуты его, второпях, перед раздевалкой, уже на лестнице, под скрип открывающихся дверей...

Я потом просвещусь, что такое бывает присуще женщинам, мужчины для которых - лишь один из объектов внимания. Но это потом. А тогда я, как собака слюной в жаркий день, истекал благодарностью к ней, что окликнула меня. И вел примерную жизнь семьянина. Познакомился с ее родителями, сопровождал ее в поездках к ним, строил, ползая по полу, из пластмассовых кубиков дома с ее пятилетним сыном, которого позднее, когда мы заберем его к себе, буду отводить в детский сад и забирать оттуда, а там - и провожать в школу. И за те без малого три года, что мы проживем с Флорентиной вместе, ни разу я ей не изменю. Как ни мучительно мне станет постоянное посещение Пушкинского музея и фильмов Тарковского. Но ведь недаром же "измена" имеет синонимом "предательство". Я не считаю верность добродетелью. Верность, когда живешь вместе, - непреложная необходимость. Мой дом - моя крепость, и верность - раствор, скрепляющий кирпичи ее стен.

Глава двенадцатая

В сияющий теплый день ранней осени, проводив Флорентину в ее частное медучреждение выдаивать презренный металл из не утруждающих себя постоянством половых связей граждан Первопрестольной, я стоял на балконе снимаемой нами двухкомнатной квартиры поблизости от Преображенской площади, вдыхал промытый ночной прохладой звенящий воздух, едва уловимо пахнущий первым прелым листом, и смотрел со своего десятого этажа на зацветающее желто-красно-оранжевым огнем кипение листвы внизу. Я чувствовал внутри себя пустоту и облегчение. У меня только накануне был окончательно принят очередной рекламный ролик (сделанный, естественно, на коленке), мне досталась в расчет вполне удовлетворившая меня сумма, заказчики, которые никогда не бывают довольны, пробубнили что-то вроде того, что не исключают нового обращения. Опираясь о ржавую металлическую пластину балконных перил, я расслабленно думал о том, чем занять себя до вечера и куда пойти после с Тиной (так на американский манер я звал Флорентину, а и как бы лучше?), где отметить завершение моей работы и получение гонорара. Флорентина вчера, увидев плотненькую пачку баксов у меня в руках, так и воодушевилась, и вакхически выглядевшая постель у меня за спиной напоминала о замечательном ночном походе в Пушкинский и Третьяковку вместе взятые. Поход действительно удался на славу: по пути к картинам у меня получилось завести ее в пивнушку и хлобыстнуть пару кружечек там, а потом не совершать экскурсии по полной программе, а прерваться на середине и утащить ее пьянствовать в буфет. Надо думать, успеху моих замыслов способствовало ее воодушевление от вида американских президентов.

Мое балконное смакование подробностей ночного музейного загула было прервано телефонным звонком. Я бросился с балкона внутрь, пролетел комнату, вымахнул в коридор, где стоял аппарат, и схватил трубку. Вообще можно было бы и не лететь: в Москве недавно появились в продаже радиотелефоны, и я не замедлил оказаться в числе покупателей этого открывающего новые горизонты свободы новшества. Но еще не было привычки брать с собой повсюду трубку куда ни пойдешь, и я оказался на балконе без своего приобретения.

- Стоишь? - услышал я голос Юры Садка. - Если стоишь, постарайся сесть. А то упадешь.

- Ладно, - сказал я. - Привет! Говори. Чем это ты собираешься свалить меня с ног?

- Сел? - уточнил Юра. - Смотри! Ты сонги свои кому-нибудь продавал?

- Сонги? - не сразу врубился я. - А, песни! Да нет, с чего вдруг.

- Я и не сомневался, что не продавал, - отозвался Юра. - А их лабают. И вовсю. По ТВ крутят. ТВ смотришь?

- Подожди, подожди, подожди! - Я понимал, что он не шутит, но слова его будто застряли на пути к моему сознанию. - Мои песни? По телевизору?

Юра, однако, вовсе не был намерен разжевывать мне информацию.

- Такое имя: Арнольд Везунов, - сказал он, - тебе что-нибудь говорит?

- Арнольд Везунов, Арнольд Везунов, - забормотал я.

- А Лариса? - спросил Юра. - Певица по имени Лариса. Просто Лариса.

Певица по имени Лариса! Меня осенило. Это он говорил об Ириной сестре. Клип, который я монтировал, крутился по всем каналам, я видел его тысячу и один раз, и точно: она подавалась без фамилии, просто Лариса. А Арнольд Везунов - это же ее Арнольд, его фамилия Везунов - именно так. Только он полностью находился в ее тени, никогда не поминался как композитор. Лариса и Лариса, одна Лариса - Фамусов вдалбливал в сознание меломанов новое имя с настойчивостью отбойного молотка.

- Это же Иркина сестра, - сказал я. О моем романе с Ирой я Юре в порыве откровенности как-то поведал. А с самой Ирой он был прекрасно знаком. Родная ее сестра. Дочка, сам понимаешь, кого.

Настала пора и мне насладиться ответной растерянностью Юры.

- Дочка! - произнес он через мгновение молчания. - А я-то не мог ее идентифицировать. Кто ее, думал, толкает, как паровозом!

- А Арнольд - ее муж, - проявил я полную осведомленность. - И почему ты интересуешься ими? Что, это они меня лабают?

Я спросил, не слишком-то веря в то, что спрашиваю, но ответ, что я получил, был утвердительный:

- Ну так а зачем бы я тогда интересовался! Именно. Лариса поет, а Везунов пишется композитором. Второй день новый ее клип сразу по трем каналам фугуют.

Я подумал, что и в самом деле не мешало бы сесть.

- Может, ты ошибся? - спросил я.

- Ошибся! - воскликнул Юра. - Я все не мог просечь, откуда мелодию знаю. Как бывает, пока не вспомнишь - не успокоишься. Твой сонг! Один к одному твой. Только слова другие.

- По каким, говоришь, каналам фугуют? - спросил я, стараясь придать своему голосу абсолютное спокойствие.

Юра ответил.

- И что собираешься делать? - в свою очередь спросил он затем.

- Да надо сначала послушать, - постарался произнести я все с тем же арктическим спокойствием.

Слушать особо было, впрочем, нечего. Это была моя мелодия - один к одному. Я нарвался на нее в первые же двадцать минут, как включил телевизор. Одна из тех, что я играл тогда, на встрече Нового года у Фамусова. Чего я только не играл тогда. Но у этой было одно особое качество: она обладала способностью заставлять уже на каком-нибудь седьмом-восьмом такте вторить себе, а ноги - двигаться вслед ее ритму. Не знаю, как это у меня получилось. Я и не думал, когда сочинял ее, что она выйдет такой. Арнольд не случайно стибрил у меня именно ее. Что ему стоило запомнить тему. Запомнил, вернулся домой - и записал. Сложно ли записать десяток-другой нот музыкально образованному человеку.

Я смотрел клип и чувствовал, что наливаюсь бешенством. Вообще я благодушный человек, и, хотя не склонен полагать это безусловно положительным качеством, довести меня до сосостояния бешенства довольно сложно. Но если бы Арнольд оказался сейчас рядом, он бы получил от меня самый безжалостный хук в челюсть. А если бы он ответил - что ж, я готов был драться: два года после операции прошли, сетчатка, слава богу, великодушно приросла к пигментному эпителию - я мог теперь позволить себе и драку. Все же это было воровство. Ведь это была моя вещь, я ее сочинил! И если она тебе так понадобилась, попроси ее у меня. Может быть, я и отдам, даже задаром. Но попроси!

Лариса, надо сказать, пела вполне приемлемо. С ней поработали, пошлифовали ее - в камне появился блеск, грани его засверкали. И клип ей сняли тоже вполне приличный (кто, интересно, снимал?). Что было провально это аранжировка. Спереть мелодию Арнольд спер, а аранжировал - как умел. Он все сделал по такому шаблону, что легкая конструкция не вынесла тяжести отделки. Конструкция рухнула, и отделочные плиты погребли ее под собой. Едва ли в таком виде мелодия могла заставить напевать ее. И ноги под нее в непроизвольное движение не приходили. Бездарный все же был тип.

Сгоряча я набрал номер, который память тотчас услужливо предложила мне, словно и не прошло двух с половиной лет, как я набирал его в последний раз.

- Слушаю, - ответил телефон свежим и ухоженным голосом фамусовской жены.

Я отнес трубку от уха и нажал кнопку отбоя. Нет, разговаривать с Изольдой Оттовной не было смысла. Она бы мне никого не позвала. Даже если бы Лариса с Арнольдом стояли рядом. А вероятней всего, они живут отдельно, и получить от нее номер их телефона мне тоже не удалось бы.

Рабочий телефон Иры сидел в памяти с той прочностью, что и домашний. И, будто ждала моего звонка, она сняла трубку на первом же сигнале и узнала меня - я только подал голос.

- Привет-привет, - перебивая меня, сказала она - и в самом деле так, будто ждала моего звонка.

Пауза, последовавшая за моим объяснением, из-за чего я звоню, могла означать что угодно. В том числе и гнев в мой адрес, что я смею обвинять мужа ее сестры в неблаговидном поступке. При ее гневливости с нее бы стало.

- Все же она гадина, Лариска, - услышал я наконец в трубке. - Это же мы из-за нее расстались. Ты не жалеешь?

Я пробормотал в ответ что-то невразумительное. Сказать ей, что жалею? Это бы не соответствовало действительности. Но не мог же я, звоня, чтобы получить телефон Ларисы с Арнольдом, сказать, что не жалею.

Ира засмеялась. Она смеялась, как если бы получила подтверждение некоему своему знанию и это подтверждение ее устроило.

- Я слышала, ты женился? - спросила она.

- Я женился, - сказал я. - А ты?

- И кто она? - не ответив мне, спросила Ира.

- Врач, - коротко отозвался я. (Лесбиянка, следовало бы сказать. Но я же еще этого не знал.) И вновь задал Ире свой вопрос, хотя ее ответ и был мне безразличен: - А ты?

- Без свадьбы время проволочим. - Грибоедовская цитата исчерпывающе выразила собой все необходимые смыслы, и я невольно прицокнул про себя: небездарны были фамусовские дочки! Каждая по-своему, но обе. - Так и чего ты хочешь? - выдержав новую паузу, произнесла затем Ира.

- Хочу с ними связаться.

- И что? В глаза им посмотреть?

- Нет, в морду дать, - сказал я.

Что-что, а это действительно соответствовало моему желанию.

Ира снова засмеялась.

- И Ларке тоже?

- Нет, сначала Арнольду. А дальше - смотря по обстоятельствам.

- А вообще Ларке бы тоже хорошо. - В голосе ее прозвучала мечтательность.

- Что это ты так?

- Потому что из-за нее мы расстались, - повторила она.

О Боже! Я потрясенно понял, что она всерьез. Что она и в самом деле жалеет, что мы расстались. Но ей же богу, мне совсем не хотелось никакой реанимации прошлого! И отнюдь не только потому, что я был женат. Отнюдь не только потому.

- Что ты молчишь, - сказала Ира, не дождавшись от меня ответа. - Что ты такое там подумал? Записывай их телефон.

Выйдя замуж, Лариса уехала недалеко от родительского дома. Они с Арнольдом обитали все в тех же арбатских переулках, и дом их даже был похож на тот, где в свою пору приходилось бывать мне.

Арнольд, открыв мне дверь, в своей обычной манере не поздоровался, стоял, молча смотрел на меня, и смотрел так, будто я был неким неодушевленным предметом, непонятно как и почему имеющим человеческий облик. Лариса, выскользнувшая ко мне из-за его плеча, напротив, так и светилась приветливостью и даже сделала попытку расцеловаться, а когда я отстранился, изобразила на лице обиду:

- Ты что? Так к старым друзьям?

Обида, возможно, была вполне искренней.

- Вот я и пришел выяснить, кто кому друг и товарищ, а кто гусь и свинья, - ответил я ей.

- А вот давайте-ка без хамства с моей женой! - подал голос Арнольд. Особенно учитывая, что пришли к нам в дом!

У, чего мне стоило не въехать ему в челюсть прямо тут же, прямо тотчас. Я употребил на это такое усилие воли - затраченной энергии хватило бы срыть небольшую гору.

- Очень ваш дом был мне нужен, - изошло из меня - то, что осталось во мне после того, как я срыл гору.

- Нодя! - глянув на Арнольда через плечо, повысила голос Лариса, и тот, уже раскрывший рот, чтобы продолжить свою отповедь, вмиг прикусил язык. Напомнив мне собаку, на которую прикрикнул хозяин. - Саня имеет право обижаться, - глядя уже на меня, продолжила Лариса. - Ты это прекрасно знаешь. Проходи, Саня, что мы стоим на пороге.

Похоже, иметь дело мне предстояло с ней.

- Пойдем, посмотришь, как мы живем, - взяла Лариса меня под руку, увлекая в глубину квартиры.

Нельзя сказать, что мне это было безынтересно, - я подчинился.

Что мне неинтересно - это вспоминать сейчас обстановку квартиры. Ну, спальня, ну, гостиная... видно, что патронов не пожалели - в смысле, денег, потратили презренного металла столько, сколько просила душа. Но что у меня до сих пор стоит перед глазами - это кабинет Арнольда. То был именно кабинет, не студия, но его можно было бы назвать и студией. Тут стоял и белый кабинетный рояль, только, в отличие от обшарпанного рояля в доме Ульяна и Нины, так и сверкавший всеми своими свежеотполированными плоскостями, и синтезатор сбоку от рояля, и стол с компьютером и конверторами, и журавли микрофонов на стойках... Какое-то болезненное чувство шевельнулось во мне, когда я увидел кабинет Арнольда, только в тот момент я не мог отдать себе отчета - что это за чувство.

Водя по квартире, Лариса все продолжала держать меня под руку и время от времени, что-нибудь говоря, тесно прижималась ко мне, словно бы того требовали произносимые ею слова, - точно так при сдаче клипа, прощаясь, она задержала свою руку в моей дольше, чем следовало. Я помню и ты тоже не забывай, значила эта ее рука тогда, и что, как не то же самое, значило ее прижимавшееся ко мне бедро?

На ней было яркое, оранжево-желто-красное платье, так подходящее к этому теплому осеннему дню, о нем можно было бы сказать "артистическое", если бы не сдержанная простота его кроя; в этом-то противоречии расцветки и кроя и был весь его шарм: Манон Леско и монашка в одном флаконе.

Под руку меня, впрочем, держала только Манон Леско.

Но черт побери, неужели она хотела навязать мне роль шевалье де Гриё?

Арнольд уныло таскал себя за нами, и в какой-то момент мне стало его жалко. Он и в самом деле напоминал собаку, полностью подвластную настроению и желаниям своего хозяина.

Однако я не позволил этому чувству овладеть собой. Арнольд был вор, и с какой стати мне было жалеть его?

- Ладно, - сказал я, освобождая себя от Ларисиных рук. - Где мы обоснуемся? Я здесь не со светским визитом.

- На кухне! - воскликнула Лариса. И даже прихлопнула в ладоши. - У меня все приготовлено для кофе. Две минуты - и будет в чашках. У, какой я кофе варю! Кофе, да? - взглянула она на меня, и в том, как взглянула, опять было напоминание: недурной был тогда кофе?

Она связывала меня; она говорила всем своим поведением, что мы сообщники, у нас есть тайна, не известная Арнольду, и эта тайна меня обязывает, я не вправе вести себя так, будто ее между нами не существует.

Но с какой, с какой стати я должен был простить им воровство?

И когда мы оказались на кухне, не дожидаясь кофе, я сказал:

- Что, Нодя, - специально называя его так, как называла Лариса - пусть знает! - будешь утверждать, что невинен передо мной, аки младенец?!

С "Нодей" я попал в точку - Арнольда так всего и перекосило.

- В чем я перед вами виноват, в чем?! - закричал он - весь негодование оскорбленной безгрешности. - В том, что вам показалось, будто бы это похоже на вашу мелодию? Вам показалось, а я виноват? Да если б не Лара, вас бы здесь не было! Я бы с вами и разговаривать не стал!

Тут уже испепелявшее меня бешенство вымахнуло наружу гудящим языком пламени.

- В морду ты, что ли, хочешь? А то мне легче в морду, чем разговаривать!

Арнольд, только я проговорил "в морду", отшатнулся от меня. Было такое ощущение, я лишь сказал - а он уже ощутил у себя на лице удар.

- Нодя! - повернулась к нам от шипящей паром хромированной зверюги по производству кофе Манон Леско. - Что ты из себя строишь? Что, вокруг дураки совсем?

Арнольд пометался глазами, молча переступил с ноги на ногу и послушно опустился на ближайший от него табурет.

- Сань! - обратилась между тем ко мне Лариса. - Ты так здорово тогда мне тот клип выправил! Просто потрясающе!

Ух, она была хитра. Она была не просто Манон Леско, она была лиса, Лиса Патрикеевна. Садиться с ней вместе ловить рыбку было опасно.

- Да, клип я тебе выправил, - ответил я ей. - Только почему-то в авторах меня не оказалось.

- Ой! - воскликнула Лариса. - Ну ты же все-таки только монтировал!

- Но эту песню, на которую новый клип снят, все же я написал, не кто другой.

На этих словах я глянул на Арнольда.

Собака в его глазах вскочила на все четыре лапы, оскалила зубы и зарычала, но, вспомнив полученный от хозяина нагоняй, тут же смолкла и вновь опустилась на пол.

- Да, это правда, - произнесла Лариса с таким видом, словно развернула над головой некое невидимое знамя. - Это твоя песня.

Арнольд сверкнул на нее быстрым взглядом и тотчас погасил его.

- Раз моя, - сказал я, - то и мое имя должно быть.

Теперь Лариса не ответила. И теперь позволил себе подать голос Арнольд:

- Так бывает! Мелодия - одного, аранжировка - другого, и ставят имя только кого-нибудь из двоих.

- Аранжировщика, конечно, да?

- И аранжировщика, - не моргнув, ответствовал мне Арнольд.

Лариса все продолжала молчать. Лиса Патрикеевна решила, что, если волчий хвост немного прихватит к проруби, это пойдет серому охотнику за рыбкой на пользу.

- Не заправляй мне, падло, арапа! - Я, в свою очередь, решил, что нечего мне церемониться, время назвать Арнольда так, как он того заслуживает. - Одно из двух: или мое имя, или никакого клипа в эфире. И вообще из репертуара вон.

Лиса Патрикеевна почувствовала, что настала пора ей снова мести хвостом.

- Мальчики, кофе готов! Готов-готов-готов, - застрекотала она от плюющейся кофейной пеной хромированной зверюги. - Саня, ты помнишь мой кофе?

Она снова напоминала мне о нашей тайне, она говорила мне так, что я и Арнольд - это одно, а мы с ней - это другое, и уж мы-то с ней должны поладить.

- Давай твой кофе, - сказал я.

Чашки на столе уже стояли, держа наизготовку в блюдцах под собой холодное оружие ложечек, раскрытая сахарница сияла горкой рафинированного белого пороха, - полутора минут хватило, чтобы рассесться, получить в чашки по боевому заряду и, обжегшись, снять пробу. Кофе хромированная зверюга варила отменный.

- Саня, то, о чем ты говоришь, невозможно, - проникновенно произнесла Лариса по прошествии этих полутора минут. - В клип вбуханы такие деньги!

- И что?

- Его невозможно снять с эфира. Вложенные деньги должны окупаться.

- Хорошо. Мое имя. Плюс гонорар, - добавилось у меня - о чем до этого мгновения я и не думал.

- Уже везде и всюду - Арнольд Везунов, и вдруг на: перемена декораций. Это невозможно. - У Лисы Патрикеевны были нежные вразумляющие интонации. Вот насчет гонорара, - поспешила она опередить мой ответ, - это ты абсолютно прав. Гонорар должен быть заплачен.

- Да? Интересно! И сколько же? - вскинулся я.

Наевшись пойманной рыбки до отвала, Лиса Патрикеевна готова была заплатить за оторванный волчий хвост: вот тебе рыбка, серый, вот тебе на, утешься.

- Пятьсот, - быстро проговорил Арнольд.

Позднее мне станет казаться, что у них был сговор. Что они заранее распределили роли, и если случалась импровизация, то в пределах утвержденного текста.

- Скинь до сотни, будет вернее, - сказал я Арнольду.

- Нет, пятьсот - это, конечно, несерьезно. - Лариса как отпарировала слова Арнольда. - Тысяча долларов, я думаю, так.

- Десять тысяч, - ответствовал ей бесхвостый.

Я не торговался. Я куражился. Вы предлагаете за отмороженный хвост тысчонку? Прибавьте ноль! Хвост, пока он был на своем месте, не стоил, может быть, ничего, но хвост отмороженный - это совсем иная ценность.

- Нет, десять тысяч - это тоже несерьезно. - Лиса Патрикеевна со всей твердостью показала голосом, что хотя и готова к компенсации за волчий хвост, такое количество рыбы она отвалить не может.

- Ну, нет так нет. - Волк будто бы был согласен или на гору рыбы, или ничего ему не было нужно. - Тогда, значит, снимаем с эфира клип. Раз не хотите указывать мое имя. Не делаете этого - отношу заявление в суд. Как я эту песню играл и пел, только с другими словами, - столько людей подтвердит!

- Да? Подтвердят? - снова высунулся Арнольд. - А у меня тоже подтвердят! И кому больше поверят? Я профессионал, а вы кто?

- Две тысячи, - предложила Лиса Патрикеевна. - Очень нормальная цена. Считай, мы у тебя покупаем песню. Ты написал - мы купили. Так и делается.

- Все равно как художник картину, - снова вмешался Арнольд. - Продал и до свидания, прости-прощай.

Я молчал. До меня вдруг дошло, что я, по сути, бессилен. Бешенство, владевшее мной, застилало мне глаза, я все видел через его кровавую пелену, и, чтобы она разошлась, понадобился тот убойный удар, который - сам не подозревая о том - нанес мне Арнольд своим заявлением, что у него тоже будет кому подтвердить его приоритет. Будет, конечно, будет! Все, что я был в состоянии реально сделать - это дать в морду или... Или наказать их возможно большей суммой отступного. Они со всей очевидностью не хотели скандала, и вопрос состоял лишь в том, в какую сумму они готовы оценить свое спокойствие.

- Три тысячи, - сказал бедный волчара с отмороженным хвостом. Художник продает картину, но его имя на ней остается. Вы у меня покупаете отказ и от имени.

Лариса с Арнольдом переглянулись. Три тысячи - такая сумма, похоже, была изрядна и для сознания хитроумной Лисы Патрикеевны. А может быть, это только так мне показалось. Может быть, они были готовы и куда к более значительной сумме.

Как бы то ни было, десять минут спустя нежданно-негаданно мой карман отягчился тридцатью хрусткими купюрами с изображением Франклина. В обмен Лариса с Арнольдом, кроме расписки в получении мной денег, обрели бумагу, где я сообщал миру, что авторство песни "Телефонная ностальгия" принадлежит А. Везунову и я не имею к нему по этому поводу никаких претензий. "Телефонная ностальгия" - так в версии Арнольда называлось то мое сочинение, что он у меня позаимствовал.

Провожать меня к входной двери пошла одна Лариса.

- Удивительно он у тебя бездарен, - не смог я отказать себе в удовольствии сказать ей об Арнольде то, что думал. - Ты с ним не выбьешься. Не он тебе для карьеры нужен.

Лариса повела бровями и усмехнулась.

- Откуда ты знаешь, кто мне нужен. Не волнуйся. Не он же моим промоушеном занимается. У него своя задача.

Это снова был голос Лисы Патрикеевны. Мерзни-мерзни, волчий хвост, явственно прозвучало в нем. Только роль несчастного волка была на самом деле уготована совсем не мне.

Выйдя из дома Ларисы и Арнольда, я пошел не в сторону метро, а в глубь паутины арбатских улиц и переулков - куда повели ноги. К метро - это значило включить себя в жизнь, подсоединиться к ней, а мне нужно было выпасть из жизни, сойти с ее рельсов. Мне нужно было послушать себя, вернее прослушать, как прослушивают фонендоскопом легкие на предмет всяких чужеродных шумов и хрипов. День был все тот же: солнечный, теплый, умиротворенно прозрачный - как и тогда, когда я стоял на балконе и расслабленно впитывал в себя слабый запах прелого листа, которым был пронизан звенящий от собственной чистоты воздух, - но что-то изменилось во мне. Что-то во мне было не то. Не так, не по-обычному, не как всегда.

Я был преисполнен странного ликования. Но причиной ему была вовсе не эта вырванная в обмен на отмороженный хвост рыба в виде американской зелени. Если бы до того я был совершенно пуст - и вот полный карман, тогда бы да, тогда можно думать, что причина всему деньги, но я только что получил расчет за клип, и тремя тысячами больше, тремя меньше - это судьбоносного значения для меня не имело.

По Пречистенке, отражая тихое осеннее солнце наблищенным лаком корпусов, катились лавины машин. Я поторопился пересечь ее, вышел на Остоженку (недавнюю Метростроевскую), поднялся по ней до Зачатьевских переулков и вышел Первым к набережной Москвы-реки. Фантастического столпа Петра Великого посередине ее фарватера еще не было, я оперся о гранитный парапет, глядя на строения противоположного берега, похожие на пакгаузы, от воды снизу веяло прохладой, тянуло волглым ароматом тины, и тут, когда я стоял так, я услышал в себе музыку. Чего не случалось со мной с предармейской поры.

Это была не чья-то, это была моя музыка. Она возникала где-то внутри и рвалась наружу, толкалась во мне, ворочалась - наверное, так ребенок толкается и ворочается в чреве матери. Украв у меня мелодию и запустив ее с телевизионных экранов в мир, Лариса с Арнольдом распечатали во мне некий молчавший ключ, - и оттуда ударило.

Но музыка могла и исчезнуть. Так уже случалось. Пока она была ясна и отчетлива, ее следовало записать.

Тут же, на набережной, я схватил машину - и спустя несколько минут уже выбирался из нее на задах "Праги", во дворе дома Ульяна и Нины. Рояль был занят Лекой, - я услышал его звуки, еще стоя перед дверью квартиры. Надо сказать, Нине совсем не хотелось ломать спланированный для дочери распорядок дня, но Лека, выскочив в коридор на мой голос и узнав, о чем речь, тотчас выступила защитницей моих интересов.

- Мам, мне еще столько всяких других уроков делать! А у дядь Сани творческий экстаз пропадет, - категорично сказала она, заставив нас с Ниной давиться со смеху.

Вытащить тему из наплывающих друг на друга звуковых облаков, записать ее, очистив от шелухи, наметить ее развитие - мне хватило на это часа. Нина оставляла меня обедать, Лека тоже просила побыть еще, но я попрощался.

Следующей моей целью был магазин музыкальной техники "Испа". Не могу припомнить, откуда я знал о нем. Я даже не имел понятия, где он точно находится. Знал лишь, что где-то в районе Пресни, около метро "1905 года". Но он был мне нужен, и я не мог не найти его.

Вечером с Тиной, как предполагалось еще утром, мы никуда не пошли. Она ждала-ждала моего звонка в своем медицинском учреждении и, не дождавшись, позвонила мне сама. Давай сразу домой, сказал я ей коротко.

Дверь в квартиру Тине пришлось открывать своим ключом - звука дверного звонка муж ее не услышал. Он сидел в наушниках, и внутрь них никакие внешние звуки не проникали. Хорошо себе представляю, как она встревоженно входит в квартиру - и замечательная картинка открывается ее взору: все в комнате, дверь в которую - прямо напротив входной двери, сдвинуто со своих мест, переставлено, а посередине на высокой металлической подставке стоит нечто, похожее на длинный черный ящик с клавишами, и ее муж в полусфере громадных наушников на голове, как в танковом шлеме, невидяще глядя на нее, колотит по бело-черному фортепьянному оскалу.

Полученных в компенсацию за отмороженный хвост тридцати Франклинов мне как раз хватило, чтобы купить синтезатор "Korg Prophesy", кое-какие необходимые прибамбасы к нему, и что за обстоятельства могли оторвать меня от этого зверя в первый день обладания им? Если только атомная война.

Глава тринадцатая

- Привет, - сказал Конёв, загораживая мне дорогу. - Ты тут околачиваешься, всякие слухи о тебе доходят, а к старым друзьям никогда не зайдешь.

- Привет, - ответно сказал я Конёву. Во мне уже все перегорело, это было так нещадно давно - когда мы работали вместе, что ж мне было не поздороваться с ним. - Неужели так хочется увидеть меня?

- А почему же нет. - Скобка конёвского рта лежала на спинке, дружелюбно взодрав свои концы вверх на немыслимую высоту. - Говорят, крутым клипмейкером стал? Бабки заколачиваешь - пыль столбом.

- Двумя, - сыронизировал я. Что, в принципе, не значило ничего.

Но Конёв задумался над смыслом. И, видимо, обнаружил его.

- Да, конечно, - изрек он через некоторую паузу. - Вольный художник это не то что мы, рабы эфира. Что мы, пасись на привязи вокруг колышка - и ни на шаг дальше. Что, говорю, никогда не заглянешь? Рядом околачиваешься и мимо.

Мы и вправду встретились в коридоре, где находилась его редакторская комната - та, из которой впервые я смотрел на кипящий внизу желто-зеленой волной главный Ботанический сад, мгновенно присвоив его и страшась потерять, но мы и раньше, случалось, сталкивались с ним так, что вдруг нынче он решил заговорить со мной?

И когда я подумал об этом, меня осенило:

- Что, хмырь советского периода ушел?

- Сняли! - обрадованно сообщил Конёв. - Пихнули - никто даже не знает, где приземлился. Хорошо бы спланировал - всем бы известно было.

- Зовешь вернуться? - спросил я.

Подковка конёвского рта утянулась концами едва не к глазам.

- Нет, это извини. У тебя теперь репутация, у тебя теперь не мой уровень, чтобы звать.

- Ладно, не боись, - сказал я. - Нужно мне к вам идти, пастись на привязи.

- Нет, в самом деле, как заколачиваешь-то, прилично?

Конёв стоял, приблизившись ко мне всей своей массивной тушей, так близко, что я чувствовал исходивший от него запах пота. Возможно, этой близостью он хотел показать мне, что у нас, в общем-то, - прежние отношения, и, кто знает, может быть, еще окажем друг другу взаимовыгодные услуги.

- На жизнь хватает, - сказал я, отступая от него.

Но он снова подступил ко мне на прежнее расстояние.

- Ну машину-то купил?

- Да нет. - Вопрос его меня удивил. - А что?

- Ну-у, - разочарованно протянул Конёв. - Что ж ты без машины. Машины себе сейчас только последняя рвань не заводит. Как же ты без машины?

- Да ничего. - Я пожал плечами. Как-то эта проблема меня до сих пор не озабочивала. - А ты себе купил?

- "Субару". - Конёв произнес это с таким довольством и придыханием, что я понял, если сейчас не уйду, придется выслушать гимн, посвященный его замечательной тачке.

- Прости. Тороплюсь.

Я тронулся обходить его - он поймал меня за руку:

- Ну, ты на меня что, все обижаешься? Ты меня извини, я что, должен был тонуть вместе с тобой?

- Ты от меня этого не слышал. - Я высвободил руку и двинулся по коридору дальше - как шел до встречи с Конёвым.

- Ну вообще все бывает, лоб тебе черной меткой никто не клеймил, походи по программам, может, где тебя и возьмут! - крикнул мне вслед Конёв.

Я ему уже не ответил и не обернулся.

Если бы даже меня звали сейчас на всех каналах, во все программы, я бы никуда не пошел. Не потому, что я был теперь так равнодушен к телевидению хотя и не без того.

Все мое время теперь сжирала музыка. Я снова писал - как тогда, в год перед армией, из меня хлестало - будто из водопроводной трубы, с которой сорвало кран. Леня Финько не одобрял этого. Одной дрелью в двух местах не сверлят, он употреблял почему-то такое сравнение, чтобы образумить заблудшую овцу. Заблудшую овцу это сравнение ужасно веселило. А двух женщин одним сверлом, хохотал я. А два ботинка одной щеткой? Не одновременно, не одновременно, отбивался Леня. "А что ты подразумеваешь под "одновременно"? доставал я его.

Кто меня поддерживал - это Юра Садок. Сподобился наконец, говорил он. Нужно было, чтобы по башке тебя стукнуло. И бабки какие можно заколачивать, видишь? Он знал от меня, сколько отступного заплатили Лариса с Арнольдом, и правомерно считал себя причастным к этому: все началось с его звонка. Раза два он заехал ко мне, послушал, что я наколотил, и снова настаивал, чтобы я придал "продукту" "товарный вид". Только теперь, по его словам, просто дискеты с синтезатора было недостаточно, рынок, говорил он, уже раскрутился, и уже требовалась живая запись. Чтобы гобой, флейта, валторна - что там у меня должно быть, - чтобы они были не синтезированными, а натуральными. Я слушал его, мотал на ус, но пока ни о какой записи и не думал. Из меня фонтанировало, и я спешил забить это все синтезатору в память. Пока у меня варилось, я варил.

Интересная вещь: в том, что я писал теперь, не было и тени "Кримсонов". Юра подтвердил это не без удивления, чем доставил мне удовольствие. Я и сам чувствовал, что пишу совсем по-другому. Словно бы за те без малого шесть лет, когда ничего не сочинял, я стал настолько иным, что я нынешний с тем собой, шестилетней давности, если и имел что-то общее, то лишь паспортные данные.

Жене моей, полагаю, было бы более понятно и приятно, если бы я отправился околачиваться с утра до вечера в каком-нибудь офисе. Пусть даже кпд проведенного там времени и был бы не выше, чем у паровоза. Однако благодаря все тому же Лене левая работа у меня не переводилась, я снимал и время от времени появлялся дома с некоторой суммой зелени в кармане, так что никаких недоразумений финансового плана у меня с Тиной не возникало.

Ранняя осень перешла в позднюю, отлили дожди, установились морозы, лег снег, и наступила зима - я все сидел за синтезатором. И очнулся только с весенней капелью, когда в водосточных трубах грохотал лед и сверкающие языки его вываливались на оголившийся асфальт бессильными обломками самой уходящей зимы.

Я уже безбожно запаздывал. Фестиваль музыкальных клипов, который третий год подряд проводила группа клипмейкеров, должен был начаться через неделю, но давать клипы на конкурс в их нынешнем виде - это значило заранее обречь себя на провал. Это были мои клипы - но в той же мере и клипы заказчика. Заказчик оплачивал их и предъявлял требования, и требования эти приходилось выполнять, какими бы дикими они тебе ни казались. От многого в клипах меня так и корежило. Следовало посидеть в монтажной, поковыряться с исходниками и уложиться со всеми переделками в неделю. Уложиться в неделю - это я должен был работать со скоростью влетевшего в земную атмосферу метеора.

Получить премию фестиваля - значило прозвучать. Что греха таить, крутым клипмейкером, как назвал меня Конёв, я не был. Я бы стал им, получив премию. И тогда можно было бы уже не зависеть от Финько, ко мне бы стояла очередь желающих снять у меня клип, и я бы еще выбирал, кому снять, кому нет.

Я не сомневался, что получу премию: я же был не слепой, я видел, что снимают вокруг. Нет, были клипы - я истекал слюной, как голодный при виде стола, уставленного яствами. Все они, однако, были сняты на такие деньги мне подобные бюджеты даже не снились. Эти клипы шли отдельной категорией, у них были свои премии. А в той весовой категории, что я, соперников у меня было - раз-два и обчелся. Конечно, каждый человек склонен обольщаться насчет себя, и я не исключение. Но точно так же каждый при этом в глубине себя знает свою цену. Смею думать о себе, уровень моих претензий не слишком отличается от моей цены.

Нет, какая-нибудь премия, полагал я, - моя; главное было - успеть, не опоздать.

К концу недели беспрерывной ночной работы (видеоинженеры Стакана на мне обогатились) я так отупел, что пялился в монитор - и, если б то была книга, с полным основанием можно было бы сказать, видел фигу. Знал, что вот в этом месте нужно что-то сделать, а что - сознанию моему было недоступно.

Выручил меня Николай. Последнюю ночь перед подачей клипа на конкурс он просидел в монтажной вместе со мной, и уже одно то, что было с кем посоветоваться, прочищало мозг и открывало глаза. К началу рабочего дня мы все равно не управились, и пробегали по монтажным, ища, где свободно, еще полдня.

В начале второго часа, враз отяжелев, болтаясь от стенки к стенке, словно с похмелья, мы с Николаем сошли в буфет. За спиной у нас осталось шестнадцать часов беспрерывной работы. Я взял по чашке двойного кофе (двойного количественно и двойного по крепости), полный обеденный комплект, и мы рухнули за стол.

- Ну смотри, попробуй только ничего не получить, - погрозил мне Николай пальцем.

- Пусть только попробуют не дать! - ответил я.

- А-ах! - протяжно выдохнул Николай. На лице у него появилось его обычное выражение отстраненной презрительности. Словно бы он и в самом деле знал о мире что-то такое, что все прочее было ему теперь неинтересно. - Ах, Саня, если бы дважды два всегда было четыре. Четырнадцать - пожалуйста. Двадцать четыре - тоже не исключено. Но чтобы четыре? - Он поднес кофе ко рту и священнодейственно коснулся его подсевшей шапки губами. - Только ты не говори мне ничего по этому поводу, - продолжил он, отрывая чашку от губ. - Я тебе образно выразил свою философию жизни, а ты со мной не спорь, чтоб не спугнуть удачу.

- Я не спорю, - мирно отозвался я, тоже делая свой глоток кофе.

Он, конечно, не мог заменить мне Стаса, но мы очень сблизились, это уже был род дружбы. Разговоры с Николаем были для меня так же лакомы, как станут позднее разговоры с Ловцом. Конечно, с Николаем я не мог вести тех разговоров, что с Ловцом, Ловец - это был совсем другой интеллект, но в Николае меня поражала пронзительность его суждений, их выделанность - я бы сказал так. Он ни о чем не говорил, не имея о том твердого и решительного мнения.

- Конёва тут встретил, - сказал я. - Первый со мной заговорил. Сообщил, что Терентьева попросили вон. За что, интересно?

- Да все потому же, что дважды два - никогда четыре. - Николай сделал очередную кофейную затяжку. - Он полагал, что четыре, а оказалось, пять. Или шесть. Или даже сто шесть. А конкретно из-за чего - кто ж его знает. Это их, верхние дела. Там такой ветер. Так свистит, чуть не по погоде оделся простыл и умер. О! - оживился он и даже опустил чашку на стол. - Анекдот замечательный на эту тему. Слушай. Дядю Васю переехал каток. И стал дядя Вася плоский. Принесли дядю Васю домой. Стали думать, что с ним делать. Решили, пусть будет ковриком. Дядя Вася лежал, лежал, по нему ходили, топтали его, он еще тоньше стал, прохудился. Снова стали думать, что с ним делать. Решили, пусть будет тряпкой перед дверью. Дядя Вася лежал-лежал тряпкой, о него ноги вытирали - совсем прохудился и грязный стал. Решили постирать дядю Васю. Постирали и повесили на балкон сушиться. А было холодно, дул ветер, дядя Вася простудился - и умер.

Я захохотал, анекдот мне ужасно понравился, и Николай, довольный впечатлением, которое произвел, поднимая со стола свой кофе, заспрашивал:

- А? Изящно, да? Тонко? Из черного цикла.

Потом мы принялись за еду, и тут уже нам стало не до разговоров - мы так проголодались, что за ушами у нас только трещало. Но вдруг Николай опустил нож с вилкой в тарелку, откинулся на спинку стула, посидел так молча и проговорил:

- Но, в принципе, все мы в той или иной степени этот дядя Вася. Каток проедет по каждому. Вопрос лишь в том, кто сколько после этого еще проживет. Сразу умрет или еще ковриком послужит.

- И тряпкой, - добавил я.

- А ты еще молод о подобных вещах рассуждать, - осадил меня Николай. Тебе еще не по чину. Давай рубать.

Этот наш разговор до сих пор у меня в памяти, будто случился только вчера. И до сих пор, когда вспоминаю о нем, меня мучит вопрос: почему он, рассказав анекдот, вдруг заговорил о смерти всерьез? Что его заставило? Какое предчувствие?

Но уже не спросить и ничего не узнать.

Не знаю - не знал тогда, не ведомо мне это и сейчас, - кто проводил те фестивали клипов: какой-то "фонд", "товарищество", "компания". Они находились на "Мосфильме", арендовали там под офис у киностудии пару комнат. Принять участие в фестивале было просто: гони двести баксов, представляй кассеты - и ты участник.

Секретарша - того яркого типа, что незабываемо был описан Булгаковым в "Мастере и Маргарите", разве что глаза у нее не косили, а непрестанно бегали, так что встретиться с их взглядом не представлялось никакой возможности, - смешливо перебрасываясь со мной всякими бессодержательными фразочками, приняла у меня кассеты, приняла двух Франклинов, выдав в обмен некий квиток без печатей и штампов, но изобразив на нем закорючку, которая свидетельствовала о ее весьма нехилых каллиграфических способностях, после чего, все так же похихикивая и замечательно ускользая от меня взглядом, она произнесла первые слова, исполненные смысла:

- Все. Благодарим за внимание. Смотрите нас завтра по телевизору в прямом эфире согласно объявленной программе.

Сие означало, что дело сделано, я могу быть свободным. Но такого завершения гонки для самого гонщика было недостаточно. И я, перетаптываясь перед наследницей булгаковской героини, спросил:

- Все, я участвую? Больше ничего не нужно? Какой-то анкеты? Договора?

- Ой, ну что вы! - воскликнула наследница. - Не советские же времена.

О, вот эта ее фраза и оказалась той чертой, которой я жаждал. Груз сумасшедшей недели свалился у меня с плеч, и я почувствовал себя свободным и готовым к новому этапу своей жизни. Который состоял в получении премии и автоматическом переходе как клипмейкер в иную весовую категорию.

- Благодарю вас, - ответно сказал я булгаковской героине, наконец откланиваясь.

При моем приближении к дверям они распахнулись - и я едва не столкнулся с высоким, плотного сложения человеком с широкоскулым одутловатым лицом и с длинными, туго утянутыми со лба и висков волосами, собранными сзади в косичку, - как у Юры Садка. Он вошел в комнату быстрым тяжелым шагом словно бы раздвигая своим движением воздух вокруг себя. Я бы выразился так: это была походка летящего пушечного ядра.

Я отступил в сторону, пропуская его, он мельком глянул на меня и, не заинтересовавшись, прошел мимо.

Хозяйскость его походки не оставляла сомнения, что он здесь свой и, может быть, даже один из устроителей фестиваля. Я задержался в дверях и, обернувшись, стоял смотрел ему вслед. Секретарша, которой он намеревался что-то сказать, смотрела, в свою очередь, на меня, и это заставило обернуться ко мне уже и его.

- Вот. Кассеты, - указала секретарша ему на меня кивком головы.

- А, - показывая, что понял, проговорил человек-ядро, вновь оставляя меня взглядом. И передумал говорить секретарше то, что собирался - тут, у меня на виду, - поманил ее пальцем: - Пойдем-ка, - и двинул в соседнюю комнату.

А мне не оставалось ничего другого, как продолжить начатый путь: рукав коридора, лестница, еще один коридор, пустынное стылое пространство простаивающего съемочного павильона, холодно поблескивающего рельсами для операторской тележки, вертлявый рукав последнего коридора, глухого, как катакомба, - и улица.

Сутки я проспал, а к полуночи следующего дня мы с Тиной во всеоружии чайных приборов, выставленных перед нами на журнальном столе, сидели в креслах напротив телевизора и ждали начала трансляции. Дело обещало быть долгим: несколько десятков клипов да плюс прямые включения зала - часа на четыре, а то и больше. Тине в девять ноль-ноль утра предстояло уже стоять на страже полового здоровья сограждан, и она, потягиваясь и зевая, словно ей прямо сейчас нестерпимо хотелось спать, проныла:

- Ой, только бы тебя не под конец дали. А то я завтра сифилиса от мягкого шанкра не отличу.

- Ладно-ладно, - похмыкал я. - Размечталась о золоте с серебром. Бумажными ассигнациями перебьешься.

Такие вот у нас были в ходу семейные шуточки. Золото с серебром - это имелись в виду те самые люэс с мягким шанкром, а под бумажными ассигнациями подразумевалась всякая прочая венерическая мелочь.

Между тем, если принять во внимание, что я запрыгнул в поезд перед самым его отправлением, меня и впрямь могли подклеить куда-нибудь под конец эфирной пленки. Действительно можно было просидеть в ожидании всю ночь.

Эфир фестиваля начался с опозданием на полчаса. Сначала пошли кадры сбора гостей, мини-интервью с одним, другим, третьим, общая панорама тусовки. Мелькнуло несколько лиц, которые я опознал, среди них - и режиссеры, чьи клипы наверняка принимали участие в конкурсе: в этом году у каждого вышло на экран хотя бы по одному новому ролику. Я подумал, что, наверное, должны были бы позвать и меня, но почему-то при сдаче кассет мне не пришло в голову спросить об этом.

Появление на экране человека-ядра я пропустил. Тина попросила меня принести что-то из холодильника, я отправился на кухню, а когда вернулся он уже давал интервью. И, как явствовало из обращения к нему журналиста, это был не кто другой, как глава устроителей, я, собственно, знал его имя и раньше, но только при встрече меня не осенило, что это он.

Тина сварилась к двум часам. Клипы шли один за другим, сплошным потоком, уже не прерывались никакими интервью, никакими картинками застолий: заканчивался один - тут же начинался следующий. Тина таращила-таращила глаза на экран и наконец уснула на кресле, подобрав под себя ноги и положив голову на спинку.

- Разбуди меня, когда будут твои, - прежде чем окончательно отключиться, пробормотала она.

Я начал закипать часам к трем. Дело в том, что с какого-то момента клипы, что шли, стали делаться хуже и хуже. А после трех потекло что-то совсем несусветное. Это уже был сплошной шлак. Никакой кинопленкой здесь и не пахло, все снято сразу на видео, с дикими цветами, смонтировано - будто сколочено гвоздями. Оказаться в такой компании было просто позорно.

Клипы закончили крутить в половине пятого - будто резанули пленку ножом. Вдруг после завершения очередного экран сделался непорочно чист, звук исчез, после чего экран выдал предупреждение канала об отключении - и немного погодя выполнил его, разродившись мельтешащим бело-голубым зерном. Никакого подведения итогов, объявления награжденных - ничего этого транслировать не стали. Моих клипов вообще показано не было.

Телефон зазвонил - я еще продолжал ошарашенно сидеть в кресле и все медлил выключать телевизор. Я ничего не понимал. Тина на кресле рядом проснулась от звонка и сонно заворочалась.

- Что, да? Уже? - выговорила она, пытаясь открыть глаза.

- Иди ложись, - указал я ей на постель, бросаясь в прихожую к телефону и на ходу вырубая телевизор.

Звонил Николай.

- Где? - произнес он только одно слово. И в трубке наступило молчание.

Но с таким же успехом мог задать ему этот вопрос и я.

- Конечно, есть вариант, что закончилось оплаченное время и канал отрубил вещание, - сказал он. - Но, честно говоря, это маловероятно.

Я был с ним согласен. Хотя именно о такой причине непоявления моих клипов хотелось думать как о наиболее вероятной.

- Завтра все выясню, - бодро уведомил я Николая о своих планах.

Новый звонок последовал - я только опустил трубку на базу. Теперь это был Юра Садок.

Разговор наш почти в точности повторил разговор с Николаем. Единственно что в отличие от Николая всякие подозрения в отношении канала он отмел без оговорок.

- Да нет, какую кассету им дали, ту и прокрутили, - сказал Юра. - Знаю я, как это делается. А подведения итогов в прямом эфире и не планировалось.

Лене Финько, закончив разговор с Юрой, я решил позвонить сам. В чем-чем, а в том, что он тоже смотрел клипы, я не сомневался, и конечно, лечь спать он еще не успел.

Но я ошибся. Леня спал, и я разбудил его.

- А чего сидеть было, - сонно ответил он. - Мне еще два часа назад все ясно стало, когда там хренятина всякая поползла. Стоило мне звонить. Услышав, однако, из-за чего я ему звоню, Леня разом проснулся. - Ты подавал?! - провопил он. - И со мной не посоветовался? Ну дурак! - С людьми, от которых зависел, Леня был сама осторожность и обходительность, с теми, кто хотя бы в малой степени зависел от него, Леня в выборе выражений себя не утруждал. - На что ты рассчитывал? Вот так приперся со стороны - и дайте мне премию? Что, для тебя, что ли, люди все это дело устроили? Да я этого как облупленного знаю, - он назвал имя главного устроителя фестиваля, того человека-ядра, - настоящий мафиози! Только своя тусовка, остальные не подходи!

- Но меня, похоже, даже не подклеили, - сумел вставиться я в бурное Ленино словоизвержение.

- А с какой стати тебя должны были подклеивать? Подклей тебя - потом журналисты напишут: а вот этого кинули! Нужна мужикам такая головная боль? Не подклеить тебя - и никаких вопросов. Нет человека - нет проблемы.

- Но я же заплатил деньги за участие, - снова удалось мне вставиться в речь Лени.

- Заплатил?! - воскликнул Леня. - Что ты! И это кого-нибудь к чему-то обязывает?

Я вспомнил тот бумажный клочок, выданный мне булгаковской героиней в обмен на моих Франклинов. Действительно, еще тогда же, когда она только выдала его, мне самому подумалось: много он стоит.

Я выругался.

- И что, ничего нельзя сделать?

- Можно, - сказал Леня. - За двумя зайцами не гоняться. В тусню входить. Подготовку к нынешней ночи, знаешь, когда начать следовало? Осенью. С тем познакомиться, с другим, выпить, услугу оказать. Может быть, за кем-нибудь и портфель поносить. - Тут он хмыкнул, зевнул, стало ясно, что интерес к этому разговору в нем исчерпан. - А сейчас что ж. Другого нечего было и ожидать.

Наверное, Леня Финько был прав. Но пойди смирись, когда это произошло с тобой. Да и оставалась еще надежда, что все случившееся - ошибка, накладка, вина телевизионщиков.

Надежда - державшаяся на моем желании ее - была разрушена первым же звонком в офис этой конторы, что проводила фестиваль. Булгаковская героиня, еще два дня назад сама благорасположенность и услужливая смешливость, превратилась в телефонное воплощение косматой завсегдатайши Вальпургиевых шабашей. Не знаю, не имею понятия, вопрос не ко мне, слышал я в ответ на любое свое слово, и еще таким голосом - у меня въявь было чувство, будто по мне со всего размаха прошлись метлой. На просьбу позвать кого-нибудь из устроителей, а лучше всего главного, вот того человека-ядро, я получил метлой уже прямо по морде:

- Да? Вот разбежались! Если они станут подходить к каждому, кто позвонит, им будет своими делами некогда заниматься.

Но должен сказать, нет большей наивности, чем прятаться за булгаковских героинь. Булгаковская героиня - не более чем ваш портрет, представляющий вас в самом невыгодном свете. Человек-ядро носил фамилию, еще более известную на отечественных просторах, чем родовое имя Арнольда, ее следы, только я предпринял свое расследование, обнаружились в телефонной книжке у одного, у другого, и спустя какие-нибудь полтора часа после разговора с завсегдатайшей Вальпургиевых шабашей я имел даже его мобильный телефон. Мобильный - это было круто. Мобильные еще оставались предметом роскоши, игрушкой для богатых, мобильный в руке ставил на человеке знак принадлежности к высшей касте.

На мобильный я и позвонил. Мобильный - это словно бы часть тебя, нечто вроде руки, ноги, почек, печени, мобильный - это твой орган, и на звонок мобильного непременно ответишь.

- Здравствуйте. Это говорит... - Я представился. Посчитав необходимым напомнить о том, как мы столкнулись в дверях. - Я хочу узнать, почему не было моих клипов?

- Откуда у вас мой мобильный? - вместо ответа на заданный мной вопрос резко спросил он.

- Сначала я бы хотел получить объяснение от вас, - сказал я. - Меня интересует, почему не было моих клипов?

Если бы он говорил не по мобильному, вероятней всего, на этом месте он бы положил трубку. Но с мобильным действуют иные законы. Не отнимешь же у себя просто так ногу. Не отсоединишь почку. По мобильному вы будете разговаривать.

- Ну не было и не было, - все так же резко сказал он. - И что?

- Почему? - вопросил я. - Все условия подачи материалов мной выполнены. Деньги, двести долларов, я заплатил. Или это у вас только для своих устраивается?

- А что, для чужих устраивать?

Можно сказать, он мне ответил. И этот ответ был полностью идентичен тому объяснению, которое накануне дал мне Леня Финько. "Ты и засранец!" рвалось из меня залепить моему собеседнику хотя бы виртуальную оплеуху, но я удержался. Я, в принципе, вообще полагаю необходимым воздерживаться от подобных жестов. Они куда больше унижают того, кто их совершает, чем того, на кого обращены. У меня не всегда это получается - удержаться, но тогда получилось.

Мы обменялись с наследником знаменитой фамилии еще несколькими фразами все в прежнем духе, и в какой-то момент я просто отсоединился от него. Забыв, кстати, сказать ему о том, чтоб возвращали эти двести зеленых. Очень может быть, что он бы их мне и вернул. Но я забыл.

Одну из главных премий, как стало известно немного погодя, когда опубликовали итоги конкурса, он присудил самому себе.

Спустя месяца два мне представился случай стать в тусовке устроителей фестиваля своим.

Мне позвонил Боря Сорока и попросил прийти на встречу с "заказчиком". Что означало появление у него некоего типа, которому нужен черный ход на какой-то из каналов, в какую-то из программ. Вероятней всего, в ту, где я в свою пору светил фейсом с экрана. Я снова был для Бори ценным посредником. Вскоре после нашей встречи с Конёвым точно так же я столкнулся в стакановском коридоре с Бесоцкой. Терентьев исчез неизвестно куда, его заменил другой "хмырь", а она сохранила свое место. "Ой, кого вижу! раскидывая руки в стороны и лучезарно улыбаясь, остановила она меня. - Что же ты? Где пропадаешь? Почему никогда не зайдешь?" "Терентьева нет пожалуйста: жду твоих предложений", - вот как следовало понимать ее слова. И уже пару раз я у нее появлялся, принося ей в клюве от Бори зеленую пищу, от которой, само собой, перепадало кой-что и мне.

Так вот приятно согреваемый вожделением близкой и легкой добычи, я влетел в Борин офис, услышал от секретарши, что меня уже ждут, и, придав своему шагу степенность, вошел в гостевую комнату офиса. С кресел навстречу мне, оторвавшись от стоявших перед ними чашечек кофе и рюмок с коньяком, поднялись двое. Один из них, вполне ожидаемо, был Боря, а второй... при виде второго у меня заскочила нога за ногу, и я едва не упал. Второй был не кто другой, как тот, которому я не высказал в разговоре с ним по мобильному всего того, чего он заслуживал.

Видимо, у него возникла нужда в джинсе, и за устройством ее он обратился к Боре. А Боря, в свою очередь, решил использовать меня.

Владелец мобильного поднялся навстречу мне все с той же энергичностью летящего пушечного ядра. Но в следующее мгновение что-то, должно быть, в моем лице пресекло этот полет, заставив его память лихорадочно вычислять, откуда оно может быть ему известно.

Что ж, не скрою, выражение его лица, когда он вычислил, доставило мне удовольствие.

Не помню начала нашего разговора. Помню лишь, что уже вскоре наследник знаменитой фамилии вовсю бил хвостом. Я так и видел перед собой сконфуженную собаку, выпрашивающую прощение за неверное поведение. Хотя, надо отметить, делал он это исключительно умело. Он извинялся не извиняясь.

- Я так понимаю, - говорил он, - вы на меня обижены. Но вы в такой неудачный момент позвонили! Я совершенно не мог разговаривать. Эта наша девочка куда-то засунула ваши кассеты. Сразу не передала, а потом забыла. На будущий год эти же клипы - в первой десятке, обещаю. И премия будет. Вот вам моя рука - железно.

Он протянул мне руку - опустившаяся над рекой половина разводного моста, который я должен был достроить своей рукой, - но я своей руки ему не подал. Я не мог сделать этого. Механизм, должный привести в движение мою половину моста, прочно бездействовал. Соблазнительно было определить события своей жизни на год вперед и быть уверенным в их непременном осуществлении. Но подать ему руку - это значило поставить себя в зависимость от него. Унизить себя. Сломать себя - и таким жить.

- Боря, - сказал я Боре Сороке. - Думаю, ты сумеешь найти варианты. А я пас. Извини уж.

Глава четырнадцатая

Помню, в четыре года я нарисовал на чистом листе у себя в альбоме какую-то загогулину, создание которой преисполнило меня чувством восторга. Это был даже не просто восторг. Это было какое-то упоение восторгом счастье, какого, может быть, мне никогда больше в жизни не испытать. Я знал, что мне удалось нечто необыкновенное. А между тем это была всего лишь загогулина, проведенная красным карандашом, - правда, замечательно жирным, оставлявшим после себя густой, яркий след, и столь же замечательно длинная: во весь лист, сверху донизу, от одного угла до другого.

Я ходил тогда в детский сад, и дело было в детском саду. После того как нарисовал загогулину, я по какой-то причине - наверно, болел - долго не был в нем, а когда появился вновь и альбом, смирно пролежавший все время моего отсутствия в моей личной ячейке, вновь оказался у меня в руках, то, увидев ломаную красную линию, пришел в недоумение: что здесь могло вызвать тот мой восторг? Я смотрел - и не понимал. Смысл и значение этой ломаной линии, такие ясные прежде, были мне теперь недоступны.

С той поры, именно с тех четырех лет, во мне всегда живет страх сотворить "загогулину". Сделать что-то, что будет тебе казаться достойным Книги Гиннесса, а на деле заслуживающим лишь того, чтобы подобно использованному по назначению лоскуту туалетной бумаги быть отправленным в рычащее водой жерло унитаза.

Вот этот страх владел мной летом 1996 года - когда я наконец предпринял попытку записать несколько своих композиций.

Одна из комнат нашей квартиры в то лето окончательно превратилась в студию. Сначала, конечно же, я полагал, что запишусь в нормальной профессиональной студии, но цены за аренду оказались такой космической высоты, что я мог бы заплатить лишь в случае, если заложу душу дьяволу. Дьявола между тем, даже желай я этого, поблизости не наблюдалось. В результате рядом с синтезатором на поставленном к нему углом письменном столе у меня появился компьютер, стойка с конверторами для оцифровки звука и пара не самых дорогих микрофонов. Обить комнату звукоизолирующим материалом - это мне тоже было не по карману, и по совету все того же Юры Садка я устроил в комнате звукозаписывающую кабину. Вкрутил в потолок шурупы, Тина пришила к одеялам, которые нашлись у нас в доме, петли (пару одеял, впрочем, пришлось привезти от ее родителей, пару докупить), кабина получилась - блеск, единственный ее недостаток был духота и жара - кто в ней сидел, истекал потом. Правда, истекал за деньги; за каждую сыгранную ноту мне приходилось платить.

- Лучше бы, конечно, всего, чтобы у тебя была своя группа, - сказал Юра Садок, оглядев мои катакомбы. - Вот как у Бочара. Тогда бы никому никаких бабок - за идею бы ребята пахали. Чего тебе группу не создать? Знаешь, сколько бесхозных шатается, якорь мечтают бросить?

- Ямщик, не гони лошадей, - сказал я. - Давай с одним делом управлюсь. Закончу его, дальше будет видно.

Если уж начистоту, мне совсем не хотелось собирать никакой группы. Группа - это значило гонять по гастролям, рубить капусту и еще следить, чтобы к концерту каждый был сух и трезв. Насмотрелся я на жизнь этих ребят, для которых год назад с подачи Лени Финько снимал клип. Чего я хотел - это просто писать. Сочинять - и чтоб меня исполняли. Та группа, другая, третья. Каждому свое.

- Ну вообще, конечно, правильно, - одобрил мое решение завершить с записью, а там будет видно, Юра. - Начатое дело нужно обязательно доводить до конца. Разбежался - прыгай. Но только не думай, - добавил он тут же, что кто-то тебя без группы захочет играть. Оберут только - и все. Вот как Иркина сестра со своим бараном. Собственную группу нужно иметь, без этого не пропрешь.

Может быть, он был прав. Но я не собирался сейчас думать ни о какой группе. Хотя и не удержался, чтобы не спросить:

- А что же ты меня все подталкивал: сделай запись, сделай запись!

- Так конечно! - Юра возмутился моим упреком. - Музыка есть, а продукта нет. Нормально, что ли?

Я был с ним согласен: ненормально.

- А сводить кто тебе будет? - спросил Юра. - Нашел уже звукорежиссера?

Звукорежиссера, хо! На звукорежиссере, найми его, я бы остался без штанов.

- Сам буду сводить, - сказал я.

- Да, звукорежиссер - это дорого, - сочувственно покивал Юра. - Но самому сводить... умудохаешься сам сводить, это тебе на тысячу лет!

Я понимал, что сводить самому - это примерно так же позорно, как заниматься онанизмом, но что же мне было делать? - оставалось одно: гордо развернуть плечи.

- Коммунисты - вперед! - сказал я. - Ты мою трудоспособность знаешь.

- Трудоспособность... - протянул Юра. - Что она дает. А был бы в тусовке - на пять лет себя вперед сейчас обеспечил. Кто в тусовке, знаешь, сколько с этими президентскими выборами капусты себе нарубили? Быть в нужном месте, в нужное время - вот главное.

Я, конечно, слышал, сколько огребли певцы, работавшие на кампанию по избранию Ельцина, и история с картонной коробкой, набитой полумиллионом долларов, которую вынесли из Белого дома, тоже не прошла мимо меня, но чтобы такие деньги?

- Да иди ты, на пять лет! - отмахнулся я.

- Ну, на шесть, - хохотнул Юра.

- Ладно, - сказал я. - Кто медведя убил, тот его шкуру сейчас и топчет. Разъясни мне, как я в тусовке мог быть, если, говоришь, группы нет - не пропрешь?

Уж слишком он противоречил сам себе. По прежней его версии выходило, стоит сделать запись - и ты внутри круга, все тебе рады и счастливы, по версии нынешней, не будет на кого опереться - обокрадут и сожрут.

- Без группы - нет, не пропрешь, - подтвердил Юра.

Я не стал жать на него дальше. У Юры был талант уходить от прямых ответов.

- Ладно, - снова сказал я. - Послушаешь, что получается?

- А как же! - изумился Юра. - Я для чего и пришел?

Мы просидели с ним, передавая друг другу танковый шлемофон наушников, часов шесть или семь. Пришла Тина из своего веселого медучреждения, звала нас ужинать, поужинала без нас, посмотрела фильм по телевизору, проголодалась, снова перекусила, - мы все сидели.

Тот длинноволосый, с обширной пустошью на темени многостаночник из компании Бочаргина - и сакс, и кларнет, и клавишник, а еще торговля эксклюзивными пылесосами для заработка - объявился у меня однажды в доме незваным привеском к бас-гитаристу группы, для которой я делал клип. И с которой под конец работы мы вдрызг разругались - когда я имел глупость признаться в грехе музсочинительства.

Бас-гитарист как ни в чем не бывало позвонил мне - так, будто мы расстались лучшими друзьями, и заблажил в трубке - сама радость слышать меня, весь укор и обида:

- Тут слухи доходят, ты что же, а: саунд строгаешь! Саунд строгаешь, а старые друзья слухами должны питаться! Ну, слабать у тебя не зовешь, так хоть послушать-то? Интересно же старым друзьям! Сколько водки выпито, пока клип тот склепали! Клевый клип, мы всегда говорим: на новый бабла наскребем - только Санька' приглашаем. А ты саунд пилишь - и все утайкой! Клевый саунд, по слухам, выпиливаешь!..

Я рассиропился. Я потек, как свеча от горящего фитиля. Надо признаться, мне было лестно, что о моей записи поползли слухи и что о ней говорят "клево". В достоверности информации о слухах у меня не возникло никаких сомнений. Подыскивая себе исполнителей для живого звука, я забросил такой широкий бредень - круги от него могли, наверное, дойти и до Организации Объединенных Наций.

- Что я утайкой, - ответил я позвонившему мне бас-гитаристу. - Хочешь послушать - подъезжай.

Здорово я рассиропился. Пустил слюни на грудь, как последний дебил.

Но уж ожидать того, что он притащится ко мне с этим плешиво-длинноволосым из компании Бочара, я не мог никак. Я распахнул двери - и, коротко поздоровавшись со своим гостем, удивленно воззрился на его спутника.

- Не узнаешь? - фиксато осклабился плешивый. За время, что прошло с нашей встречи у Бочаргина, он умудрился еще и разжиться железным зубом. - У Бочара мы познакомились. Ты еще играл тогда.

Тут я вспомнил его. Но с какой стати этот бас-гитарист притащил с собой такой привесок? Не отвечая плешивому, я взглянул на бас-гитариста.

- Ты знаешь, - так же, как по телефону, радостно заблажил он, - Севка как услышал, что к тебе иду, я, говорит, с тобой! Ему тогда, у Бочара, что ты делаешь показалось.

- Точно, - кивая, подтвердил плешивый продавец пылесосов. - Охеренно показалось. Сильно мутишь.

Я постоял-постоял в дверном проеме, загораживая его собой, некоторое время еще и посторонился, впуская их внутрь. Великая вещь, лесть. Она открывает двери - в полном смысле слова. Что ж, может быть, так все и есть, подумалось мне в тот миг. Плешивый и в самом деле не особо возникал там, у Бочаргина, или даже вообще не возникал, сидел готовился демонстрировать свой пылесос... но мне уже стать свидетелем этой демонстрации не удалось. Севой его звали, оказывается.

- О, между прочим! - сказал плешивый Сева, высвобождая из черного полиэтиленового пакета, который держал до этого в руках эдакой скаткой, две "кристалловские" бутылки водки. - Без презентов считаем появляться неприличным.

- Между прочим! - одобрительно покивал на него бас-гитарист - так, словно большего счастья, чем сорок градусов, для меня в жизни не было.

Его, вспомнил я сейчас, звали Вадиком.

В холодильнике у меня нашлась едва начатая литровая коробка апельсинового сока. Я принес его к водке, но и Вадик, и Сева дружно замахали руками:

- Еще не хватало! Добро-то портить!

Но мне что-то совершенно не хотелось пить. Не люблю пить, когда не хочется. Я плеснул себе водки на самое дно и налил полстакана сока.

- Э, что так! - взял со стола поставленную мной бутылку Сева, решительно наклоняя ее над моим стаканом.

Я отдернул стакан, и, захлюпав из горлышка, водка облила мне руку.

- Нет, ну а что же так! - воскликнул Сева, недоуменно переводя взгляд с меня на Вадика. - Пить так пить!

- Вот и пей, - со смешком сказал ему Вадик. - Кто тебе мешает. Главное, когда пьешь, следить, чтобы другие себе больше не наливали.

- Нет, я так не могу. - Сева снова понес бутылку к моему стакану. - Что же я буду пить больше, чем другие. Это нечестно.

Я не выношу, когда меня заставляют пить. Ты не хочешь, а тебя заставляют и обижаются твоим отказом. Словно бы отказ от выпивки - род оскорбления.

Я забрал у Севы бутылку и поставил под стол между тумбами. Сел к компьютеру, выставил на экране мышью нужные позиции и подвел курсор к кнопке включения.

- Что, начнем? - спросил я, протягивая им наушники, чтобы каждый приставил себе к уху по черному блюдцу. Динамиков у меня не было, на динамиках я сэкономил и обходился звуком, поступавшим прямо в слуховые отверстия.

Первым наушники у меня из рук взял Вадик:

- Начнем-начнем. Горю нетерпением. Давай врубай.

Сева присоединился к нему, казалось, после некоторого раздумья.

- Ну, если ты считаешь, что я что-то не так, то извини, - сказал он, глядя на меня с таким видом, будто зажимал в себе переполнявшие его благие намерения.

- Врубаю, - объявил я, щелкая мышью.

У меня были доведены до ума две композиции. Одну из них я дал на затравку. Решив, что другую оставлю напоследок. А в середине я ставил им слушать все остальное - с оголенным хребтом конструкции, неоштукатуренное, неотделанное, в торчащих наружу арматурных прутьях.

В перерывах между щелчками мыши Вадик с Севой доставали из-под стола, где ей как бы уже полагалось быть, бутылку, наливали себе водки и комментировали прослушанное. Сева снова всячески пытался не обойти мой стакан вниманием, и мне все время приходилось быть начеку, чтобы в стакан не забулькало. Правда, теперь он уже не упорствовал так, как вначале. Хотя именно в одну из таких пауз у меня и возникло впечатление, что ему очень хотелось если и не напоить меня, то уж подпоить - точно.

Сказать, что все это не испортило мне кайфа от демонстрации моих трудов, будет притворством. Но все же слышать их оценку было ужасно приятно. Что Вадику, что Севе большая часть того, что у меня получалось, нравилась. И даже очень.

- В самом деле нравится? А вы же в своей группе совсем другую музыку лабаете, - не удержался, сказал я в какой-то момент Вадику.

Вадик поводил у меня перед лицом указательным пальцем. Он жадничал, торопился пить и был уже подшофе.

- Своя музыка - это своя, это родное. Это не трожь! Но я что же, последний гад, чтобы чужое не оценить?

- Между прочим, - с особым значением произнес Сева, - твоя работа Колёснику показалась. Это он мне еще тогда озвучил, вскоре, как ты у Бочара был.

Я попытался понять, о ком он говорит, но не смог сообразить. Ясно было, что это кто-то, кто был тогда у Бочаргина, но кто именно?

- Как кто? - Сева посмотрел на меня с упреком. - Лысый такой, морщинистый.

Теперь я понял. Речь шла о том яйцеголовом человеке-маске. Ветеране подпольного рока.

- А почему он Колёсник?

- Потому что на колесах сидит. Не понятно, что ли? - отозвался вместо Севы Вадик. - А сними его с них - тут же рухнет.

- Рухнет, без сомнения, - подтвердил Сева. - Уж сколько лет сидит.

- Как это ему моя работа показалась? - Во что-что, а в то, что легендарному гитаристу, ветерану подпольного рока понравилось, что я тогда сыграл, не верилось. - Он же меня тогда нес - как из пулемета поливал.

- Нет, не скажи, не скажи, - Сева вступился за ветерана подпольного рока с досадой и страстью. - Это он тогда совсем о другом говорил. А о том, что ты тогда там выдал, он и не заикался. Он мне об этом потом говорил, не у Бочара совсем даже!

Распечатывать вторую бутылку мы переместились на кухню. Все, что я мог предъявить для обсуждения, прозвучало, и перемещение было закономерным.

На то, что Сева, оставив стол, слишком долго не возвращается, я не обратил внимания. Он в какой-то момент поднялся, сообщив о возникшей необходимости посетить комнату затворничества, и, выходя, прикрыл кухонную дверь, чтобы, как он выразился, не смущать никого музыкой наслаждения. И лишь долгое время спустя, хлопнув в одиночку одну порцию "кристалловской", собравшись совершить это и со второй, Вадик вдруг вспомнил о Севе и возмутился:

- Какого дьявола, куда он пропал? Я что, алкаш, чтобы без компании обходиться! - Встал, распахнул кухонную дверь, дверь туалета была тут же, рядом, и он грохнул в нее кулаком: - Эй! Долго еще там кукарекать будешь?

Комната затворничества ответила ему молчанием. Вадик крутанул ручку, она поддалась, дверь открылась, и он, заглянув внутрь, с удивлением обернулся ко мне:

- Пусто!

Смутная тревога подняла меня с места. В два шага я достиг проема кухонной двери, протиснулся мимо Вадика и еще через несколько шагов оказался у входа в свою студию.

Сева был здесь. Он сидел за компьютером. Точнее будет сказать, он сидел за ним перед этим, а сейчас, полупривстав со стула, держа коромысло наушников в руке, сосредоточенно глядя на экран, щелкал мышью, закрывая какие-то окна.

- Ты что тут? - еще ничего не понимая и лишь продолжая полниться той смутной тревогой, вопросил я.

Он ничего не ответил, продолжая пялиться на экран и щелкая мышью. Я бросился к нему. Выхватил из-под его руки мышку, вырвал наушники. На экране монитора мерцала картинка рабочего стола с иконками папок, в наушниках стояла тишина подземного бункера.

- Ты что тут?! - снова вопросил я.

Сева наконец открыл рот.

- Да-а, Сань, - сказал он с улыбкой, показывая свою металлическую коронку, - хотел еще послушать тебя. Показался ты мне.

То, что он врал, - это было понятно. Но что он хотел в моем компьютере?

На пороге комнаты возник Вадик.

- Ну ты что?! - обращаясь к Севе, крикнул он оттуда. - Чего слинял?

- Да вот Саню еще послушать хотел, - ответил ему Сева, продолжая светить своей фиксатой улыбкой.

Меня осенило, зачем он шарил у меня в компьютере. Смутная догадка превратилась в знание. Недаром же ему было так нужно, чтобы я как следует выпил.

- Доставай! - крикнул я Севе. Бешенство стискивало мне зубы. - Где? Давай!

- Что? Ты что, Сань? Что я тебе должен дать? - В речи Севы появилась суетливость, и натуральности в его улыбке оставалось все меньше и меньше.

- Что должен, то отдай! - ступая к нам в комнату, провещал Вадик.

- Не заставляй меня обыскивать тебя, - сказал я Севе.

- Обыскивать? Меня?! - вскричал Сева. - Ты что вообще?

Я обежал взглядом его фигуру. Сева был в джинсах, в легкой светлой курточке, которую, придя, странным образом не снял, так все время и пробыл в ней. У курточки было множество накладных и, наверное, внутренних карманов; где-нибудь в одном из них и лежал диск, на который он скачал файлы с моей музыкой. Это точно был диск, не дискеты. Чтобы сбросить сразу все в одно место, не вставлять-вынимать десять раз, чтобы не топорщились предательски карманы.

- Отдай, что должен! - повторил Вадик, подходя к нам. - Что он должен? - посмотрел Вадик на меня.

- Диск, - сказал я. - Он мою музыку на диск скачал.

- Правда? - Вадик, плывя взглядом, посмотрел-посмотрел на меня и всем корпусом развернулся к Севе. - Отдай, - сказал он коротко. - Ты что, урод? Не твое.

- Какой диск? Какой диск? Он что! - уже не светя фиксой, без всякой улыбки, обращаясь к Вадику, не ко мне, скороговоркой заверещал Сева.

Я ступил к Севе и тронул рукой нижний боковой карман его курточки с заткнутым наполовину вовнутрь клапаном. Внутри там было что-то плоское, твердое и с прямым углом, в чем безошибочно определялся пластмассовый чехол-коробка для диска.

Выдирать его из кармана, заламывая Севе руки, стаскивая с него куртку, не пришлось. Сева вытащил диск сам.

- Жаль, Саня, - сказал он, отдавая диск. - Так ты мне показался...

Вадик, когда за Севой закрылась дверь и мы вернулись на кухню, покаянно встал передо мной на колени - его состояние позволяло ему такую аффектацию:

- Винюсь! Саня, винюсь! Не мог предположить! Так просил взять с собой! Говорит, запал на то, что ты мутишь. Жутко, говорит, запал!

- От кого ты услышал, что я делаю запись? - пришло мне в голову спросить Вадика.

Вадик, уже поднявшийся с колен, подставивший под себя табурет и потянувшийся к стакану, приостановил движение своей руки, потом уткнул указательный палец в лоб и некоторое время думал.

- Да, точно, - выдал он наконец. - Есть такой один. Тоже бас-гитарист. Вроде он в группе Бочара шьется. От него услышал. Точно.

От бас-гитариста из группы Бочара! Я тотчас вспомнил его. С косичкой, как у Юры Садка, тот, что был агрессивней всех остальных, если не считать самого Бочаргина и ветерана подпольного рока. С которым мы, когда я уже уходил, едва не подрались.

- Как ты думаешь, Вадик, а откуда этот Сева узнал, что ты ко мне собрался идти? - спросил я.

- Севка-то? - переспросил Вадик. - Да от того же баса, от кого еще.

- И для чего, как думаешь, он скачивал мой саунд? Или для кого? Если они оба с Бочаром шьются?

Вадик, морща лоб, смотрел на меня, честно пытался понять, что такое я хочу из него достать, но эта логическая задача была ему сейчас не по плечу.

- Надо выпить, - проговорил он. Взял свою водку, заставил меня взять мой стакан и чокнулся со мной. - Водка расширяет сосуды, а следовательно, улучшает мыслительный процесс.

- Для Бочара он скачивал, - сказал я Вадику. - Вот для кого.

Насчет Бочаргина я догадался; но я не догадывался, я не мог и предположить, предвестником чего появлялся у меня этот плешиво-фиксатый его посланник, зарабатывающий на жизнь продажей пылесосов.

Именно в то время, когда занимался записью, я и познакомился с Ловцом. Это произошло в "Испе" - том магазине музыкальной техники, где я сначала купил синтезатор, а потом, оборудуя свою студию, сделался и завсегдатаем. Нередко я заходил туда не для того, чтобы что-то купить, а просто так посмотреть, что появилось нового, потрепаться с ребятами продавцами. Я стал среди них своим, и они давали мне домой без всякого залога - и на неделю, и на две - потестировать то микрофоны, то конверторы, то еще что, после чего я приносил им это как не устроившее меня и получал новый набор увесистых коробок, коробочек, а случалось, и коробов.

И вот однажды, заскочив так сюда, я увидел, как мои приятели продавцы впаривают очередному случайному посетителю концертный пульт, который ему был явно не нужен. Он интересовался студийным пультом, а они, почувствовав в нем откровенного лоха, подсовывали ему залежавшийся у них товар. Это был ширококостный, такого как бы борцовского типа мужчина лет тридцати трех, по-необычному для завсегдатаев магазина одетый - художественно, но дорого: в светлых полотняных брюках тонкой выделки, в светлом же, но подчеркнуто контрастирующем с брюками по тону блайзере, а его ботинки, когда мой взгляд неизбежно скользнул на них, окончательно выдали в нем человека небедного.

Его сангвинистическое лицо с тяжелыми нижними скулами было довольно грубоватого склада, коротко стриженные треугольного рисунка темные усы, казалось, должны были эту грубоватость подчеркивать, но глаза случайного посетителя "Испы" играли таким живым блеском, что грубоватость черт полностью сводилась ими на нет. Он напоминал молодого Хемингуэя - как тот выглядел, когда жил над лесопилкой в Париже. Судя, конечно, по фотографиям.

Прозрев в нем молодого Хема из жилища над лесопилкой, я сразу почувствовал к нему симпатию и род сочувственной жалости, что мои приятели продавцы обглодают его сейчас, подобно пираньям, до скелета. При этом, однако, я был бессилен чем-либо помочь ему: мои попытки вмешаться в процесс потрошения кошелька были мгновенно пресечены, а я сам оттеснен от лоха в тысячедолларовых ботинках.

Но, к моему удивлению, ничего у продавцов не вышло. Жертва оказалась исключительно пираноустойчивой. Казалось, она была готова поддаться на уговоры, казалось, она уступала натиску - и вдруг уверенным сильным движением разметала вившуюся вокруг стаю и выплыла на чистую воду.

- Я должен подумать, - произнес молодой Хемингуэй из жилища над лесопилкой, и было это сказано так, что продавцы, только что являвшие собой сам напор, вмиг поскучнели и оставили свою несостоявшуюся жертву в покое.

Но все же я посчитал нужным выйти из магазина следом за ним.

- Э-эгей, - позвал я мужчину. - Эгей, постойте!

Он так и сделал: остановился и обернулся.

- Хотел вас предупредить об одной вещи, - сказал я, подходя. - На всякий случай. Я сейчас присутствовал при вашем разговоре...

- Да-да, заметил, вы слушали, - отозвался он заинтересованно. - И что? Дорого, полагаете?

Я не смог удержать себя от улыбки. Он был настоящий лох, как ему и удалось так лихо стряхнуть с себя всю эту насевшую на него в жажде богатой добычи свору?

- Нет, не в цене дело. Цена - это как карман позволяет. Вам сам пульт не подходит. Это совсем не то, что вам нужно.

Пусть мне простится сравнение, что я должен употребить, но точнее, как ни исхитряйся, не скажешь: лицо его - в пандан мне - озарилось улыбкой. Если моя улыбка, ощутил я в этот момент, отдавала невольным высокомерием посвященного, то в его улыбке была абсолютная чистота жанра: он обрадовался - и это чувство естественным образом выразилось улыбкой.

- Значит, не то, что мне нужно, - проговорил он. - Вы подтвердили мои ощущения. Благодарю вас.

- Не за что, - сказал я. - Но лучше, если вам что-то требуется, в следующий раз приезжать с кем-то, кто разбирается, что к чему.

- Да, это, конечно, так, - согласился мужчина. - Но я пока только присматриваюсь. Я еще не знаю пока... стоит ли овчинка выделки. - Он снова улыбнулся.

Но теперь это была не та, не прежняя улыбка. У этой улыбки был несомненный подклад. Однако что именно он означал, было мне непонятно.

- Занимаетесь музыкой? - спросил я.

- Не совсем. - Улыбка на лице мужчины все так же выдавала какую-то его тайну, но все так же эта тайна была мне недоступна. - А вы музыкант?

- Тоже не совсем, - ответил я и расхохотался.

- Но в музыкальной технике вы разбираетесь?

- Не совсем, но разбираюсь, - продолжил я все в прежнем духе.

Мужчина оставил мою словесную игру без внимания.

- Тогда мне нужно с вами посоветоваться, - услышал я от него. - Как у вас со временем? Не подъедете со мной? Здесь недалеко. Вон моя машина припаркована.

Разговаривая, мы двигались к залитой потоком машин Пресне, и до серой "Вольво", на которую указал мужчина, оставалось шагов сорок.

Со временем у меня все было в порядке. Я был хозяином своего времени и располагал и часом, и двумя, и тремя. И почему мне было не посвятить их человеку, вызывавшему у меня симпатию?

Мы подошли к машине, сигнализация ее пискнула, и через четверть минуты мы влились в катившуюся по широкому рукаву Пресни автомобильную лавину.

- Давайте познакомимся, - отнимая правую руку от руля, протянул ее мне молодой Хемингуэй. - Сергей меня зовут. Ловцов.

Вот так произошло наше знакомство.

Ловец оказался владельцем фотомагазина на Новом Арбате - неподалеку от дома Ульяна и Нины, где началась моя московская жизнь. Сам магазин находился на первом этаже и занимал совсем небольшое помещение, а на втором этаже Ловцу принадлежало еще одно помещение, и вот там можно было устроить танцевальный зал. Правда, сейчас этот гипотетический танцевальный зал устроить было нельзя - все громадное пространство занимали упакованные в шелестящий блескучий полиэтилен диваны, кресла, банкетки: какая-то фирма арендовала помещение под склад мягкой мебели, привезенной из Германии, Италии, Франции. "Вот сколько простора. Вполне достаточно места", - сказал он мне, обводя рукой слоновье-гиппопотамьи стада пришельцев из дальних стран. Он хотел иметь здесь не склад, а храм искусства. Впрочем, такой храм, чтобы он приносил и доход. Звукозаписывающая музыкальная студия, казалось ему, - это могло бы быть именно то, чего просила душа. "Заканчивается договор на аренду - и простите, господа, не имею возможности возобновить его, вывозите свой товар, ничего не поделаешь", - делился он со мной своими планами уже за чашкой кофе и рюмкой коньяка "Отар" в своем кабинете по соседству со слоновье-гиппопотамьими полчищами, сидя на одном таком отборном представителе этого племени и усадив на подобный меня. Какое минимальное оборудование нужно для студии, для записи какой музыки выгоднее всего ее оборудовать, какие в студиях обычно арендные ставки - вот вопросы, что интересовали его, о чем он и хотел со мной посоветоваться. Музыкальная студия - это была его мечта, его Рио-де-Жанейро, его гора Килиманджаро.

Не знаю, как он стал хозяином магазина и футбольного поля над ним. Не имею понятия, как он вел свои дела, чтобы на него не наехали, была ли у него "крыша", прикрывавшая от этих наездов. Была, конечно. Это я мог сомневаться, начиная работать у бывшего милиционера Феди в киоске, а теперь я бы никому не поверил, кто бы сказал мне, что ведет свои дела сам по себе, без всякого прикрытия. Но Ловец никогда со мной не говорил об этом. У него не было привычки делиться своими проблемами, чтобы разгрузить психику. Он был удивительно твердый человек. Мы с ним говорили о музыке, музыкальной технике, музыкантах и исполнителях, на всякие отвлеченные темы, и никогда о его бизнесе. Да надо сказать, до того случая, когда он вызволил меня из капкана, в который я залетел, мы вообще не слишком много говорили. Тогда, в день знакомства - да, я просидел у него часов пять, и мы, под кофе и коньяк "Отар", переговорили, казалось, обо всем на свете, а потом мы в основном перезванивались по телефону, и то нечасто. А виделись и того реже, считаное число раз.

"Загогулина" моя оказалась куда большего размера, чем я предполагал. Лист бумаги, отведенный под нее, закончился, а она все длила себя и длила, далеко выйдя за его пределы и требуя для себя новых и новых листов. Лето отдышало теплом, отсияло солнцем, а я продолжал ковыряться в треках, слушал их, сводил, вдруг обнаруживался брак в записи живого звука - и приходилось снова подвешивать к потолку одеяла, устраивать перезапись. Вокруг все говорили об отдыхе в Турции, как там было замечательно, как оттянулись, и Тину тоже сжигало желанием отпробовать от новых возможностей, она пилила и пилила меня этой Турцией - и допилила: две осенних недели я провел с нею и ее сыном в измотавшем меня курортном безделье, не отдав туристической индустрии бывшей Османской империи только последней сорочки, и по возвращении месяца два тем лишь и занимался, что, высунув язык, метался по Москве - от Лени Финько до Бори Сороки, - восстанавливая закупоренный финансовый кровоток.

И так подступил еще один Новый год, а у меня ничего не было готово; затянувшаяся история с записью измотала меня так, что я жил с ощущением, будто занимаюсь ею полжизни.

Но все же я додолбил ее. Сам на своем "Макинтоше" нарезав тираж в пятьдесят дисков, сам нарисовав для них обложки, отпечатав те в конторе у Бори Сороки на цветном принтере, обрезав ножницами по размерам пластмассового футляра и вложив внутрь. Получилось совсем как "фирма". Самодеятельность выдавала лишь лицевая сторона самого диска - мне пришлось подписывать его от руки. Но в конце концов я и не претендовал на товарный вид. Мне было важно, что там внутри. А за то, что внутри, я отвечал.

Стояли последние дни февраля, новое лето брезжило и обещало себя в свирепом гололеде под ногами и свисающих с крыш сосульках, когда я, рассовав по карманам штук пять или шесть дисков, вышел из дома в мир со своим саундом. И, черт побери, если кому покажется, что высокопарность моего слога здесь - чисто ироническая фигура речи, тот ошибается.

Глава пятнадцатая

Юра Садок, приняв футляр с диском, долго крутил его в руках, рассматривая обложку, брался даже за косичку на затылке, пожамкивая ее у корня, и в конце концов высказал удовлетворение оформлением.

- Совершенно фабричный вид. Совершенно. Не стыдно даже английской королеве преподнести. - Он достал диск из футляра и, осторожно держа за боковины, постучал по лицевой части, подписанной мной от руки, указательным пальцем: - Да, тут уже видок, конечно, не слишком фабричный. А мог бы, кстати, нарезать тираж на каком-нибудь производстве. Что им: получили от тебя исходник - и знай копируй. Совершенно фабричный был бы диск.

- Да иди ты! - Я ругнулся. Юрины требования ко мне с каждым шагом становились все грандиознее. - Я уже и так без штанов.

- Да, дешево, конечно, не получилось бы, - согласился он. - Меньше, чем на тысячу копий, они бы не согласились.

Музыкальный центр, положенный ему по должности и украшающий своей пластмассово-алюминиевой тушей стандартную стакановскую комнату Юры, заглотил мой диск, - и я, впервые с того времени, как занялся записью, услышал себя не в наушниках, а из динамиков. Я вглядывался в лицо Юры, пытаясь угадать его эмоции - будто никогда прежде он не слышал моей музыки и сейчас слышал впервые, - и казалось, если вдруг увижу на его лице неодобрение, впору будет в петлю.

Но Юра слушал с таким видом - можно было подумать, он само воплощение Будды. И так отзвучала первая композиция, вторая, почти подошла к концу третья. И тут, на подходе завершающей каденции Юра наконец вышел из образа великого отшельника.

- Долго слониха рожала, - проговорил он, - но что... не напрасно страдала: славный слоненочек! Так и хочется затискать в объятиях.

Гора свалилась у меня с плеч. Ну, не Эверест, не Монблан, но, пожалуй что, только чуть-чуть пониже их.

- Иди ты! - сказал я с облегчением. - Слоненочек. Сравнения у тебя. - И задал вопрос: - Что теперь?

Смешно сказать, но я ждал руководящих указаний. Диск я склепал с начала и до конца собственными усилиями, Юра не приложил к нему руки и в малой мере, но если бы не он - никакого диска не было и в помине. Он меня понукал и направлял, подхлестывал и пришпоривал. И теперь я снова ждал от него направляющих шенкелей.

- А что теперь? - проговорил Юра. - Теперь тыркайся и пыркайся. Дай той группе, дай другой. По радиостанциям поноси. У тебя же звук сейчас отличного качества, мечта! Ставь в проигрыватель - и гони сразу в эфир. Я бы тебя сам дал, но мне же клипы нужны. Но опять-таки: в клипе тебя какая-то группа должна исполнять. Да и просто композиция - это не катит, нужно, чтобы песня была, чтоб исполнитель. Я же говорил тебе: свою группу лучше всего сколачивать, свою группу!

- Ладно, сколачивать! - Я был обескуражен Юриной речью. Получалось, он меня бросал. Как Иван Сусанин поляков. Завел в топь - и на, выбирайся сам. А если не сколачивать? - спросил я, стараясь не выказать своей растерянности. Проявлять ее казалось мне стыдным и унизительным. - Если исключить это дело? Можешь на какие-то радиостанции рекомендации дать?

Юра смотрел на меня остановившимся взглядом и не отвечал. У него было такое выражение лица, будто я попросил миллион взаймы - точно зная, что вернуть долг никогда не смогу.

- Что? - недоумевая, произнес я.

- Хочешь, чтоб я им всем стал обязан? - сказал Юра. - Я попрошу - за услугу, что мне окажут, я им втрое должен буду! Не понимаешь, что ли?

Нет, я его понял, что ж было не понять. Он меня бросал окончательно, бесповоротно. Он растворялся в воздухе подобно фантому - не Сусанин, а змей-искуситель, завершивший свое дело; если ты соблазнился - твоя вина: тебя лишь искушали.

- Ладно, - сказал я. - Нет так нет. На нет и суда нет.

Юра взял себя за косичку, подержал ее и отпустил.

- Мы вот как сделаем. - В голосе его была интонация окончательности принятого решения. - Даешь мне на всякий случай еще три-четыре диска. Чтобы у меня всегда с собой наготове. Глядишь, сложится благоприятная ситуация тут же тебя и впарю. Со всем моим удовольствием.

Мы дослушали с ним диск до конца - и отправились в буфет обмывать окончание моей работы над диском. На обмыв я взял пятизвездочный армянский коньяк, оказавшийся ничуть не хуже какого-нибудь "Хеннесси". Юра снова хвалил моего "слоненка", но у меня теперь было чувство, словно он это не обо мне. О ком-то, кто был мной, и вместе с тем был не я. Я сейчас ощущал себя яблоком, проточенным червяком. Я прямо осязал в себе этот его узкий извилистый ход в черных катышках оставленных им испражнений. Праздник рождения диска был испорчен непоправимо.

Тем не менее я совершил все ритуальные действия, что были намечены. После Юры заскочил к Николаю и подарил диск ему. На выходе из Стакана столкнулся с Ирой, мы поздоровались и разошлись, но, сделав несколько шагов, я остановился и, окликнув Иру, подарил диск и ей.

- О, мои поздравления! - сказала она. Спросив затем с иронической улыбкой: - Лариске похвастаться?

- И чтоб за прослушивание мне еще заплатила.

- Ну, это вы уже с ней сами договаривайтесь, - с интонацией двусмысленности парировала Ира.

- Да уж как мы с ней без тебя договоримся, - сказал я.

На том мы и закончили.

Следующим актом ритуального действа были Ульян с Ниной, но до них я заскочил к Ловцу и подарил диск ему. Вернее, передал через стойку ресепшена на втором этаже. У него была какая-то деловая встреча, и меня до него не допустили. Эта осечка с личной встречей неприятно оцарапала меня - напомнив об ощущениях, что я испытал от похвал Юры в буфете за коньяком. Но бог ты мой, какие разные плоды будут принесены этими двумя "посеянными" мной на каменном поле Москвы дисками.

Однако и Ловец оказался не последней моей остановкой по пути к Ульяну и Нине. "Эхо Москвы" - с такой надписью висела в толпе других неприметная доска около стеклянных дверей, ведущих в чрево небоскреба, к которому лепился Новоарбатский гастроном, где на втором этаже, в "Айриш хаузе", мы так любили в свою пору бывать со Стасом. Я было прошел мимо этих дверей - и меня развернуло обратно. "Эхо Москвы" - это была радиостанция, и у меня, кроме того диска, что предстояло подарить Ульяну с Ниной, оставался в кармане еще один.

Казалось, на радиостанции меня ждали. "Передайте трубку дежурному", ответил мне приветливый женский голос с "Эха", куда по моей просьбе позвонил старик-вахтер, одиноко сидевший в пустынном холле первого этажа. Звук в трубке был такой силы, что следом я услышал, как приветливый голос отдал вахтеру распоряжение: "Пропустите его", - и, прежде чем лифт вознес меня на двадцать какой-то этаж, внутренне я вознесся еще выше, залетев на такую высоту, что услышал пение ангелов. У дверей, ведущих в таинство вещательной компании, стояла, уже ждала меня, нетерпеливо постукивая носком туфли о пол, молодая женщина, вероятно, та самая обладательница приветливого голоса.

- Это вы с диском? - опережая меня, спросила она, обнаруживши во всей своей манере общения ту же приветливость, что была в ее голосе. - Координаты свои оставили здесь? - Заставила меня нацарапать на внутренней стороне обложки телефон и протянула мне уже приготовленный листок с рядком каллиграфически выведенных цифр: - Вот, пожалуйста, по этому номеру, в нашу музыкальную редакцию, через недельку.

Тело мое летело в лифте вниз, а душа парила вместе с поющими ангелами. И я уже слышал себя звучащим по этому самому "Эху".

У квартиры Ульяна и Нины был новый, бронетанковый облик. Она была наглухо забрана во всю ширину лестничной площадки и до самого потолка толстым стальным листом, и в этой громадной металлической стене, непомерно маленький в сравнении со всей стеной, будто вход в собачью конуру, был вырезан дверной проем. Должно быть, Ульян с Ниной еще и сами не привыкли жить в этом сейфе, потому что Нина, едва я вошел, принялась оправдываться:

- Ой, ты знаешь, так противно, я, когда подхожу к квартире, глаза зажмуриваю. Но Арбат, представляешь, во что превратился? Бог знает кто шляется. И все время в квартиру лезут. На окна решетки пришлось поставить по водосточным трубам забирались.

Лека, не торопясь, вышла из своей комнаты и направилась к нам. Она теперь уже не бросалась ко мне сломя голову и уж тем более не запрыгивала на меня, а вот так, будто пава, выплывала через некоторое время после моего появления, и с таким видом - словно снисходила до меня, делала мне своим выходом одолжение.

- Ой, кто к нам, - сказала она, подходя и становясь поодаль с засунутыми в карманы джинсов руками. - Сам дядь Сань с усам.

- Да какие у дяди Сани усы, ты что? - испытывая за нее неловкость, воскликнула Нина.

- Значит, маленький еще, подрасти надо, чтоб пробиваться начали, незамедлительно ответствовала Лека.

Но когда диск оказался в проигрывателе и динамики ожили, я был вознагражден ею за все. Она так вся и вытянулась навстречу звуку со сложенными на коленях руками - как стрелка, спущенная с тетивы, - и полетела, полетела сквозь него, не ослабевая вниманием ни на мгновение. И когда Нина ей что-то сказала - в намерении получить ответ, - Лека сверкнула на нее глазами и цикнула:

- Мам! Потом! Я дядь Саню слушаю!

Ульян вернулся с работы, когда мы дослушивали диск по второму разу. Спустя недолгое время я попытался уйти - он не отпустил меня. Мы, все вчетвером, переместились вместе с техникой в их кухню-столовую на ужин и запустили диск на третий круг.

Я просидел у них, наверное, часа четыре, если не пять.

Удачное посещение "Эха Москвы", прием, устроенный мне здесь, - все это пригасило те ощущения, которыми одарил меня Юра Садок, и в ночь из дома на задах "Праги" я выходил, пусть и не слыша уже пения ангелов в вышних сферах, все же в самом благостном настроении. К метро следовало идти под арку налево - и на старый Арбат, но я пошел через арку направо - и задворками бывшего родильного дома имени Грауэрмана выбрался на Новый Арбат, чтобы, поймав машину, поскорее доставить себя к заждавшейся меня, должно быть, Тине. И тут, когда я стоял на краю тротуара, сигналя рукой промахивавшим мимо меня машинам, а передо мной простирался весь аэродромный простор проспекта, я испытал чувство, близкое к потрясению.

Я давно не был на Новом Арбате вечером и теперь увидел, как он преобразился. Это был какой-то Нью-Йорк, Лас-Вегас - не знаю, что еще. Неон реклам лез друг на друга, возносился ввысь, огни ее мерцали, бежали, плыли вся левая сторона проспекта, в ресторанах, магазинах, игорных домах, словно сотрясалась в огненной пляске, а от казино "Метелица" (где, по слухам, собиралась вся подмосковная братва) в небо били и беспрестанно двигались три узких, как шпаги, луча прожектора. Это был совсем другой проспект, чем тот, что я узнал четыре с половиной года назад, который исползал вдоль и поперек, когда работал со Стасом в киоске у Феди.

Долго потом эта картина стояла у меня перед глазами, вспоминалась и вспоминалась. В тот вечер я осознал, что символ Москвы для меня - больше не Курский вокзал с его грохочущим жерновом Садового кольца рядом, а сгорающий в холодном неоновом огне Новый Арбат, на который Москва насажена, как на вертел.

Через неделю, как мне было сказано приветливой секретаршей с "Эха", я позвонил по телефону, записанному ею для меня на листке. Голос, что отозвался, был уже далеко не так приветлив, это был мужской голос, и сначала человек никак не мог понять, кто я такой, о каком диске речь, а поняв наконец, ответил, что еще никто ничего посмотреть не успел, и велел мне позвонить снова через неделю.

Неделю спустя выяснилось, что диск мой запропастился неизвестно куда, меня, пока его там искали, заставили провисеть на телефоне целых полчаса, однако нашли, извинились и вновь попросили перезвонить через неделю.

Когда в указанный срок я позвонил, ситуация повторилась один к одному: опять диск искали, опять я висел на телефоне, диск обнаружили и, принеся мне извинения, заверили, что через неделю ответ мною точно будет получен.

Однако никакого ответа через те несколько дней, что прошли до нового звонка, я не получил. Правда, теперь мне не заявили, что диск потерялся, и даже узнали меня, но едва я высказал удивление столь долгой задержкой с оценкой, как тут же и был осажен: не хотите ждать, приходите и забирайте ваш диск, никто вас не просил его приносить.

И так продолжалось и месяц, и два, пока я не понял, что на одной радиостанции свет клином не сошелся. Тем более что обнаружилось, этих радиостанций сейчас на FM-диапазоне - вагон и маленькая тележка, выясняй телефоны - и названивай.

Я позвонил десятка в два. Может быть, даже больше. Но уж никак не меньше. Взять послушать диск согласились у меня на пяти или шести.

И на всех этих пяти или шести повторилась та же история, что на "Эхе". Диск исчезал в тайных недрах радиостанций - и словно проваливался в черную дыру. Даже там, где у меня брали диск чуть ли не со свойской готовностью, разверзалась эта лютая равнодушная бездна. Невольно я вспомнил Мартина Идена. Только герой Джека Лондона раскидывал рукописи по редакциям газет и журналов.

А между тем уже вновь накатило лето, родители Тины перебрались в свой домик на садовом участке в недальнем Подмосковье, взяв с собой внука, жившего минувшую зиму и весну с нами, по субботам-воскресеньям нам с Тиной полагалось наслаждаться поездками в душных, переполненных электричках. Но у меня с поездками получалось не слишком. От Лени Финько свалилась куча работы, несколько заказов одновременно, и некогда было ездить на природу.

И заниматься пристраиванием диска - тоже. Звонки мои на радиостанции становились все реже, а в какой-то момент я обнаружил, что не звонил уже чуть не месяц - и звонить не хочу. Энергия, что двигала мной, заставляя сокрушать все препятствия, встающие на пути к диску, исчерпалась. Я выдохся. Препятствия, возникшие на пути диска в мир, были мне не по силам.

С Юрой Садком о диске я больше не заговаривал. Получилось кому-то показать, не получилось. Если бы какой-то результат был - он бы сообщил мне об этом сам.

А вообще, пожалуй, то был самый спокойный год из всех прочих. Наверное, правильно даже было бы сказать, идиллический. Жизнь моя словно бы вошла в некую колею, набрала скорость, и меня уже несла инерция, могущественнейшая из сил, что существуют в природе. Первого сентября Тинин сын пошел в школу, и для меня, если я оставался дома, стало привычным ходить встречать его у школьного крыльца после занятий, возвращаться домой, обедать вместе. У меня самого пошел в институте последний учебный год, впереди уже маячила красная финишная ленточка, и Тинин сын, закидывая голову к вершине горы от самого ее подножия, по-особому зауважал меня за то, что я скоро получу образование, больше которого не бывает, - высшее.

И еще в том году мне исполнилось двадцать пять лет. Я ощущал, как налился опытом жизни, мышцы мои вздулись накопленной силой - я мог сейчас вывернуть с корнем дуб, выпить море и подпирать небо плечами подобно атлантам. Я держал вожжи судьбы в собственных руках и был волен править в том направлении, куда требовала душа. Я мечтал быть свободным - что ж, у меня это получилось.

Того, что за ослепление собой непременным образом взимается плата и бывает она подчас велика чрезмерно, впору под ее тяжестью рухнуть атланту, я тогда еще не знал. Но жизнь не заставила меня ждать предъявления счета слишком долго.

* * *

- Саня! Иди сюда! - позвал меня из большой комнаты Тинин сын.

Я сидел в своей студии и набивал на компьютере сценарий рекламного ролика. Одна юная особа любила крем увлажняющий и мазалась им с утра до вечера. Другая юная особа была не только юной, но и кое-что понимающей и втолковывала первой, что утром нужен один крем, днем другой, на ночь третий, и желательно вот такого бренда. Это был уже десятый или двадцатый вариант, все они по смыслу отличались один от другого, как фантики от конфет одного сорта, однако заказчик все надувал щеки, требуя каких-то невиданных ходов и приемов, у меня уже ехала крыша, но деться было некуда.

- Что у тебя такое? - крикнул я, не переставая колотить по клавиатуре.

Он в большой комнате делал уроки. Та комната, как он перебрался к нам, стала его. Мы с Тиной и спали теперь в студии, перетащив сюда диван, а телевизор пришлось переместить на кухню, и включался он в основном, когда мы садились за стол.

- Нет, ты подойди! - ответил мне голос мальчика, и следом за тем из его комнаты грянула музыка, звуки которой вмиг подняли меня из-за компьютера.

Это была моя музыка. Одна из тех композиций, что я записал на диск. Но как мальчик мог запустить его там? У него был обычный кассетный магнитофон со встроенным радиоприемником, который он, делая уроки, как правило, включал, настроившись на какую-нибудь станцию, - это, получается, меня крутило какое-то радио?

Я влетел в комнату, и Тинин сын из-за раскладной парты, за которой делал уроки, с улыбкой до ушей, понимая, что за весть принес мне, ткнул в гремевший рядом на табуретке "Panasonic" пальцем:

- Саня!

Я привернул звук и глянул на стрелку - что за волна. Изучая FM-диапазон, я научился с ходу определять, где какая станция, и сейчас увидел, что на эту станцию я диска не отдавал. Точнее, предлагал, но они отказались.

- Саня! - ликующе произнес мальчик, протягивая мне руку для поздравления.

Я не принял его руки.

- Подожди. - Все это выглядело довольно странно: чтобы вот так, без моего ведома. - А что объявляли? Как? - спросил я.

- Не знаю, - растерянно отозвался мальчик. - Я просто услышал твое... и все.

Он вообще был славный мальчик, и я до сих пор испытываю угрызения совести, что, приручив, получается, бросил его. Смысл этих слов Экзюпери, что мы в ответе за тех, кого приручили, дошел до меня лишь тогда, когда мы расстались с Тиной.

Я слушал радио, узнавая знакомую до последнего шва изнанку своей записи, надеясь, что, может быть, в конце последуют какие-то комментарии, но нет: композиция закончилась, и тотчас пошел треп ведущего, не имеющий к ней никакого отношения.

Юные особы, что ждали меня в компьютере, неизбежно получили отставку. Под их раздирающие душу стенания я свернул окно с ними в маленькую плашку внизу экрана - предпочтя их щебечущему обществу щетинистое общество музыкальных редакторов, обитавших у меня в записной книжке толпой довольно изрядных размеров.

- Что? - неординарно ответила мне телефонная трубка, когда я набрал нужный номер. И я тотчас вспомнил, что именно так же она отвечала, когда я звонил на эту радиостанцию, предлагая им мой диск.

Объяснение вышло вязким и мутным. Не могу я вас вспомнить, как вы звонили, никаких дисков со стороны я не брал, повторял и повторял человек на другом конце провода, - пока наконец мне не пришло в голову напеть ему тему композиции, что прозвучала по радио.

Я напел - и теперь трубка ответила мне молчанием. Если молчание можно считать ответом. Оно длилось, длилось, и я не выдержал:

- Что вы молчите?

- Что-то я не понимаю ничего! - Голос человека на другом конце провода полыхнул неприязнью. - Это, вы говорите, ваше? Что за бред! С какой стати?

Предзнание чего-то ужасного и непоправимого обрушилось на меня.

- Что значит "с какой"? - вопросил я, почти физически ощущая груз рухнувшего на меня предзнания. - Я вам весной предлагал диск, вы отказались. А сейчас вы передавали... это с него!

- Не знаю, - сказал голос в трубке. - Не знаю, что у вас там за диск. А это был такой Бочаргин, его группа. Все! Ответил.

Я сидел, свесив между ногами коротко вопящую сигналами разъединения трубку, и не видел, что около меня стоит Тинин сын.

- Что? Объявляли тебя? - решился спросить мальчик, и я наконец осознал его присутствие рядом.

- Не совсем, - сказал я - со всею возможной бодростью, на которую был способен. - Буду разбираться!

Мальчик ушел к себе за парту делать уроки, а я выключил компьютер и отправился на кухню варить кофе. Ни о каком возвращении к юным особам с их заботой о красоте своей кожи нечего было и думать. Мозги у меня лихорадочно пытались переварить информацию, полученную на станции.

Сомневаться в ее достоверности не приходилось. Перед глазами у меня так и стоял тот плешиво-длинноволосый тип из бочаргинской компании, Сева по имени, как он, оттопырив зад, пригнулся перед монитором, щелкает мышью, закрывая окна, и в кармане курточки у него - диск с файлами моей музыки. Бочаргин хотел получить мои записи, и он их получил. И не в виде полуфабриката, а в виде законченного продукта. Пускай в эфир, как есть, не нужно ничего и перезаписывать.

Только вот через кого у него оказался диск? Кто ему дал его?

Кофе у меня, поднявшись шапкой, выплеснулся из чазве, и я, выключая конфорку, с удовольствием выматерился.

Собственно, это не имело значения, не стоило об этом и думать, через кого диск оказался у Бочаргина. Все же десятка два я раздарил. И кстати, ни на одной из радиостанций, куда я давал диск, мне его не вернули.

Кому я первому позвонил с известием о происшедшем, был, естественно, Юра Садок.

Юра, выслушав меня, ответил молчанием. Как тот редактор с радио, когда я напел тему.

- М-да! - сказал потом Юра со смаком, и в трубке вновь установилось молчание.

- Юра! - позвал я его. - Что делать, скажи мне, какого дьявола ты молчишь, Юра?!

- Я думаю, - отозвался он. И тут же добавил: - А что я могу придумать?

- Юра! - закричал я в бешенстве. - Что ты можешь придумать! Ты наверняка сталкивался с такими делами, представляешь, как их разруливать! В суд мне подавать?

- В суд, ха, в суд, - пробормотал Юра. - Если бы все так просто... Бочар человек тертый, он, надо думать, в РАО право первой ночи себе оформил.

- Где? В каком РАО? Что это такое? - проорал я.

- Это аббревиатура, Российское авторское общество значит. Хочешь зарегистрировать свои авторские права - подаешь туда заявку, платишь... А вообще, я помню, была одна громкая история, как Союз развалился. Там тоже... там прямо чужие фонограммы сперли, и пел под них один, известный довольно певец...

- Ну? - снова вопросил я. - И что?

- Да и ничего. Так, сошло как-то на нет.

Мне не нравилось, как он говорил со мной. Вяло, темно, уходя от прямых ответов. Ведь тогда, с Арнольдом, когда позвонил мне, наоборот, так и заводил меня, чтоб я действовал.

- Так и что ты мне предлагаешь, не могу понять? - потребовал я от него внятности.

- Что, - проговорил Юра. - Сходи в РАО, давай. Выясни там. Там тебе подскажут.

Разговаривая с ним, я не заметил, как выдул весь кофе. Выдул, чашка опорожнилась, и я не получил от кофе никакого удовольствия.

Тинин сын вместо того чтобы сидеть у себя за партой и делать уроки, стоял в дверях кухни и ждал, когда я закончу разговор.

- Все? Разобрался? - с надеждой спросил он, отсылая меня к тем словам, с которыми я отправил его от себя делать уроки.

Что мне оставалось, как не пойти навстречу этой его надежде?

- Разобрался, - сказал я. - Это Юра Садовников такой есть - помнишь его? - вот, оказывается, он туда диск дал. Сюрприз хотел устроить.

- И получился сюрприз, да?! - разом вспыхивая светом желанной радости, воскликнул мальчик. - Поздравляю! - снова протянул он мне руку, и теперь я вынужден был принять ее и ответить на его крепкое мужское рукопожатие.

Дождь лил как из ведра. Как из ведра лил дождь. Лил как из ведра дождь.

Так я развлекал себя лингвистическими упражнениями, стоя на полукруглом крыльце "Русского бистро" на углу Тверской и Мамоновского переулка. Я еще помнил, как это "бистро" было "кулинарией" и Мамоновский переулок назывался переулок Садовских. Один - граф, другие - актерская династия. Граф положил актеришек на лопатки.

Дождь рушился с низкого тяжелого неба сплошной шипящей стеной странный, не осенний, совершенно июльский дождь. Словно бы запоздалое прощание лета с готовой уйти в стылое предзимье природой, вычесанной уже до черной, пожухлой наготы. Встреча с Вадиком, притащившим тогда ко мне того плешивого Севу, отодвигалась, по крайней мере, на срок, пока в воздухе висела эта водяная стена.

Выражая всем своим напряженным обликом преодолеваемое страдание, внизу около крыльца возникла фигура под зонтом. Рванула стремительно наверх по лестнице, я отступил в сторону - и в следующее мгновение узнал Вадика. Джинсы у него, от ботинок до самых бедер, были мокры, будто выстиранные. Он летел ко мне, несмотря на такой потоп!

- Потоп не потоп, а что ж тебе ждать меня! - сказал Вадик, когда мы уже сидели за столиком в углу с дымящимся кофе в чашках - все, как должно, он сбросил ботинки, стащил носки, и его мокрые ноги с мозолистыми пятками были воздеты на свободный стул обсыхать. - Тут тебя колотун бьет, а я где-то там буду дождь пережидать. - Он достал из внутреннего кармана куртки пластмассовый футляр с диском, положил на стол и толкнул ко мне. - Держи. Плеер с собой захватил?

Еще бы я не захватил плеер. Ждать до дома, чтобы прослушать новый диск Бочаргина! Это трудно было себе даже представить.

- Ну вот, а говоришь, что было бежать! - голосом, исполненным насмешливой укоризны, протянул Вадик. Пошевелил пальцами ног, чтобы между ними провентилировалось, и отхлебнул из чашки. - Послушаю вместе с тобой. Вообще мне Бочар на фиг нужен, я знал, что у нашего клавишника этот его новый диск есть - ну, есть и есть, что мне Бочара слушать? Хотя слухи последнее время ползли, что он новую музыку пишет, из подполья решил выползать. И тут ты звонишь!

Я слушал его и одновременно читал обложку диска. Нет, ни одного названия не совпадало. Но, по крайней мере, одна из композиций на диске точно была моя.

Я раскрыл футляр - диск покойно лежал в своем гнезде невинным, неоперившимся птенцом. Лицевая сторона его в отличие от моего была выполнена фабричным способом: крупно имя Бочаргина, название его группы, помельче имена музыкантов.

- Загадывай, - сказал я, доставая диск из футляра и вкладывая в приемник плеера. - Сколько моих? Одна, две, все?

Вадик так и вскинулся.

- Все! - воскликнул он. - Ты даешь! Как себя ценишь. Две! - выставил он перед собой указательный и средний пальцы. И добавил к ним большой: - Три, от силы!

Теперь, после того как он примчался ко мне под ливнем, я его больше не держал в списке подозреваемых - что это он мог передать мой диск Бочаргину. Вместе с тем я бы не хотел, чтобы он оказался прав относительно бочаргинского диска. Хотя сам я и произнес "все", на деле я тешил себя надеждой, что, кроме той одной композиции, прозвучавшей по радио, здесь нет больше никакой другой моей вещи. А его "три, от силы" - такое же преувеличение, как мое "все".

Я сделал крупный глоток кофе и, как прыгая в воду в незнакомом месте, да еще с высоты метров в двадцать, запустил диск.

Девушка-уборщица, толкая перед собой сверкающую хромом тележку с собранной грязной посудой, приблизилась к нам и потребовала от Вадика снять ноги со стула.

- Отстань, - отмахнулся от нее Вадик. - Мы что, при советской власти живем? - И подался ко мне: - Что?

Я снял с себя наушники и молча протянул ему. Он торопливо натянул их на голову, и его устремленные на меня глаза стали невидящими. Он слушал.

- Нет, а при чем здесь советская власть? - не оставляя нас, вопросила уборщица.

- Скотина, - процедил Вадик, сдирая с себя наушники.

Первая же композиция на бочаргинском диске была моя.

- Вы еще оскорбляете! - вскричала уборщица. - Милицию хотите, чтобы пришла?

- Оставьте нас, - вынужден был вмешаться я. - Это к вам не относится, девушка. У нас неприятность. У человека ноги промокли. Принесли бы ему тапочки.

- Тапочки? - уборщица переспросила с таким видом, словно тапочки входили в разряд подаваемых здесь блюд. Блюдо это, однако, подавалось лишь избранным. - Еще чего! - отказала она нам в привилегированности.

- Тогда водки, - посмотрел на нее Вадик.

- Тут вам не ресторан. - В голосе уборщицы прозвучало чувство, похожее на гордость. - У нас надо самим ходить к стойке.

- Значит, самим. - Вадик скинул ноги со стула, всунул их в мокрые ботинки и поднялся. - Тебе взять порцию?

Я кивнул.

Когда он вернулся с двумя пятидесятиграммовыми рюмками водки, я слушал уже вторую вещь.

- Что? - молча, движением подбородка спросил меня Вадик.

Вторая вещь на диске тоже была моя.

- Густовато, - садясь, покачал головой Вадик. - Дай к уху, - потянулся он ко мне за наушниками.

Уборщица издалека с неодобрением посмотрела, как он вновь воздел освобожденные от ботинок ноги на стул, но не подошла к нам.

- Гони к третьей, что смыслу весь трек слушать, и так все ясно, мрачно сказал Вадик, возвращая мне наушники.

Так мы и сидели с ним: наушники к нему - наушники ко мне, еще за порцией водки к стойке - и обратно к столу, а там и по третьей порции, и по второй чашке кофе. Бочаргинский диск состоял сплошь из моих вещей. Даже не переигранных, а просто снятых с моего диска. Плюс три его собственных композиции. Представлявших все тот же дереж "Кинг Кримсонов".

Летний ливень за окном сменился обычным осенним дождичком, потом прекратился и он, на некоторое время в случайную прогалину в облаках ударило даже солнце, наполнив кафельно-пластиковое пространство бистро сокрушительным светом, исчезло, вернув дню его прежний унылый минор, - мы все сидели, разговаривали, уже не беря ни водки, ни кофе, толкли по одному месту в десятый раз, но в какой-то момент Вадик снял ноги со стула, натянул носки и влез в ботинки.

- А-ах, - передернулся он от влажного холода ботинок. - Правильно девушка баяла, - он поискал взглядом уборщицу, нашел и кивнул в ее сторону, - в комфорте и неге нехорошо жить. Расслабляешься. Жить надо в мокре и обиде, тогда, хоть щелочью на тебя прысни, скажешь, божья роса.

Ответить ему в пандан, так, чтобы достойно, у меня недоставало внутри куража.

- Так что, в суд подавать? - спросил я.

Насчет РАО Вадик сказал, что все это - полная туфта, регистрируй там где-то, не регистрируй - согласно закону авторское право возникает с момента создания произведения, и никакого права первой ночи у Бочаргина нет. Кто тебе такую чушь наплел, спросил он. Садок, поколебавшись, признался я. Странно, пробормотал Вадик. Вроде он в этом должен сечь. Так что, осведомился я, подавать в суд? Но Вадик уклонился от ответа. И сейчас я вновь задал этот вопрос, потому что закончить наш разговор, не получив внятного ответа, как мне защитить мое авторство, значило то же, как если бы мы вообще ни о чем не говорили.

И теперь Вадик понял, что на этот раз я от него не отстану.

- В суд, не в суд, вот в чем суть, - скороговоркой произнес Вадик. В странной, не свойственной ему манере: будто желая спрятаться за слова. Выставив их перед собой, как частокол. - А в суде, как они будут в суде устанавливать авторство, представляешь, нет? - проговорил он. - Ты своих свидетелей выставишь, Бочар - своих. Почему тебе поверить должны? Тем более о тебе пять человек слышало, а Бочара в музыкальной тусовке все знают. На чьей стороне перевес?

- Подожди, - перебил я его. - У меня исходные записи сохранились. Исходные материалы - это не аргумент?

Вадик смотрел на меня из-за своего частокола, словно я был неприятелем, предпринявшим штурм его укрепления.

- А, - сказал он, поморщась, - что такое исходники. И он их наварит. А кто будет заниматься сличением? Да даже если кто-то и станет. Ты же, Сань, утонешь в этом суде на годы!

- Пусть и на годы, - сказал я.

Вадик снова поморщился.

- Но я тебя, Сань, заранее предупреждаю, - сказл он, - затеешь суд, на меня, например, не рассчитывай. Хрена ль мне по заседаниям таскаться. А и отношения, между прочим, с тусовкой портить. Чтобы в меня потом пальцем тыкали: это тот, Бочара топтал! Нужно мне это?

Я слушал его, и казалось, волосы мне на темени ерошит странным, горячим и ознобным ветерком.

- Ты что, как это у тебя, ты пальцем тыкать... - Я стал даже косноязычен. - Подтвердить, что это моя музыка, - значит, кого-то топтать?

Гримаса, перекрутившая лицо Вадика, как жгутом, свидетельствовала, что он готов выйти из укрепления и сразиться во чистом поле.

- А ты, Сань! - воскликнул он. - Я тебя понимаю, но ты и других пойми! Бочар раскручиваться решил, из андеграунда вылезает, у него друзей полно, они его все поддерживать будут. Как против всех попрешь? Я, что мог, сделал - вот, принес тебе. А больше на меня не рассчитывай. Честно тебе говорю. Другие бы не сказали. А другие, не думай, другие и не скажут. И в суд вызовут - не придут.

Это он ударил из засады тайным оружием.

- И Садок? - спросил я с невольным высокомерием.

Чтобы Юра не пришел, подобного я не мог представить.

- Садок твой первый не придет. Они же с Бочаром вообще по корешам.

Колючий ветерок, шевеливший волосы на темени, сводил меня с ума.

- Ладно, - сказал я, засовывая в карман плеер с диском Бочаргина и поднимаясь. - Спасибо за откровенность.

Какие я мог иметь к Вадику претензии. Мы не были даже друзьями, и с той поры, как я снял клип для его группы, виделись всего во второй раз.

- Все? Заговорили свои неприятности? - сияя хромом тележки, прокатила мимо нас приводить в порядок оставленный нами столик девушка-уборщица.

Едва ли ей нужен был ответ, но Вадику вдруг потребовалось дать его. Он затормозил около нее, а я проследовал к выходу дальше - и вновь оказался на полукруглом крыльце бистро, на котором стоял час назад.

Все вокруг было теперь по-иному. Воздух был чист, прозрачен, асфальт мокро блестел, повсюду стояли лужи, вдоль бордюрного камня проезжей части текли ручьи. Но теперь я был еще и отяжелен знанием. Которого желал, но не мог даже представить, что оно окажется таким.

За спиной с мягким пением петель открылась дверь, человек, смачно прочавкав ботинками, выступил на крыльцо, и рядом со мной возник Вадик.

- Девушка пожелала прийти завтра к нам на концерт, - сказал он голосом уставшего победителя женских сердец. - Пришлось нацарапать ей записку к нашему директору насчет контрмарки.

- Объясни мне, где это РАО, - попросил я его. - Если, конечно, знаешь.

Вадик знал. РАО находилось совсем недалеко - пятнадцать минут ходу, и, попрощавшись, мы разошлись: он - вверх по Тверской, на Триумфальную площадь, к метро "Маяковская", я - вниз, к Пушкинской площади, чтобы там свернуть на Большую Бронную.

Здание РАО оказалось старинным, отгороженным от улицы решеткой четырехэтажным особняком.

Нужный мне человек был удивительно гладколицый, казалось, не имеющий удовольствия обращения к бритве, пухлощекий мужчина лет тридцати, глаза его сквозили ледяной стужей белых просторов Арктики, и возникало впечатление, что, разговаривая со мной, он делает над собой невероятное усилие: так скупы, скудны информацией и эмоциями были фразы, сходившие с его языка. Но в какой-то момент все в нем вдруг оживилось. И глаза, и речь, и движения. И со своим пухлым гладкощеким лицом он в этот миг напомнил мне мяч, которому до того не хватало внутри давления воздуха, и вот его стало там даже в избытке.

- Знаете ли что, Саша, - сказал он, обращаясь ко мне по имени, чего до того не делал, - в такой обстановке нам с вами об этом особо не поговорить. - Тут он покосил своими оттаявшими глазами на даму, сидевшую за другим столом и с отчаянно деловым видом листавшую журнал "Космополитен". Как вы насчет неформальной обстановки? За чашкой кофе с рюмкой коньяка?

Хотя я уже и выдул сегодня изрядно кофе, и хлопнул сто пятьдесят граммов пусть не коньяка, а всего лишь водки, но я был готов повторить пройденное.

- Я здесь неподалеку знаю одно чудесное место, - сказал нужный мне человек из РАО. - Тихо, укромно. И цены скромные.

- Замечательно, - поддержал я.

Минут через пятнадцать мы сидели в ресторане на Тверском бульваре неподалеку от Никитских ворот, с видом из окна на бетонно-аквариумный куб ИТАР-ТАСС, и официант в черном смокинге, блестя шелком лацканов, с черным галстуком-бабочкой на шее, сгибаясь в полупоклоне, положил перед каждым из нас по увесистому вольюму переплетенного чуть ли не в телячью кожу меню. Теперь этого ресторана там уже нет, над высоким крыльцом - вывеска магазина, торгующего эксклюзивной детской одеждой, а тогда это был ресторан американской кухни - кажется, так, я еще, помню, раскрывая вишневый вольюм, посмеялся: "А гамбургеров здесь не подают?".

Гамбургеров не подавали. Основное блюдо было - разнообразные стейки, и самый дешевый стоил что-то порядка двадцати долларов. Ого, оглушенно сказал я про себя, но деться было некуда, я уже не только назвался груздем, но и залез в кузов.

- Предлагаю не выпендриваться и заказать по стейку, - сказал нужный мне человек. - Они у них здесь превосходные.

- Ну что ж, - мужественно произнес груздь, забравшийся в кузов, вспоминая, что речь шла о чашке кофе и рюмке коньяка. - Давайте по стейку.

Без рюмки коньяка, впрочем, мы не остались. Нужный мне человек предложил триста граммов "Хеннесси", груздь попробовал было снизить планку до двухсот, сославшись на выпитые сто пятьдесят водки, но нужный человек не позволил опустить планку. Ничего-ничего, сказал он, а я сегодня еще и грамма не принимал.

Два стейка, триста "Хеннесси", двойная порция какого-то калифорнийского салата с тыквенными семечками - у нас зашкалило далеко за сотню зеленых. Даже, пожалуй, и за полтораста. Груздь, провожая глазами уносящего вольюмы меню официанта, в утешение себе подумал, что сто пятьдесят на двоих - это все же меньше, чем по сто на каждого.

- Так что, может РАО взяться за защиту моих авторских прав, если становлюсь его членом? - спросил я.

Нужный мне человек, еще я только заявился к нему там, в особняке, объяснил мне, что РАО не государственное, а добровольное общественное объединение и берется вести дела лишь тех, кто является его членом.

Нужный мне человек покопался в кармане пиджака и выложил перед собой на стол мобильный телефон. Судя по всему, он не отказывал себе в удовольствиях жизни. Мобильные телефоны тогда еще не перешли в разряд утюгов и оставались предметом роскоши.

- Это если будут звонить - пусть наготове, - пояснил он. И сказал: Знаете, у меня предложение: давайте спокойно поедим, а потом уже все обсудим. Чтобы еда не мешала. По-американски, - добавил он, улыбаясь.

За едой мы все же, само собой, разговаривали. Что это был за разговор совершенно неважно, нечего и вспоминать. О чем говорили осенью 1997 года, занимая себя беседой? О том, что дедушка Ельцин безобразно плох, совершенно не занимается делами, порядок в Чечне не наведен и непонятно, как его там наводить, но главное сейчас - всем быть активными и полюбить make money, от чего русский человек, к сожалению, отучен. Потом нужный мне человек заговорил о своей родословной и больше ни на какие другие темы не отвлекался. Главным действующим лицом в его родословной был дед, прославленный генерал времен Великой Отечественной войны, которого, впрочем, мой визави никогда не видел, потому что дед умер за год до его рождения, но которого он очень хорошо чувствует и накрепко связан с ним духовными узами.

Мобильный его телефон в течение нашей трапезы несколько раз звонил нужный мне человек отвечал и говорил, не спеша закруглить разговор, словно по обычному телефону. Почти весь "Хеннесси" уговорил он один - я, опасаясь неблагоприятного взаимодействия коньяка с выпитой ранее водкой, лишь пригубил.

Наконец официант поставил перед нами набор зубочисток в хрустальном стаканчике, впереди у нас остался только кофе, и, жарко раскрасневшийся от выпитого коньяка, нужный мне человек, ковыряясь во рту зубочисткой, отвалился на спинку кресла:

- Вообще, Саша, вы не совсем верно понимаете функции РАО. Какие дела ведет РАО? Вот, скажем, фирма выпустила ваш диск, у вас договор, они должны заплатить, но не платят. Тогда РАО что? - правильно: РАО возлагает на себя обязанности по защите ваших интересов. Тягает ту фирму в суд, трясет их как грушу. А если кто-то на своем диске исполнил ваше произведение... или вот целый диск, как у вас, да?

- Да, - подтвердил груздь из корзины таким голосом, будто внутри его не раздирало от нетерпения услышать то, ради чего он оказался в этой корзине, и важнее всего были для него гастрономические переживания, дарованные ресторанной кухней.

- Это совсем другое дело, как у вас. Тут прежде всего необходимо доказать авторство. Иначе говоря, идти в суд. А потом, когда суд признает ваши права, уже и требовать возмещения убытков. Гонорар, компенсацию за моральный ущерб. РАО на данном этапе ни при чем. Как мы можем быть уверены, что это действительно ваша музыка?

Получалось, Вадик сказал мне все верно. Черт побери, и чтобы услышать подтверждение его словам, нужно было тащиться сюда и слушать его рассказы о деде-герое времен Отечественной?

- Хорошо, - тем не менее проговорил груздь, старательно демонстрируя, как он внутренне спокоен и важнее гастрономических переживаний для него ничего нет. - Но РАО может мне помочь с адвокатом?

- Безусловно, - согласился внук генерала-героя. - РАО помочь может. Он вытащил изо рта зубочистку с висевшим на ее острие увесистым шматком мяса, с восторгом осмотрел его, бросил зубочистку на тарелку и, взяв из хрустального стаканчика другую, погрузился в прежнее занятие. - Но только вам следует хорошенько подумать. Адвокату ведь нужно платить. И платить прилично. Стоит ли овчинка выделки? Едва ли, Саша, вы окупите свои затраты на адвоката. Даже так: только протратитесь.

- И что же мне? - спросил груздь. Наверное, на этот раз не слишком хорошо справившись с голосом и выдав свои чувства.

- Быть впредь осторожней, - сказал внук генерала-героя. - Все, что реально могу вам порекомендовать. А там смотрите.

- Прошу вас, - появился около стола официант, опуская перед нами каппучино, стоявший над чашкой рыжей каракулевой папахой.

Кофе мы выпили в молчании. Груздь все понял, у груздя больше не было вопросов. А нужный мне человек все сказал. Не мог сказать это там, у себя! Или ему нужна была компания для ресторана?

Зачем я нужен был ему в ресторане, выяснилось, когда нам принесли счет. Официант принес его в таком же громадном складне, что и меню, хотел было положить посередине стола, но, уже кладя, передумал и поместил поближе к моему сотрапезнику. Тот вел себя завсегдатаем, заказывал и распоряжался, кому и было предъявлять счет.

Официант ушел, оставив нас наедине с удовольствием знакомства со счетом, и внук генерала-героя, взяв складень, протянул увесистый вольюм мне.

- Думайте что угодно, дружище, - сказал он, - но платить придется вам. Я без денег.

Я посмотрел ему в глаза. Он спокойно выдержал мой взгляд, не отведя глаз. Они смотрели ясно, чисто и благостно. Последнее, наверно, являлось следствием трехсот граммов "Хеннесси".

Ну и что бы кто сделал на моем месте? Я заплатил. Я посчитал этот обед гонораром за полученную мной консультацию. А кроме того, внук генерала-героя наглядно продемонстрировал мне мои возможные траты, решись я на судебную тяжбу.

В тот день к вечеру я весь пошел красными пятнами. Они вылезли у меня на лице, груди, бедрах, руках, ногах - везде, не минув и соловья. Вся эта прелесть невыносимо чесалась, за неделю, что они меня украшали, заставив безвылазно сидеть дома, я едва не двинулся умом. Тина назвала это идиосинкразией на человечество.

Как бы там ни было, с той поры, стоит по мне прокатиться какому-нибудь катку, вместо того чтобы стать плоским, я немного спустя неизбежно покрываюсь этими красными пятнами, - и неделя жизни из жизни выброшена.

- На вот, познакомься, - бросила мне Тина изжеванно-мятую, откровенно побывавшую во многих руках газету, в которой по типу верстки я тотчас опознал "Московский комсомолец". - Увидела у одной на работе, отобрала.

Не понимаю, зачем она дала мне эту газету. Правильнее, по-моему, было бы не давать. Даже не сообщать о том, что там написано. Никакого знания все это мне уже не могло добавить.

Я взял газету и развернул, как указала Тина, на последней странице. Страница была отдана выпуску "Звуковой дорожки". В этой "дорожке" раз в неделю "Московский комсомолец" писал обычно о всяких музыкальных группах: кого-то хвалил, кого-то шкурил. Еще там часто встречались интервью. В выпуске "Звуковой дорожки", напечатанной в номере, что я держал в руках, интервью давал Бочаргин. По поводу выхода нового диска своей группы, по поводу своего выхода из подполья; главное же, в комментариях интервьюера давалась оценка собственно диску, и это была самая восторженная оценка. Не знаю, оплачивал Бочаргин это интервью или нет, но если даже и оплатил, автору интервью не было никакой надобности расхваливать диск в таких эпитетах.

- Юра, - спросил я без всяких вступлений, дозвонившись до Юры Садка, если я подаю в суд на Бочаргина, ты подтверждаешь в суде, что это моя музыка?

С того раза, как я позвонил ему с известием о Бочаргине, мы с ним больше не разговаривали. Не виделись, и ни я не звонил ему, ни он мне. То, что не звонил я, было неудивительно: что мне было звонить после его странной, вялой реакции на мое сообщение, но почему лег на дно, как подводная лодка, и никаких позывных, он?

- Сань, что ты такое говоришь, как ты можешь, - забормотал Юра. Ему явно стало неуютно от моего крика. - Конечно, твоя музыка, чья еще?

- Ты скажешь в суде, что это моя музыка, так?!

- Сань, ну это же само собой подразумевается, Сань! - отозвался Юра, уже с некоторым возмущением. И спросил: - Так ты что, решил подавать в суд?

- Может быть, - сказал я.

- Да-а, - протянул Юра. - Не завидую тебе...

- А что ты мне предлагаешь? - Я, не желая того, сорвался в крик. Может, мне пойти потолковать с Бочаром? Может, у него совесть проснется?

- Да нет, что с Бочаром толковать. Какой смысл, - опять впадая в бормочущую скороговорку, проговорил Юра. - Что с ним толковать...

- А почему нет? - вопросил я. - С Арнольдом тогда потолковал - три тысячи отступного!

- Хрен тебе что Бочар отколет, - сказал Юра.

Я не сомневался и сам, что Бочаргин не отколет ничего. Что тут можно было откалывать, когда речь шла о целом диске. Тут или отказываться от авторства, или нагло стоять на своем.

И когда вечером следующего дня ноги принесли меня к дому Бочаргина, я не отдавал себе ясного отчета, зачем оказался здесь. Теперь-то я знаю, что склонен к поступкам, логического объяснения которым нет и не может быть, иррациональным, другими словами. Но тогда я еще не знал за собой этого. Вероятней всего, решая для себя вопрос о суде, я недвусмысленно понимал, что суда мне не потянуть, и меня обуяло желание совершить свой собственный суд что-то вроде, прошу простить мне это сравнение, суда Линча.

Бочаргин был дома. Я позвонил не тем звонком, каким следовало звонить к нему, и вместо него мне открыла соседка - та самая, что в прошлое мое посещение Бочаргина выставила меня с кухни, когда я, любопытствуя, забрел туда. То, что я неправильно позвонил и открыла она, а не сам Бочаргин, позволило мне попасть к нему в комнату. Позвони я верным звонком и открой мне Бочаргин, сомнительно, чтобы он дал мне пройти дальше порога.

- Где ему быть, сидит водку жрет, - с выражением глубочайшей благости на лице (понимай все наоборот) сообщила соседка в ответ на мой вопрос, дома ли Бочаргин.

Я постучал в дверь бочаргинской комнаты и, не дожидаясь ответа изнутри, открыл ее. Картина, что предстала моим глазам, отразилась, должно быть, у меня на лице чудовищнейшим ошеломлением.

За тем же памятным мне журнальным столом величиной с небольшой аэродром сидели трое: сам Бочаргин в своей черной квадратной бороде, как в раме, ветеран подпольного рока человек-маска, лысоголовый Колёсник, а третьим в этой компании был Юра Садок.

Юра, увидев меня, похоже, получил удар в солнечное сплетение не меньшей силы, чем я. Он сидел, смотрел на меня, и в его позе была такая окаменелость - можно предположить, позвоночный столб ему во мгновение ока схватило известняковым корсетом. Но в тот миг я еще не подумал о том, о чем подумаю чуть позднее.

- Привет, Бочар, - сказал я, вступая в комнату.

Так же, как и в прошлый раз, Бочаргин издал вместо ответного приветствия странный хриплый звук, напоминающий звук открытого водопроводного крана, в котором нет воды.

- Во ё-моё, - произнес Колёсник, придя в движение всеми своими морщинами, напоминавшими сетку баскетбольной корзины.

Я прошел к столу, взял стоявшую посередине полную на две трети квадратную литровую бутылку "Old whisky" за горлышко и поводил перед лицом у Бочаргина:

- Вот этой банкой тебе по черепушке, было бы справедливо, да?

Это я говорил, это я бы хотел сделать, но сделать это в действительности я бы не смог. Бутылкой по голове - как можно. Тем более первым.

Бочаргин разомкнул губы и, сначала прохрипев пустым водопроводным краном, затем сделался членоразделен:

- А я думал, ты выпить хочешь. Садись, выпьем.

- Ты хотя бы треки переиграл, - сказал я. - Лень заела? Или в целях экономии?

- В целях экономии, - отозвался Бочаргин. Он был несокрушим в своей квадратной угрюмой чугунности. Об него, наверно, можно было разбить десяток "Old whisky" - ему бы ничего не стало. - Я предлагаю: садись, выпьем.

- С человеком, который меня обокрал?

Бочаргин не бросился опровергать мои слова. Ответом мне было пожатие плеч:

- Не хочешь - не пей.

- И не мешай людям выпивать, - подал голос Колёсник, приведя в движение баскетбольную сетку своих морщин.

Юра сидел молчал. И все пребывал в той же окаменелости, в которую впал, увидев меня. Только в какой-то момент взялся рукой за косичку, подержал ее в горсти - и опустил руку, вновь замер. И теперь он не глядел на меня. Теперь глаза его были уведены в сторону, словно взгляд ему приковало там что-то такое, от чего он никак не мог оторваться.

- А ты, Юра, что здесь? - спросил я. - Ты будто не знаешь, что он за негодяй!

Юра не шелохнулся. И не оторвал взгляда от того, что так старательно созерцал. Зато шелохнулся - подпрыгнул на тощем заде, передернул баскетбольной сеткой лица Колёсник:

- Ты, кент, - садясь на связки, хрипло проговорил он, - волну не гони! Тут люди - пуд соли вместе съели, не хочешь пить - вали отсюда мелкой шаландой!

Потом я долго пытался расшифровать, что он имел в виду под мелкой шаландой, даже при случае выспрашивал у людей, имеющих отношение к морю, есть ли такое выражение и что оно значит, но так мне это и не удалось выяснить. А тогда, надо сказать, мне было не до того, чтобы вникать в тонкости жаргонной лексики.

- Слушай, Юра, - сказал я, - так ведь, глядя на тебя, можно подумать Бог знает что. Вплоть до того, что ты заодно...

Я произнес это - и меня осенило. Мне вдруг вспомнилось, как он странно повел себя, когда я принес ему сделанный мною диск, как странно среагировал на мое сообщение, что я звучу по радио под именем Бочаргина, и ни разу не позвонил потом, мне вспомнилось это - и все для меня выстроилось в некий ряд, все стало прозрачно.

- Юра, - обмирая, протянул я. - Так это ты?

- Что я? - оторвался наконец от предмета своего созерцания, взглянул на меня Юра.

- Это ты ему диск передал?

- Тебе не один хрен?! - хрипло крикнул Колёсник.

- Вот именно, - уронил Бочаргин. - Не хочешь пить - сваливай, еще тут по чужим домам без спроса шататься!

Рука моя по-прежнему сжимала горлышко "Old whisky". Я почувствовал, что должен разбить эту бутылку, раз уж она оказалась у меня в руках. Если не могу о голову Бочаргина, то уж тогда обо что-то, что для него несомненная ценность.

Эта ценность тотчас и попалась мне на глаза. Это был синтезатор.

Я быстро сделал несколько шагов, что отделяли меня от него, и, размахнувшись, изо всей силы грохнул бутылкой о пульт. Бутылка разбилась, зазвенев осколками, пластмассовый корпус синтезатора раскололся. Конечно, виски - это была не вода, но все же не чистый спирт, и назвать полезным содержимое квадратной бутылки для электроники бочаргинского синтезатора было никак нельзя.

Какой звук издал пустой водопроводный кран бочаргинского горла! Что за басовые гитарные переборы выдали надсаженные связки Колёсника!

Легендарный гитарист сидел ко мне ближе, чем Бочаргин, он, взлетев со своего места, первым ко мне и подлетел.

Он даже не успел меня ударить как следует - его рука только мазнула мне по уху, - отлетел от моего удара точно в челюсть обратно к столу и, грохнувшись на него, свалился затем на пол, откуда в продолжение всей драки уже не вставал.

Метелились мы с Бочаргиным. Он был матерый мужик, он физически превосходил меня, но во мне было больше ярости. Он разбил мне нос, рассек бровь, лицевые кости у меня трещали от полученных ударов, в глазах было темно, и еще этот соленый сквозняк в носу от лившейся оттуда крови, но я разбил ему губы, так что на подбородок у него тоже тек красный ручей, два раза сумел хорошо впаять в ухо, отчего, надо полагать, в голове у него гудело не меньше, чем у меня. Перемещаясь по комнате, мы опрокинули на пол залитый виски синтезатор, смели с рабочего стола Бочаргина стойку с конверторами, под ногами хрустели лазерные диски, аудиокассеты, стекло разбитой мною бутылки. Мы прекращали драться, передыхали - и вновь начинали, и так раза три, устроив в комнате настоящий погром и испятнав весь пол кровью.

Юра за все это время так и не поднялся со своего места. Не попытался вмешаться, разнять нас. Когда моему взгляду удавалось зацепить его, я видел: он все сидит.

Мы прекратили побоище, когда дверь комнаты приоткрылась и в щели между нею и косяком возникло лицо соседки.

- Вот как оно! Кровищи-то! Гладиаторы прямо! - В голосе ее звучало что-то подобное глубокой и сильной радости. Как бы она оказалась в том древнеримском цирке, где и в самом деле сражались гладиаторы, и увиденное зрелище подарило ей подлинное чувство праздника. - Что, вызываем милицию?! вопросила она затем.

- Д-иди ты!.. - промычал Бочаргин, промакивая тыльной стороной ладони струящуюся из разорванной губы кровь.

- Скотина! - сказал я ему, повторяя бочаргинский жест, но только поднося руку к носу.

- Подавай в суд, давай! - изобразил что-то вроде смешка Бочаргин. Боюсь я!

- Скотина!.. - повторил я.

Здесь, наверное, как комментарий можно было бы указать: "в бессильной ненависти". Или "в бессильном гневе".

- Пусть валит, - подал с пола голос Колёсник, пытаясь приподняться на локте. - Зуб мне выбил, паскуда. Или пломбу. Пробую языком - шероховато.

- Слышал? - просипел Бочаргин. - Вали, тебе говорят.

Юра Садок неожиданно поднялся со своего места, подошел ко мне и тронул за плечо:

- Пойдем.

Наверное, в чем-то подобном я и нуждался: я послушно подчинился ему, вышел мимо отскочившей в сторону соседки в напоминающую подвал просторную переднюю, очутился на лестнице, сошел по ней - и бодрый, обжигающе чистый осенний воздух, каким он бывает лишь в пору первых предзимних заморозков, приник к моему разбитому лицу освежающим компрессом.

На выступе стены, опоясывающем ее по верху цоколя, лежала пушистая полоска свежевыпавшего первого снега. Я набрал его полную горсть, слепил комок и, закинув голову, приложил к носу. Юра стоял рядом, смотрел на меня, молчал. Потом он залез к себе в карман брюк, вытащил носовой платок, встряхнул, оценивая, должно быть, свежесть, сжал в комок и приложил к моей рассеченной брови.

Я откинул его руку. Мне была неприятна эта его забота. Я вспомнил, как сказал Тининому сыну, что моя музыка на радиостанции - это Юрин сюрприз. Это Юра Садовников такой есть, сказал я, сюрприз хотел устроить... Надо же было так попасть в яблочко! Юра Садок поступил со мной, как в свою пору Стас.

Я опустил голову, отнял снег от носа и взглянул на стоявшего передо мной Юру:

- Кого он из западных акул шоу-бизнеса в обмен на меня обещал тебе за бесплатно устроить? Скажи! Чтобы я себе цену знал.

- Сань, - забормотал Юра, - брось, Сань. Все непросто, Сань. Я и понятия не имел, что он так поступит. Он просто послушать хотел, он не говорил... я и не знал!

Юра врал - будто у меня была то ли детская, то ли девичья память. Будто я ничего не помнил. Я лишь не понимал. Но как он вел себя - это я помнил все.

- Иди, Юра, туда, - сказал я, снова прикладывая снег к носу и закидывая голову. - Что ты тут стоишь. Иди.

Он постоял около меня еще и ушел. Я слышал, как, открываясь, пропела пружиной подъездная дверь и через короткую паузу пропела вновь, закрываясь. Тогда кодовых замков по всей Москве было раз-два и обчелся, и попасть в любой подъезд без всякого ключа не составляло труда.

А я постоял, пока не унял кровь из носа, зажал рассеченную бровь собственным платком и пошел со двора на улицу ловить машину, ехать домой. Суд Линча не удался.

Глава шестнадцатая

В школьную пору - и в самых первых классах, и позднее, когда учился уже классе в шестом или даже седьмом, - случалось, что ты был приглашен на день рождения к приятелю, шел с приготовленным подарком, тебе открывали - и оказывалось, что приятель заболел, в постели и праздник отменяется. Для Москвы подобная ситуация представляется странной, в Москве позвонили бы по телефону и обо всем заранее предупредили, но в Клинцах у нас с телефонами было плохо. Топчась на пороге, ты отдавал подарок, получая взамен сухим пайком что-нибудь из праздничного угощения, должное служить компенсацией за сорванное торжество, - но разве же за угощением ты летел сюда? Ты брел с этим сухим пайком, ненужно обременявшим твои руки, обратно, и что за кошачий концерт звучал в тебе! Как тебя всего внутри раздирало и корежило!

Вот подобное чувство владело мной после этой истории с Бочаргиным. Главное было в сознании твой отвратительной беспомощности. Вся музыкальная аппаратура была мной заброшена, зачехлена, на синтезатор я не мог смотреть, не то что сесть за него. К компьютеру я теперь подходил только раз в день, если не реже, чтобы получить-отправить электронную почту.

К счастью, я был загружен рекламной работой - не поднять головы. Вскоре после Нового года возник заказчик с идеей снять ролик, действие которого происходит в Париже. Париж, однако, когда подсчитали расходы, пообещал снять с заказчика штаны, и в конце концов было решено снимать ролик в Праге. Тем более что в Праге простаивала роскошная киностудия, и аренда техники на ней выходила дешевле, чем в Москве - что на телевидении, что на "Мосфильме" или студии Горького.

Кем-кем, а фанатом загранпоездок я никогда не был. Нет, конечно, поглядеть на другую жизнь - совсем недурно, но, в принципе, - это все равно как десерт после еды. Спокойно можно и без десерта. Измерять степень успеха своей жизни количеством пересечений границы - величайшая глупость.

Но тут на меня нашло. Я загорелся этой Прагой, как чеховские сестры Москвой. "В Москву! В Москву!" - твердили чеховские сестры, а я подобно им: "В Прагу! В Прагу!". Я ждал поездки туда, словно съемками пражского ролика решалась моя судьба.

Как оно, в известной степени, и оказалось. Но не могло же то быть неким предчувствием?

В первых числах апреля с двадцатью тысячами американских долларов в сотенных купюрах, чтобы распылить их черным налом по карманам тружеников чешской киноиндустрии, режиссер и оператор в одном лице, я второй раз в жизни (первый был, когда мы с Тиной и ее сыном ездили в Турцию) пересек государственную границу. В Чехию тогда можно еще было ездить без визы, имей только деньги в кармане.

Я пробыл в Праге две с половиной недели. Хотя все мои дела уложились меньше, чем в полторы. Образцом для работы чешских администраторов, мало что они имели славянские корни, были не иначе как швейцарские часы: через два дня по моему прилету все для съемок было готово, я вызвал из Москвы актрис и на следующий день, как они прибыли, уже снимал их. Звуковики не бунтовали, требуя компенсации за пятнадцатиминутную переработку, осветители не буйствовали, угрожая вырубить свет, если я сейчас же не подкину каждому по дополнительной сотне баксов, приглашенные на массовку студенты Карлова университета терпеливо переносили тягомотину ожидания съемок, не устраивая никаких демонстраций.

Однако, завершив съемки, я еще целую неделю не мог заставить себя покинуть Прагу. Она присушила меня. Весна уже прорвалась на ее улицы влажно-пьяным теплом, нежным курением зелени на открытых участках земли и деревьях, весь световой день можно было торчать на воздухе, а с наступлением сумерек перебираться из уюта одного кафе в другое, пока не перестанут держать ноги, - я это все и делал. На деньги, что остались от съемок, которые и должны были бы стать основным моим гонораром, я купил еще несколько коробок пленки, оплатил аренду камеры еще за несколько дней, заплатил помощнику оператора, и всю неделю мы с ним снимали Прагу, открыв в ней такие места, о которых мой помощник-пражанин даже не подозревал. В съемках, что мы вели, не было никакой сверхзадачи; я не имел понятия, что мне потом делать с отснятыми пленками, как мне использовать их: одарив собой, этот город опахнул меня таким мощным дыханием счастья, что я испытывал потребность хоть как-то отплатить ему - чем могу.

Я задержался в Праге на неделю дольше, чем требовалось, но вернулся двумя днями раньше, чем пообещал Тине в последнем телефонном разговоре. Почему это получилось, не имеет значения, да я и не помню, - так, соединение каких-то незначительных каждое само по себе обстоятельств: позвонил - и не дозвонился, а потом закончилась карточка, а купить новую не собрался.

Картина, что открылась мне, когда я вошел в дом, и сейчас у меня перед глазами - как выдранный из кромешной тьмы мгновенной вспышкой фотографический кадр. Нет, это не было похоже на то, как изображено в одной из сцен оргии в фильме Стенли Кубрика "С широко закрытыми глазами". Музейная прогулка двух подруг выглядела отнюдь не так изысканно и эстетично, как у покойного классика мирового кинематографа. Магнитофон, стоявший у меня на столе, струил из динамиков высокую, созвучную созерцанию произведений искусства музыку - помнится мне, это был Гайдн. Громкость звука была невелика - чтобы способствовать музейному времяпрепровождению, ни в коем случае не мешая, - но все же она была достаточна, чтобы заглушать прочие звуки вокруг - поэтому, когда входил в квартиру, я и не был услышан.

Щелчок клавиши, нажатой мной остановить пленку, заставил Тину, сидевшую на лице подруги с подогнутыми ногами, словно всадница на конской спине, прекратить движение бедрами и открыть глаза. Следом ее будто выстрелило она взлетела в воздух, оказалась на полу и, как была, прыгая грудями, оттолкнув меня в сторону, стремительно пронеслась мимо. Я услышал, как открылась дверь ванной, влупилась обратно в косяк и, закрывая щеколду, с громким металлическим лязгом провернулась ручка замка. Подруга, увидев меня, завизжала, забила ногами, схватила лежавшее на краю одеяло, во мгновение ока закрутилась в него и спряталась с головой.

Я окинул комнату взглядом. Одежда что той, что другой беспорядочной кучей громоздилась на моем синтезаторе. Я подошел к постели и сдернул с головы Тининой подруги одеяло. Та снова завизжала, полезла по постели вниз, стремясь вновь исчезнуть под одеялом, - я не дал ей скрыться там.

- Одевайся, - сказал я, отнимая у нее одеяло.

- Выйди, не смотри, отвернись! - сворачиваясь во внутриутробной позе, завизжала она. Похоже, у нее было чувство, что я своим взглядом оскверняю ее тело.

- Иди оденься, - постучал я в дверь ванной по пути на кухню.

Не помню, что я делал на кухне, пока там в комнате шел процесс освобождения моего синтезатора от свалки женской одежды. В памяти у меня удержалось, как я наливаю в чайник воду из крана, ставлю его на плиту, но, не зажегши огня, снимаю, выливаю воду и набираю вновь. Чтобы теперь уже зажечь огонь. Однако тут же и погасить, опять вылить воду - и опять набрать.

Потом я услышал, как открылась и закрылась входная дверь, и некоторое время спустя Тина возникла на пороге.

- Ну что? - произнесла она после мгновенной паузы. - Теперь ты владеешь моим секретом. Теперь у меня от тебя - никаких тайн.

Во взгляде ее, который сейчас вернее было бы определить как взор, горели ясность и простота чистой души.

Бить человека по лицу я с детства не могу - это так. И не могу бить первым. Но все же с того дня я не верю, что есть хоть один мужчина на свете, который не поднял руки на женщину. Бывают случаи, когда это невозможно не сделать.

Она вскрикнула и схватилась за щеку, к которой приложилась моя пясть.

- Ты меня ударил?! - вскричала она, будто не веря. И будто я ударил ее без всякой ее вины. - Ты меня ударил, мерзавец!

За мерзавца я ударил ее снова.

Она побежала от меня. Я догнал ее в коридоре, схватил... и что мне было с ней делать? Избить?

Я отпустил ее. Оделся - она не пыталась воспрепятствовать мне, - открыл дверь квартиры и вышел.

Мужчины в такой ситуации, как правило, напиваются. Искушение поступить истинно по-мужски было почти непреодолимо. Я ухватился за "почти". И пришел ночевать к Николаю без бутылки. Николай достал из своих запасов - я отказался, и два часа у него на кухне мы пили чай. И за два эти часа я ему не сказал ни слова о Тине. О чем я говорил - это о Праге. О Праге, о Праге, о Праге. И если проговорился о том, что у меня произошло, то рассказывая о Праге: в какой-то момент я сказал, что, имейся возможность, я бы уехал туда и не вернулся. Впрочем, истинный смысл моих слов остался Николаю, разумеется, недоступен.

Мы прожили с Тиной под одной крышей еще целый месяц, до конца мая. У мальчика заканчивался первый класс, и переводить его под занавес учебного года в другую школу было бы слишком жестоко. За этот месяц мы пересекались с Тиной раз пять. Я занимался роликом: оцифровка, монтаж, озвучка - все, почти без исключения, опять ночами, и приходил домой отсыпаться, когда он был уже пуст.

Но успешно проскальзывать мимо друг друга из раза в раз, - это не удавалось. А может быть, Тина специально подгадывала, чтобы нам встретиться, потому что у нас непременно выходил разговор, которого я по своей инициативе ни за что бы не завел. Лично мне все было ясно. Я для себя все решил.

- Саня, ты сошел с ума! Неужели ты можешь ревновать жену к бабе? говорила Тина, шатаясь за мной по квартире, куда бы я ни пошел. - Это же уму непостижимо: женщину к женщине! В меня никто ничего не пихал, ты можешь понять?

Я молчал или отделывался от нее самыми общими фразами. У меня не было никакой охоты объясняться с ней.

- Слушай, в конце концов ты можешь даже иметь любовниц, - говорила она в другой раз. - Я тебе позволяю. Только нужно, чтобы не с двумя-тремя одновременно. С одной. Чтобы хоть какая-то гарантия от венерических заболеваний. Ты видишь мою широту? Где ты еще найдешь такую женщину?

Надо быть откровенным: она меня восхищала изобретательной продуманностью своих убеждений. Я даже любовался ею - как она это делает.

Если, однако, быть откровенным в полной мере, следует сказать, что я испытывал и облегчение от того, что произошло. Потому что, не желая признаваться в том самому себе, я уже давно мечтал о свободе от Тины. Наши музейные походы доконали меня, высокое искусство стояло у меня в горле, мое естество просило простых и грубых развлечений.

Одним словом, я и сам хотел развязаться с нею. И сцена, случайным свидетелем которой мне довелось сделаться, оказалась лишь толчком, чтобы тайное желание превратилось в осознанное.

В последних числах мая я стал свободен. Школьный год закончился, и Тина с сыном перебрались к ее родителям.

Только вот, выяснилось, незадолго до моего отъезда в Прагу она забеременела. И делать аборт, полагая это вредным для женского организма, не собиралась. К Новому году я должен был стать отцом.

* * *

На въезде в Измайловский парк мне показалось, что нужно подкачать заднюю камеру. Я докатил до ответвления дороги, свернул туда и, затормозив, слез с велосипеда. Открепил от рамы насос и, присев на корточки, навинтил шланг на резьбу ниппеля.

Не успевшая войти в силу и потемнеть, еще продолжающая расти июньская листва нежно лопотала над головой, отзываясь на едва ощутимые движения воздуха, солнечная ячея на земле трепетала и двигалась, будто пытаясь поймать в свою сеть какую-то невидимую глазом добычу.

- Кого вижу! - услышал я голос у себя за спиной.

Я прекратил накачивать камеру, разогнулся и посмотрел назад.

Это был Леня Финько. Только почему-то он стал необыкновенно высок и смотрел на меня прямо откуда-то из-под облаков.

- Привет, - удивленно проговорил я, окидывая его взглядом - и понимая, отчего он вдруг так увеличился ростом: Леня был на роликовых коньках.

- А я и не знал, что ты любитель велосипеда, - сказал Леня.

- А я - что ты роликов, - сказал я.

- Да я тоже не знал. Вот узнал.

- Недавно катаешься? - догадался я.

- Три дня. - Леня показал три пальца. - Как уволился. Утром встаю - чем заняться? Пошел в магазин. Купил, надел - и вот не слезаю.

- Подожди, подожди. - Главным в его словах было то, что он уволился, и столь краткое упоминание об этом событии никак не могло удовлетворить меня. - Как это уволился? Совсем? В никуда?

- Совсем. В никуда, - подтвердил Леня. - Вот на коньках катаюсь.

- Подожди, подожди, - снова осадил я его. Мы только что, можно сказать, те самые три дня назад, сдали с ним мой пражский ролик, облегченно переводили дух, обсуждали новый заказ. - Ты что же, так неожиданно?

Леня поднял бровь, покривил губы, поиграл в воздухе пальцами - будто бы эти движения придавали его словам особый смысл, который иначе был бы мной не понят.

- Заловили меня. Ну, стукнул кто-то. О наших с тобой левых делах. Фамусов твой в канализацию меня обещал спустить.

"Мой Фамусов" - это из Лениных уст звучало великолепно. Никогда прежде Леня не позволял себе называть его так, на мой манер. Всегда лишь по имени-отчеству и с подчеркнутой почтительностью. Уж чей-чей был Фамусов, так его.

- Прямо в канализацию? - ненужно переспросил я.

Мне подобного выражения от Фамусова слышать не довелось, но от Лени я знал о нем. Этот фамусовский эксклюзив означал то же, что "сделать фарш".

- Уже и начал, - ответил мне Леня. - Трудовую мою на глазах у меня в клочья разодрал. Двенадцать лет стажа коту под хвост.

- Ну, у меня трудовой вообще нет, - успокоил я Леню.

- У тебя нет и нет, а у меня же была, - с печалью произнес Леня.

Возможно, он был прав, но известие о его увольнении было печальным прежде всего для меня. Оно означало, что я лишился работодателя.

- И что, у тебя никакого места не присмотрено? - спросил я.

- Да-а, - протянул Леня. - Какое мне сейчас место. Фамусов твой мне везде дорогу перекроет. Покатаюсь вот еще - на Багамы поеду. Перекантуюсь годок. На год мне жировых отложений хватит. Я человек бережливый. Составишь мне компанию на Багамы?

Я похлопал по седлу своего семискоростного "Мэрлина":

- Нет, я уж вот на байке. Мы в отличие от вас люди небережливые.

- Брось, брось, - заприговаривал Леня. - Только на Багамы, чего там.

Учитывая Ленино неумение шутить, предложение его следовало рассматривать вполне всерьез.

- Дуй один, - сказал я. - Или найди себе спутницу.

- Спутница не проблема. - В голосе Лени снова прозвучала печаль. - За спутницу платить надо.

Леня был не просто бережлив, он был по-сатанински расчетлив. А будь другим, не смог бы так долго водить Фамусова за нос.

- Подожди немного, подкачаю камеру, - попросил я, наклоняясь и поднимая с асфальта насос.

- Симпатичный байк, - произнес Леня у меня над головой. - Новый, гляжу. Давно ездишь?

- Да нет, тоже недавно, - уклонился я от пространного ответа.

Я купил велосипед на другой день, как Тина с сыном уехали к ее родителям. И вот уже неделю укатывал себя на нем так, чтобы притащиться домой без сил и ничего не чувствовать, кроме немоты в мышцах. Леня Финько, оставшись без работы, купил ролики, я, оставшись один, - велосипед.

Камера затвердела, я скрутил насос с ниппеля, прикрепил его обратно к раме, и мы двинулись. Разговор наш вертелся все вокруг того же: Фамусов, Багамы, мой велосипед, его ролики, кто же все-таки стукнул. Так мы докатили по Главной аллее до Елагинского проспекта и здесь разъехались. И потому, что ему на роликах можно было только по асфальту, а мне хотелось свернуть в лес, и потому, что, кроме общего денежного интереса, нас ничего больше не связывало. Если по-настоящему, нам не о чем было говорить, не было интереса друг к другу. Хорошую бы я ему составил компанию, отправься мы вместе на Багамы.

Он загремел по Елагинскому проспекту направо, а я, стрекоча подшипниками, проехал по Главной аллее еще вперед и свернул налево - на дорожку, которая должна была привести меня к Красному пруду. Солнечная ячея все так же ловила на земле свою неведомую добычу. Листва продолжала свой нежный зеленый лепет над головой. Моя сегодняшняя велосипедная прогулка только начиналась.

Я катался на велосипеде еще дня четыре, но в одно утро, поднявшись, вместо того чтобы собираться на велосипедную прогулку, сел за компьютер готовить свое портфолио. Краеугольный камень цивилизации у меня в кармане сократился до размеров, которые грозили мне уже катастрофой. Прага, потом наш разъезд с Тиной, которая не востребовала с меня лишь моей души, а после еще покупка байка - все это оказалось для краеугольного камня истинным бедствием.

В большое рекламное агентство обращаться было бессмысленно. Там мне с ходу устроили бы проверку, где я снимал, с кем работал, позвонили бы в фамусовскую контору... Я решил пойти по небольшим агентствам.

Успех ждал меня в первом же, куда я позвонил. Приезжайте, подвозите портфолио, ответили мне.

И дальше тоже шел сплошной фарт. Я притащил на встречу для представления два пакета кассет, но такой кучи не потребовалось. Смотреть меня собрались генеральный, финансовый и арт-директор. И только я запустил первую кассету, выяснилось, каждый со мной знаком. В смысле с моими роликами. Все они видели мою работу по телевизору.

- Похоже, на ловца и зверь бежит? - проговорил генеральный, обращаясь к арт-директору, когда на экране зарябила пустая пленка. - Проблема Баранова, а?

- Может быть, - отозвался арт-директор, изучающе разглядывая меня.

Он был абсолютной противоположностью Лене Финько: никакой вкрадчивости, мягкости, наоборот: казалось, он весь одна сплошная, каменной твердости кость. И внешний вид у него был под стать тому впечатлению, что он производил в общении: костистое лицо, короткая стрижка, тонкие, словно костистые, губы.

Мы, все вчетвером, поговорили минут пять - где я арендую технику для съемки, на каких условиях, где и как проявляю пленку, оцифровываю, монтирую, - генеральный с финансовым переглянулись, и генеральный поднялся с кресла.

- Давай, заряжайтесь на Баранова, - сказал он арт-директору. - На ловца и зверь. Давайте, завязывайтесь с Геной, - кивая на арт-директора, пожал он мне руку. - И в темпе, с ходу - и полный вперед: заказчик бьет копытом.

Он вышел из комнаты, и финансовый директор поднялся тоже.

Мы остались с Геной, как, получается, звали арт-директора, вдвоем.

- Баранову тебе делать клип отдаем. Согласен? - вне всяких грамматических норм, так что, чтобы понять его, пришлось напрячься, проговорил Гена.

- Кто такой Баранов? - спросил я.

- Баранов есть Баранов, кто, - бросил Гена.

- Да, в принципе, почему нет, - сказал я.

Мне действительно было все равно, кому снимать клип. На Лайзу Минелли рассчитывать не приходилось.

- Значит, о'кей. Свожу тебя с ним, шьете сценарий, ну и так далее. Клип недорогой, на все производство тебе - двенадцать тысяч, твой гонорар - что сэкономишь.

Я невольно присвистнул про себя. Это были не условия - галеры. Но выбора у меня не было. Нужно было браться.

- Надо еще посмотреть, какие у него претензии, - попробовал я все же оказать сопротивление. - Может быть, у него претензий на сто тысяч.

- Двенадцать тысяч, цифра обсуждению не подлежит, - отрезал Гена.

Он был не арт-директор, а директор финансовый. Интересно, если в этом агентстве такой арт-директор, каким же должен быть ведающий финансами?

Кто такой Баранов, я вспомнил, когда дома поставил в магнитофон кассету с записью той песни, на которую нужно было снять клип. Это был певец, прославившийся года два назад хитом о суровых первопроходцах капитализма в России. Которым приходится, мчась на своих "Мерседесах", сносить с дороги зазевавшихся пешеходов, но они в этом не виноваты, потому что скорость у них высока, а цель еще далеко, и на такой бешеной скорости, кроме того, они и сами рискуют своими жизнями.

Правда, та песня, на которую требовалось снять клип, была все же терпима. Хотя, конечно, пел он так, что хотелось выть, а не подпевать ему.

Мысли о том, чтобы отказаться от клипа, когда я понял, кто это, у меня не возникло. Я уже давно не снимал музыкальных клипов. А Баранов или кто другой - какая разница. Единственно что, только я определил, кто это, он у меня тотчас стал называться Бараном. Я обдумывал сценарий, набрасывал на бумаге его схему, записывал возможные гэги, и в голове у меня, хоть ты тресни, звучало: Баран, Баран, Баран...

Через три дня состоялось наше знакомство. Он пришел не один, с ним были еще двое, которых он представил мне одного как своего директора, а второго как друга. Директор был худой парень с какими-то измученными глазами, будто его терзало что-то вроде постоянной кишечной боли; друг же являл собой тип "быка": квадратные плечи, квадратная коротко стриженная голова, квадратная челюсть, беспрестанно, словно шатун, плюща жевательную резинку, описывающая полукруговые движения. Баран был похож на "друга". И своей квадратной массивностью, и стриженой головой, только без жевательной резинки во рту и весь порыхлее, попухлее, даже с бурдючком живота под просторной майкой, в которую был одет.

Мы встретились все в той же комнате, где руководство агентства смотрело мои клипы. Из них всех был только арт-директор, и со своей бьющей в глаза костистостью и короткой стрижкой он казался человеком Барана, тогда как худой директор с измученными глазами - случайным недоразумением в этой компании.

- Что, Саша, - сказал Баран, когда мы расселись, - с работой я твоей ознакомился, парень ты способный. Тем более, как меня известили, ты так и рвешься. Рвешься, да?

Разумеется, у меня не было сомнений, что прежде, чем нам встретиться, ему показали мои клипы. Деньги доставал из своего кармана Баран, и решать окончательно, буду я делать клип или нет, предстояло ему. Но все же покровительственность тона, с какой он приступил к нашему разговору, заставила меня всего встопорщиться.

- Я согласен, - коротко отозвался я.

- Он согласен! - вперился в меня взглядом "друг". - Да счастлив должен быть! Сам Баран тебе дает делать!

Они и между собой звали его Бараном! Оставившее меня было чувство юмора вмиг вернулось ко мне, я сумел удержаться от смеха, только напрягши всю волю.

- "Согласен" и "счастлив" - с одной буквы, - выдал я. - Как великий пролетарский поэт Маяковский говорил? "Мы говорим Ленин - подразумеваем партия. Мы говорим партия - подразумеваем Ленин". А даже не на одну букву.

Это было полным бредом, но и "другу", и самому Барану понравилось. Друг удовлетворенно пошевелил ноздрями, а Баран хлопнул себя по ляжкам:

- Вот такой клип мы и должны выдать: чтоб стебалово из него так и лезло! Чтоб с патетикой, но чтоб стебалово.

Гена, сидевший до того с закрытым ртом, напомнил о том, что он арт-директор и сидит здесь не для мебели:

- Патетика и стебалово - соединение убийственное.

- А мне и надо, чтоб было убийственно, - сказал Баран.

- Но если постараться, то соединить можно, - словно к этому он и вел, завершил свое замечание Гена.

Я отмолчался. На опыте прежних клипов я знал, что, когда начинаются реальные съемки, потом монтаж, все эти предварительные разговоры обесцениваются в прах и ничего не стоят. Задумывалось одно - выходит другое, и никто уже не помнит, что там задумывалось.

Тем не менее на утряску сценария ушло больше месяца. Лето катилось в жарком блистании солнечной упряжки, направляемой твердой рукой Гелиоса, велосипед мой бездельно стоял в коридоре, заваливаясь вещами и мягчея шинами. Вариант, утвержденный сегодня, оказывался негоден назавтра, мозги у меня кипели, и Гена все время был на стороне Барана, не поддерживая меня ни в чем.

- Не убийственно, - говорил Баран, отвергая результат моих очередных ночных бдений, уже, надо полагать, и забыв, откуда он вынес это определение.

- Подтверждаю, - неизменно исходило из костистого Гениного рта.

Оказались испорчены даже съемки - наверное, самая нервная, но точно и самая праздничная часть работы.

Постройка декораций, подбор реквизита, отбор актеров, переговоры об аренде техники, переговоры с визажистами, звуковиками, рабочими, переговоры об аренде павильона - всё позади, все и вся на месте, и осветители, потребовав в последний момент от тебя неизменной доплаты, выставили наконец освещение как должно. Пленка после проявки окажется в таком зерне - хоть рыдай, оцифровка даст такое искажение цвета - рыдай еще пуще, но все это будет потом, а пока - океан света, твой крик "Мотор!", стрекот камеры, и тридцать человек, слившись дыханием, работают на то, чтобы этот стрекот оказался удачен.

Так, как праздника, я и ждал съемок. Но когда я увидел, кого Баран притащил на съемку... Разумеется, тут были и измученный кишечными болями унылый директор, и квадратный "друг", но если бы только они! А и еще целый десяток таких же "друзей", окруживших съемочную площадку по периметру, как конвойным кольцом, и среди них был один, которому Баран выказывал не просто особое почтение, но даже и угодничал перед ним - высокий, основательно за центнер весом, эдакий племенной бугай, только без кольца в носу и на задних ногах. Я его узнал - лишь увидел. Это был тот, что тогда на кладбище ударил меня в глаза. Разве что тогда он был в длинном кашемировом пальто и длинном белом кашне, а сейчас, в естественном согласии со стоящим на дворе временем года, - в блистающем свежестью белом летнем костюме, уже одним своим видом кричавшем о цене в несколько тысяч баксов. Дорогущие коричневые сандалии, впрочем, были надеты на босу ногу, в отверстие впереди торчали пальцы со съеденными грибком ногтями.

Он меня, разумеется, не узнал. За годы, что прошли с нашей встречи на кладбище, он явно пересел с "Волги" на "Мерседес" и уже, надо думать, не ездил на разборки сам. Он был в силе, он чувствовал себя хозяином жизни, ее господином.

И потом, все время съемок, он постоянно о чем-то спрашивал Барана, громко переговаривался с другими "быками", громко хохотал, а когда подошла пора постельной сцены, жутко возбудился, залез, разглядывая снимавшуюся модель, чуть не в кадр, и кажется, от возбуждения в его белых штанах топырилось.

Проявка, оцифровка - все прошло нормально. Смотреть отснятый материал Баран снова заявился с целой компанией друзей, но того бугая, из-за которого я едва не ослеп, не было.

Просмотр отмонтированного мной готового клипа был назначен на семнадцатое августа. Клип был готов у меня еще пятнадцатого, до просмотра я хотел прокрутить его Гене, но Гена отказался. Давай уж сразу с заказчиком, сказал он.

Семнадцатое августа 1998 года запомнилось всем как день дефолта, но лично мне - прежде всего просмотром клипа, снятого мной для Барана.

В комнате, где мы сидели в первый раз и где, чуть позднее, произошло наше знакомство с Бараном, снова собралось все руководство агентства, а Баран пришел без дружеского шлейфа, только все тот же квадратный "друг", что был в самом начале, и, конечно же, неизменно удрученный состоянием своего кишечника директор.

Не могу сказать, что я был совершенно спокоен. Сдача ролика - это всегда стресс, и адреналин хлещет в кровь, наверное, литрами. Но все же я был относительно спокоен, можно сказать так. Клип вышел не гениальным - и странно было бы выйти ему таким при том, что я был связан по рукам по ногам и снимал не то, что хотел, - однако же мне удалось исхитриться при монтаже и сделать его, как это говорится, смотрибельным. Что, я знал, в нем неудачно это пара склеек и один эпизод с поющим Бараном на фоне взрывающихся автомобилей - денег на его съемку не было, пришлось прибегнуть к наложению, и наложение вышло слишком бросающимся в глаза. И еще, было мне понятно, возникнут сложности с постельной сценой. Она была слишком откровенной. С этой сценой ни один канал, кроме как в ночной эфир, клипа не взял бы. Что, разумеется, Барана не устраивало. Но он очень хотел эту сцену. Он орал, что без нее клип ему на хрен не нужен. Я пробовал объяснять - Гена, который не хуже меня понимал, какая судьба ждет клип со сценой такой откровенности, ни разу по ее поводу не высказался, а когда я обращался к нему за поддержкой, ответом мне оказывалось молчание столь упорной твердости, словно и молчание у него было из кости.

Но теперь проблему с постельной сценой предстояло решать. Агентство согласно договору обеспечивало Барану не только съемку клипа, но и размещение на телевидении, и останься эта сцена, ни о каком нормальном размещении нечего было и думать.

Бывает молчание, которое называется гробовым. При всей моей нелюбви к подобным эпитетам я вынужден воспользоваться им. Только им и можно передать молчание, что разразилось, когда экран, отбушевавшись клипом, разлил по себе глубокий небесный ультрамарин.

Я знал это молчание, оно мне не было внове. И я ждал, когда ему придет совершенно неизбежный конец, без особого замирания сердца. Хотя и не без того.

Кто оказался слабым звеном - это Баран.

- А? Что? Как, а? - произнес он, обводя всех по очереди взглядом - от своего "друга" до финансового директора.

Я впервые услышал в его голосе нотки неуверенности. А пожалуй, в нем была и искательность.

Генеральный директор, проскрипев крутящимся креслом, повернулся ко мне.

- С болтов слетел? - с яростью проговорил он. - На порно потянуло? Куда с таким клипом, в подпольных клубах показывать?

Он, несомненно, имел в виду постельную сцену. Но получалось, раз обращался ко мне, и отвечать должен был я. В обоих смыслах: отвечать на заданный вопрос и отвечать за сцену.

- Да, - сказал я, - мне это тоже не нравится.

- А какого хрена тогда снимал?!

- Желание заказчика.

- При чем здесь желание? Заказчик не обязан знать наши проблемы! А ты что, не знал, что снимаешь? Ты заказчику объяснить должен был! Заказчик что, не понял бы?!

- А что такое-то? - спросил Баран. В голосе его звучала все та же искательная неуверенность.

Сейчас самое время было вступить в разговор Гене. Но он молчал. Сидел, сжав свои костистые губы, костисто вперив взгляд в пространство перед собой, - будто разговор, что происходил, его не касался.

Ничего другого, как взяться за объяснение самому, мне не оставалось.

- Я вам говорил, Алексей, - сказал я, обращаясь к Барану по имени, чего обычно избегал, иначе, как Баран, он во мне не звучал, - я вам говорил, что с такой постельной сценой клип могут взять только в ночные эфиры. А на дневное время, тем более, в прайм-тайм - исключено.

- Как это исключено? - В голосе у Барана появилась сила. - С какой стати? Что такое?! - Эти последние слова он адресовал уже генеральному директору.

Генеральный пожал плечами. Теперь, когда настал его черед отвечать Барану, та ярость, с которой он упражнялся на мне, странным образом исчезла, словно ее и не было.

- Да, к сожалению, - сказал он. - Все так. - Он как бы оправдывался перед Бараном, просил прощения. - Не знаю, почему режиссер не сумел объяснить вам все это дело. Должен был.

Я внутренне взвился. Я должен был! А Гена? На что тогда у них арт-директор?

Толку, однако, если б я взвился не только внутренне, не было бы никакого.

- В принципе, - сказал я, - можно убрать всю сцену. Материал в исходниках есть, вполне можно использовать на замену.

Я еще договаривал - раздался рев. Это был Баран.

- Что?! - ревел он иерихонской трубой. - Убрать? Ты, падла, думаешь, что несешь? Я тебе плачу, падла! На хрен мне клип без нее! Я плачу, чтоб убийственно было!

Снести от него "падла" стоило труда, но потом мне придется наслушаться от него и не такого.

- Волки должны быть сыты, а овцы целы, - раздался голос Гены. Что лично на меня произвело куда большее впечатление, чем оскорбление Барана. Раскрывший рот Гена - это было все равно, как если бы заговорил сфинкс.

- Да, вот давай! - вскинул руки генеральный директор, призывая всех обратиться вниманием к Гене. - У нашего арт-директора, - повернулся он к Барану, - глаз - алмаз, он скажет - как бритвой, но чтоб отрезать лишнее никогда!

- Ну? - сурово понукнул Гену Баран.

Оживший сфинкс изверг из себя целый словесный фонтан:

- Немного смягчаем сцену. Чуть-чуть. Подрезаем уголки. Здесь секунду, здесь две. По самой малости. И разбиваем ее на две части. Что, кстати, будет для нее только лучше. Ей это даже требуется. - Гена сфокусировал взгляд на мне и ткнул в меня пальцем: - Ты, между прочим, и сам это должен был сделать. Без того.

Моего ответа, со всей очевидностью, не требовалось.

- Это какие такие уголки? Какие секунду-две? - все так же сурово вопросил Баран. Но вопрос его свидетельствовал, что крючок заглочен и рыбу можно тянуть.

- Давайте смотреть. Прямо сейчас и наметим. - Гена глянул на меня своим костистым взглядом и протянул руку, требуя отдать пульт. Взял его, направил на телевизор, приготовясь запустить пленку. - Скажем, вот то место, где ее рука ползет по бедру и она пальцами все ближе, ближе... Вот там чуть-чуть раньше оборвать.

Обсуждение закончилось тем, что мне было предложено "смягчить" постельную сцену - с конкретной раскладкой что и как сделать, в том числе, разделив ее на два куска, - и еще, чего, в общем, я и ожидал, раздробить на части эпизод со взрывающимися автомобилями, чтобы наложение поменьше бросалось в глаза, и привести в удовлетворительное состояние те две склейки, что не удовлетворяли и меня самого. Насколько мой клип удался - об этом никто даже не заикнулся.

Позднее, когда вся история с клипом Барана будет закончена, я пойму, что это обсуждение было заранее срежиссированным, хорошо поставленным спектаклем. И я в качестве его участника оказался такой же рыбой, заглотившей свой крючок, как и Баран. Точнее, я заглотил свой крючок еще раньше - когда взялся за клип. Постановщики спектакля пригласили меня не просто в качестве режиссера, а еще и мальчика для битья. Я должен был оттягивать на себя гнев Барана. Им очень хотелось его денег, они не желали пропустить их мимо кармана, но опасались, что это и случится, работай они с ним в открытую. И они решили втемную. Подставляя меня. Надо полагать, они собирались довести эту постельную сцену до нужной кондиции, понемногу обстругивая ее - дожимая Барана, а передаточным механизмом этого усилия должен был служить режиссер - мальчик для битья: все из раза в раз делающий не так, все портящий, во всем виноватый.

Возможно, у них уже был успешный опыт работы втемную - так умело они ловили на крючок и потом водили на глубине, изматывая и отнимая силы. Но тут они дали маху. Они ошиблись в оценке Барана. В том, как он поведет себя.

Что говорить, и я не ожидал того, что он выкинет.

Баран отправился со мной на монтаж. Когда его страдающий кишечными болями директор позвонил и сообщил мне о желании шефа, я, естественно, с ходу отказал в этом. Монтаж - слишком интимное дело, чтобы делить его с кем-то, с кем будешь чувствовать себя так, будто выскочил голым на людную улицу.

- Вы не понимаете, что говорите. - Директор Барана проявил неожиданную настойчивость в отстаивании желания шефа. - Вас не просят. Вас ставят в известность. Заказывайте пропуск. Два пропуска. Второй для меня.

"Пошел к черту", - хотелось послать мне его, но я не позволил себе этого. Не исключаю, потому что не мог позволить.

- Это невозможно, - повторил я еще раз - и отсоединился.

Через полчаса после разговора в дверь позвонили. Когда раздается звонок в дверь, хотя вы никого и не ждете, вы тем не менее идете и открываете.

Я так и сделал.

На пороге стояли директор, с которым мы только что говорили по телефону, и тот квадратный "друг", во рту которого, похоже, навечно поселилась жевательная резинка.

Спустя несколько мгновений все мы были уже в квартире, входная дверь закрыта, и "друг", ворочая челюстью и любовно поглядывая на свой квадратный кулак, который он ласкал ладонью другой руки, говорил мне:

- Ну, ты что нервируешь людей? Тебе кто платит, ты забыл? Тебе напомнить надо? Ты этого хочешь?

Я еще только начинал догадываться, в какую историю влип. Но драться из-за того, чтобы Баран, кровь из носу, не присутствовал на монтаже, - я не был готов к такому подвигу.

Я решил: что ж, пусть. Посидит ночь, посидит другую. Десять часов, не отрывая глаз от экрана. И все один и тот же эпизод по тридцать раз. Час одна склейка, еще час - ни одной. Да на третью ночь его насильно ни на какой монтаж не затянешь.

- Хорошо, - сказал я. - Договорились.

Клип поплыл и стал разваливаться, только я его тронул. Пошел несинхрон изображения и звука, части расчлененных эпизодов отказывались занимать свои новые места, две склейки, что требовалось переделать, разом превратились в двадцать две, если не в тридцать три. Я это, правда, все предвидел и заранее настроился на долгую тягомотную работу. Но Баран, сидя рядом со мной перед монитором, занервничал. Ты что, на хрен, все развалил, разъехалось же, блин, все, то и дело слышал я от него.

Впрочем, в первую ночь Баран вел себя, можно сказать, терпимо. Его снесло с винтов во вторую.

- Куда к херам! - вдруг закричал он - так что дремавшие поодаль на стульях видеоинженеры враз встрепенулись. - Ты что, так и будешь тут колупаться?! Демонстрируешь мне, как пашешь? В гробу я видал! Будешь сейчас клеить, как я скажу!

- Долго думал? - парировал я.

Вот когда на меня обрушилась та лавина, в которой "падла" было если и не самым нежным, то одним из достаточно мягких выражений. Час, не меньше, я барахтался в этой лавине, пытаясь объяснить Барану, почему нельзя монтировать, как ему хочется. Однако объяснить ему что-то - это было не в моей воле. И я сдался. Что ж, снова решил я, пусть будет по его. Принять клип с его монтажом агентство просто-напросто не могло. Деньги платил Баран, но за качество клипа отвечало агентство. Чем-чем, а своей профессиональной репутацией они рисковать бы не стали.

Чтобы отмонтировать клип, как это представлял себе Баран, нам хватило всего двух часов. К рассвету, когда обычно работа была в самом разгаре, мы уже поднялись со своих мест. Баран имел самый довольный, победительный вид. Чувство победительности рождало в нем, должно быть, известную благость, и, когда мы вошли в лифт - он, я, его заморенный директор, - оказались на десяток секунд притиснутыми друг к другу, Баран хлопнул меня по плечу и потрепал по нему:

- Что, Саша? Видал? Учить вас и учить! А то вы все гениев из себя корчите.

Я промолчал. Я-то знал, что нас ждет впереди, когда мы покажем этот вариант клипа в агентстве.

Я знал, что нас ждет впереди в агентстве, и я уже не начинал догадываться, во что влип, теперь я уже понимал. Но все же я не мог себе и представить, во что действительно влип и что ждет меня впереди.

Однако не представляли себе всех последствий и в агентстве, когда разносили представленный вариант в пух и прах. Если б им было известно, кто реально монтировал клип, ничего бы то не изменило. Разве что они были бы сдержанней в выражениях.

Вместо того чтобы уйти в сторону, предоставив мне возможность спокойно доделывать клип без его непосредственных указаний, Баран объявил, что посылает агентство на все три, стоящие торчком, и еще туда, куда эти три, стоящие торчком, вставляются. В завершение своего заявления он потребовал обратно все деньги.

- И без понтов! Выложили - и разбежались! А будете понты гнать потребую еще за моральный ущерб, - подвел он черту под своими требованиями.

- Подождите, Алексей, что вы, давайте остыньте. - Генеральный метнулся глазами на финансового, на арт-директора, и я отчетливо прочитал в его взгляде испуг. - Если вас не устраивает режиссер - это вопрос решаемый.

- Я сказал! - проревел Баран иерихонской трубой. - В гробу я вас всех, вместе с режиссером!

На этих его словах солнце, весь нынешний день бродившее за облаками, прорвалось сквозь их ватный щит победным снопом света, наполнив серый, мрачный до того воздух комнаты, где мы сидели, яростным праздничным ликованием. Казалось, природа напомнила в этот миг нам всем о неких высших и вечных истинах, которые единственно и сущностны в жизни; но никто в комнате не услышал ее голоса.

- Это невозможно, деньги уже потрачены, уже ничего не осталось, говорил финансовый директор.

- Я сказал! - ревел Баран.

- Я понимаю, Алексей, дело все же лишь в режиссере... - говорил генеральный.

- Я сказал! - ревел Баран.

В агентстве настолько не были готовы к решению Барана отказаться от клипа, что у них не оказалось никаких домашних заготовок, чтобы вести такой разговор.

Он дал им сутки на то, чтобы вернуть деньги.

- Иначе придется пожалеть, - неожиданно раскрыл рот его директор, беззвучно просидевший все время, когда они поднялись уходить, и я обратил внимание, что звуки его тихого, словно бы изможденного голоса заставили всех троих - и костистого Гену, и генерального, и финансового директора - чуть ли не вздрогнуть.

Агентство сочло за лучшее вернуть деньги Барану. Так я узнал, сколько они взяли себе, дав мне на производство двенадцать тысяч. Почти две трети: восемнадцать. Но главное было не в этом; они сумели каким-то образом договориться с Бараном так, что отдали ему лишь эти восемнадцать, а двенадцать должен был вернуть я. Я их получил, они прошли через мои руки вот мне и возвращать. Но если восемнадцать тысяч агентства были его чистой прибылью и, должно быть, в целости-сохранности лежали в сейфе, от моих-то двенадцати остались рожки да ножки. Я-то все раздал, раскидал - где по штуке, где по сотне, - в осадок у меня выпала какая-то несчастная тысяча: мой гонорар да еще то, что я должен был заплатить видеоинженерам за незавершенный монтаж.

- Нас это не интересует, - своим тихим изможденным голосом сказал мне в трубке директор Барана, прервав мои объяснения. - Нет клипа - должны быть деньги.

Когда мы говорили с ним по телефону в прошлый раз, он еще обращался ко мне на "вы".

- Да откуда вы знаете, что я их брал! - воскликнул я, прибегнув в отчаянии к детсадовскому приему самозащиты. - Может, я и не брал!

- У нас твоя расписка агентству в их получении, - спокойно ответил директор.

Так наш разговор и шел все по одному и тому же кругу: я убеждал его в несправедливости требований Барана, он непреклонно стоял на своем: отдавать мне.

В какой-то момент я сорвался: бешенство, душившее меня, оказалось больше той меры, что я мог выдержать. Я прервал разговор с директором.

После чего владевшее мною чувство пронесло меня галопом по всей квартире из конца в конец и вышвырнуло на стоявший с распахнутой дверью балкон, где я, ухватившись за железные перила и что есть силы сотрясши их, наконец совладал с собой. Двенадцать тысяч! Слишком непомерной получалась плата за мою дурость. А это уж точно была дурость - браться за клип Барана.

Я простоял на балконе минут пять, потом зашел внутрь и закрыл балконную дверь. Быстро обошел всю квартиру, запер все окна, освободил стоявший в прихожей велосипед от заваливших его за лето вещей и, не накачивая спустивших камер, выкатил с ним на лестничную площадку. В прошлый раз директору Барана с "другом" понадобилось полчаса, чтобы добраться до меня, следовало оставить дом и уехать подальше до истечения этого срока.

Было около пяти вечера, когда я уехал, вернулся я уже совсем в темноте. На улице посвежело, второпях, уходя из дома, я забыл захватить какую-нибудь куртку для вечера, меня потрясывало от холода, и я мечтал как можно скорее оказаться у себя в квартире. Но все же я поднялся на лифте этажом выше и посмотрел сверху, не обретается ли кто-нибудь на лестничной площадке моего этажа. Она была пустынна.

Я спустился с велосипедом на свой этаж, подкатил к квартире, достал из кармана ключи и открыл дверь. Темнота была - как слепота, и первым делом, вкатив велосипед, я включил свет. Захлопнул дверь, стал устраивать велосипед на его обычном месте, и тут мне показалось, что в квартире что-то не так. Что не так, я не успел осознать: со всех сторон прихожей, с кухни, из комнат, материализовавшись из стоявшего там мрака, появились квадратные человеческие фигуры. Если у кого никогда не вставали от ужаса волосы и он не верит, что такое бывает, хотел бы его заверить: бывает.

- Что, сучара, - сказала одна из фигур, и я наконец опознал ее: это был "друг". - Думал, на велосипеде, как на крыльях? А мы, видишь, терпеливые, мы дождались.

Они не могли попасть в квартиру, просто толкнув незакрытую дверь. Я точно помнил, что запирал ее. Они подобрали ключи. Или поорудовали отмычкой.

Я дернулся к двери - рвануть ее, выскочить наружу, - но поздно: шесть рук единым движением схватили меня и, словно куклу, повлекли в большую комнату, где тотчас зажегся свет, и навстречу мне из ее глубины выдвинулся директор Барана.

- Давай по-хорошему договариваться, - своим тихим, заморенным голосом произнес он. - Пока на тебя счетчик не включили.

Что такое счетчик, проживши в Москве полные шесть лет, я, естественно, знал. Но все же я не смог отказать себе в удовольствии и не спросить:

- А что это такое, счетчик?

- Да нет, если по-хорошему, то никакого счетчика. - Директор говорил, и казалось, каждое слово доставляет ему страдание; его бы воля - он не раскрывал рта. - Алеха не зверь, зачем он тебя просто так на счетчик. Он свое получить хочет. Отдай его - и гуляй.

Я уже пришел в себя, волосы мои успокоились, и от идиотизма положения, в котором оказался, меня разбирал смех. У меня было ощущение - это не со мной, это с кем-то другим и я, стоящий здесь один против четверых, - это не я.

- Нет же денег, - чувствуя, как гримаса неудержимого смеха лепит из моего лица маску сатира, выговорил я. - Откуда? Все потрачено!

Удар сзади по почкам был такой - смех встал у меня в горле воздушной пробкой.

- С тобой не шутят, - услышал я голос директора, когда отдышался. - Два дня тебе - и чтоб деньги были.

- Пош-шел ты! - вырвалось у меня.

Не знаю, дал ли он какой-то знак, скорее всего, да, потому что "друг" и двое других тут же принялись за меня - словно я был боксерской грушей и они отрабатывали на этой груше удар.

Я пытался ответить, но тщетно: я только бессмысленно тыкал руками в воздух. Это была не драка, как у нас с Бочаргиным, это было избиение. И у меня не имелось ни единого шанса выйти из этого побоища хотя бы с самым мало-мальским достоинством. Против троих, когда ты один, сделать ничего невозможно. Если только ты не супермен из голливудского боевика.

В темноте, что была разлита вокруг, словно в комнате потушили свет, меня рывком подняли на ноги и с размаху бросили в кресло. От толчка, когда приземлялся, все во мне сотряслось, как от удара, и я невольно простонал. Некоторое время спустя на лицо мне легло что-то холодное и мокрое.

- Утрись, - услышал я голос, донесшийся до меня, словно из другого мира.

Я дотянулся до лица рукой - это, судя по всему, было махровое полотенце из ванной, которое намочили водой.

Я прекратил промакивать лицо полотенцем, и полотенце у меня тотчас отняли.

Директор со своими измученными кишечной болезнью глазами стоял передо мной и держал в руках что-то, похожее на веер. Я присмотрелся - это были доллары.

- Нехорошо, - сказал директор. - Денег-то куры не клюют. Тысяча есть. Еще одиннадцать за тобой. Лишнего не надо.

Они тут не теряли времени даром. Они нашли мои деньги. А значит, и паспорта - и внутренний, и международный - тоже были у них: и деньги, и документы - все лежало в столе вместе.

Паспорта директор и не замедлил мне продемонстрировать.

- Возьмем с собой, - потряс он передо мной их книжицами. Листанул общегражданский паспорт, открыл страницу с пропиской в Клинцах и зачитал адрес вслух. - Наверное, там папа с мамой, да? Бабушка с дедушкой? Два дня, Саша. А нет... Это ребята не вышибали из тебя. Вышибать они вот тогда будут.

Я ему не ответил. Я сейчас хотел только одного: чтобы они поскорее убрались.

Ночью, отлежавшись в горячей ванне, я сидел составлял список своих должников. Следовало собирать эти одиннадцать тысяч и отдавать - другого выхода я не видел. Уходить в бега, прятаться, меняя квартиры, - это был не вариант. Куда я мог удрать из Москвы? Я не мог обойтись без ее кормящей груди, как Ромул с Ремом без сосцов волчицы. Да и что бы я делал без паспортов? Поехать в Клинцы, заявить там о пропаже и просить новый паспорт тоже исключалось. Они знали адрес родителей, и пойти этим путем - значило подставить вместо себя отца с матерью, сестру с мужем. Думалось и о том, чтобы пойти в милицию, довериться им - и будь что будет, но воспоминания о той парочке, что посещала меня после убийства Стаса, было достаточно, чтобы мысль о милиции увяла, не распустившись.

Согласно составленному списку получалось, что мне должны семь с половиной тысяч. Должен был Николай - без малого тысячу, должен был Леня Финько - полный косяк, и остался должен Юра Садок - больше, чем полторы; я уже плюнул на эти деньги, но теперь было не до гордости. И должны были по мелочи, по двести, триста, четыреста, Ульян с Ниной, Боря Сорока, бас-гитарист Вадик, притащивший ко мне тогда того длинноволосо-плешивого из компании Бочаргина, - общим числом за десять человек. Собрать эти семь с половиной тысяч, заложить аппаратуру, телевизор да еще немного у кого-то подзанять - выходило, что одиннадцать тысяч у меня набиралось.

Начавшийся день не оставил от моих выкладок камня на камне.

Юра, услышав в телефоне мой голос, показалось мне, вздрогнул. Словно ему позвонило привидение из преисподней.

- Ничего я тебе не должен, - сказал он.

Это было так неожиданно, что я даже не взбесился, я удивился - всего лишь.

- Ты мне должен полторы тысячи с лишним! - воскликнул я. - Это не сто и не двести, не выдумывай, ты не мог забыть.

- И забывать нечего. Не должен, - отрезал Юра.

Леня Финько, о долге которого я напрочь забыл и вспомнил только нынче ночью, отказываться от того не стал, но вернуть его мне отказался.

- Ты что же, не видишь, что происходит? - убито проговорил он. - Дефолт в стране! Рубль летит вниз, уже в четыре раза подешевел, и еще будет.

- И что? - не понял я.

- Что-что! Банк "Столичный", слыхал о таком? Заморозил вклады, а у меня все деньги там! Мне сейчас батон хлеба купить не на что!

Поверить в то, что при Лениной осмотрительности он сидит без копейки в кармане, было невозможно.

- Леня, - попробовал я надавить на него, - ты мне эти деньги давно должен был отдать. Сам, без моих напоминаний.

- А чего ж ты не требовал? - вопросил Леня.

В возврате долга мне отказал даже Николай. Вернее, он отказал во всей сумме, сказав, что может вернуть сейчас двести, двести ему - тоже в напряг, но он постарается.

- Ты же не предупредил... неожиданно, - пробормотал он. - Где я возьму... - И спросил: - Что, каток накатил?

- Накатил, Николай, - я всегда называл его полным именем.

Он помолчал. И я молчал тоже.

- Саня, ну прости мерзавца, - возобновил он свое бормотание. - Я помню, я тебе обещал, как будет нужно, перезанять, под проценты...

- Ну так что?! - перебил я Николая. - Под любые проценты, под любые! Тыщу, две, три, десять! А я отдам, ты меня знаешь!

- Да ну ты что, ты не понимаешь, что говоришь. - В голосе Николая не было и следа его сдержанной ироничности, той насмешливой отстраненности от жизненной суеты, что так привлекала меня в нем. Казалось, каток накатил на него, не на меня, и он уже был не ковриком под ноги, а половой тряпкой. Где мне занять, у кого? Сейчас же дефолт, вообще никто никому копейки в долг не дает.

Вот когда впервые за последние сутки меня продрало ознобом настоящего страха. Уж если оставил меня наедине с этими зверьми Николай... Стас, истлевающий в могиле на кладбище под Саратовом, дотянулся до меня своей мертвой рукой и, взяв в нее мою, позвал к себе.

Из всех моих должников деньги мне вернули лишь четверо - из тех, кто был должен по мелочевке.

У Бори Сороки я надеялся к его долгу получить и взаймы. Но Николай был прав, говоря, что никто никому: Боря мне отказал:

- Пардон! Никаких возможностей! Такой с этим дефолтом обвал в рекламных делах - нельзя было себе и представить. Может быть, вообще придется ликвидироваться.

В отчаянии, прямо из Бориного офиса я позвонил Ире. У нее, я понимал, особых денег занять не удастся, но она могла попросить у отца.

Ира не только отказалась говорить с отцом, она отказалась одолжить мне хотя бы сотню-другую. Зато неожиданно я получил от нее номер отцовского мобильного телефона.

- Позвони, попытай у него удачи сам, - напутствовала она меня.

Зачем она это сделала, мне стало ясно через минуту, когда мобильный Фамусова ответил и я представился. Ей все же хотелось устроить мне какую-нибудь подлянку, и случай представился.

Фамусов, услышав мой голос, казалось, задохнулся. Но он был обкатанным валуном и не прервал меня, пока я излагал свою просьбу, ни словом. Но уж потом я получил от него истинно так, как если бы столкнулся с сорвавшимся с кручи горным камнем. Мерзавец, подонок, стервец, выдавал мне Фамусов. Грабил меня, подлюга, вместе с Ленькой! Да пусть тебя уделают в кашу, на фарш пустят - я только рад буду!

К Ульяну с Ниной я поехал к самым последним.

Нинины глаза, когда она увидела меня, другая бы пора, немало меня повеселили: они впрямь стали квадратными.

- Боже! - проговорила Нина.

Лека, неторопливо выплывшая из своей комнаты, остановилась у стенки поодаль, глядя на меня то ли с ужасом, то ли отвращением. Она была сейчас в том возрасте, когда в птенце уже вовсю проглядывает взрослая птица, но еще не оперилась, и это сочетание птенца и птицы и нелепо, и забавно, и трогательно.

Я показал ей "нос", приставив руки одна к другой растопыренными пальцами и пошевелив пальцами в воздухе, она молча передернула плечом и медленно уплыла обратно в свою комнату.

Ульян, оглядев мою расцветшую синяками физиономию с заклеенной бактерицидным пластырем губой, только похмыкал.

- Пойдем, попьем чаю, - позвал он, кивая в сторону кухни.

Ульян, единственный из всех, к своему долгу присовокупил еще столько же. О чем я его не просил. Он это сделал по собственной воле.

- Извини, больше не удалось занять, - виновато сказал он, отдавая мне деньги.

Минут через сорок, сытно поужинав начавшей забываться домашней едой, я вновь был на улице. Идти к метро ехать домой было ближе в левую арку - на старый Арбат, но ноги, как это однажды уже случалось, понесли меня в правую арку, и задами бывшего родильного дома Грауэрмана я вышел на Новый Арбат.

Было уже совсем темно, ночь, и проспект плавился в своем разноцветном неоновом море, бил им в глаза - недоступный, враждебный, родной, любимый. Я стоял на краю тротуара, смотрел в перспективу залитого огнями просторного ущелья и вдруг обнаружил, что чувство, с каким смотрю, - это чувство прощания. День закончился - я насобирал тысячу долларов с небольшим. Тем, чтобы заложить технику, я даже не занимался. А мог не заниматься этим и завтра: сумма, что у меня сложилась бы к завтрашнему вечеру, не составила бы и половины того, что требовалось.

Не помню, как случилось, что я оказался около магазина Ловца. Я стоял, невидяще уставясь на светящийся аквариум витрины, и думал, что если бы не ночь, он мог быть на месте, и если бы он был на месте, я бы попросил его о помощи. Ведь есть у него какая-то "крыша", вдруг он сможет прикрыть меня ею. Чтобы попросить недостающие десять тысяч - мне даже не приходило в голову.

Узкая стеклянная створка двери ловцовского магазина неожиданно растворилась, и на крыльцо изнутри выступил охранник.

- Сергей Михайлович приглашает вас подняться к нему. Если у вас есть время, - выученно произнес он - то, что ему было приказано.

Ветерок мистического чувства овеял меня.

- Он здесь? - спросил я, словно из слов охранника это не явствовало. Откуда ему известно, что я тут?

Охранник указал глазами куда-то наверх, и я понял, что уж в этой-то части - никакой мистики: я был замечен в камеру наружного наблюдения.

Ловец ждал меня у стойки ресепшена, облокотившись о нее и забросив ногу на ногу, в позе нетерпения и усталой расслабленности.

- Что это вас занесло в наши края в такой час? - спросил он, пожимая мне руку и увлекая мимо пружинного стада слонов и гиппопотамов к себе в кабинет.

Я отдал должное его такту: красоты моей физиономии он словно бы не заметил.

- А вы что здесь в такой час? - спросил, в свою очередь, я.

- Частный бизнес. Свое дело. Потребуется, и ночь не уйдешь.

- Что-то не в порядке? - Я старался придать голосу заинтересованность.

- Нет, все в порядке. - Ловец словно бы встал перед своим бизнесом и загородил собой туда вход. - Рад вас видеть. Так что вас сюда занесло?

Он был несколько церемонен, как обычно, он выказывал самое дружеское расположение и держал дистанцию одновременно, а я мысленно уже насадил его на крючок своего шкурнического интереса, и мной владела только одна мысль: как исхитриться и выложить ему свою просьбу.

Но мне не пришлось исхитряться. Мы зашли в его кабинет, уселись в кресла, он подал рюмки, "Хеннесси", налил и, тут же отставив свою в сторону, спросил:

- У вас ничего не случилось? А то у меня ощущение...

Он недоговорил - я его перебил:

- Случилось.

Сбиваясь и перескакивая с одного на другое, я рассказал ему о своей истории - моя физиономия была к ней наглядной и убедительной иллюстрацией. Когда я помянул имя Барана, по тому, как он покивал, мне показалось, оно ему небезызвестно.

- Есть у вас возможность помочь? С разборкой? На стрелку с его быками кого-то послать? - мужественно высыпал я сразу целый набор крутых словечек, завершая свое захватывающее повествование.

- На стрелку? - переспросил Ловец с непонятной для меня улыбкой. И покачал головой: - Быки не его. Откуда у него быки.

- Но они были! - вырвалось у меня. - Я не выдумал!

- Да я не сомневаюсь, помилуй Бог. Были, конечно. Я говорю, это не его быки. - Ловец ткнул пальцем в сторону, словно указывая на что-то: - Вот этих, что там оттягиваются, в том заведении, схватили? У него там поклонники его таланта.

До меня дошло, что он имеет в виду тот знаменитый ресторан посередине Арбата, от которого лупят в небо прожекторы.

- И что, какая разница? - спросил я.

- Еще какая, - сказал Ловец. - Правым с ними никогда не будешь. Какая тут стрелка. Против них нужно прикрытие откуда-нибудь с Лубянки иметь.

- А у вас такого нет?

- Чего нет, того нет. - Ловец снова улыбнулся - той же своей, недоступного мне смысла улыбкой. - Только такого мне еще не хватало.

Это был крах последней надежды. У меня будто выбили опору из-под ног, и я, с петлей на шее, задергался в воздухе.

Ловец пристально смотрел на меня - молодой Хемингуэй периода квартиры над лесопилкой в Париже. Казалось, он заново оценивал меня. Потом он спросил:

- Что, деньги вам завтра отдавать, я правильно понял?

- Правильно, - подтвердил я.

Он снова помолчал. А то, что я услышал после, повергло меня в шок повешенный, я вдруг обнаружил себя стоящим на земле, петли на шее нет, и я жив.

- Но я не могу дать их вам просто так, подарить, - сказал Ловец. Только в долг. На долгий срок, но в долг. Устраивает вас так?

Устраивало ли меня так. Еще как устраивало, еще как!

Он взял свою рюмку и поднял ее.

- Давайте тогда выпьем за нашу сделку. Завтра часам к двум подъезжайте, думаю, насобираю к этому времени.

Мы чокнулись, и я опрокинул коньяк в себя единым махом - прямо в глотку, минуя язык. Пищевод вспыхнул, и огненная река потекла вниз.

Ловец, пригубя из своей рюмки, смотрел на меня с укоризной.

- "Хэнесси"! Так по-варварски. Хозяину обидно. - Он взял бутылку, налил мне и чуть долил себе. - У меня тут есть идея одного фотожурнала. - Вы ведь на телевидении журналистом работали?

- Журналистом, - кивнул я.

- Ну вот. Главным редактором пока буду я сам, а как насчет того, чтобы пойти ко мне заместителем? Будете у меня под боком - уже мне гарантия, и понемногу отработаете свой долг.

- Идет, - не раздумывая, согласился я.

- Давайте тогда выпьем и за эту нашу сделку, - протянул он ко мне рюмку. - Может быть, совместными усилиями все-таки и дело со студией с мертвой точки сдвинем.

Мы снова чокнулись, и теперь я степенно отпил из своей рюмки глоток, достойный напитка, что был в ней.

Когда я вышел от Ловца, остававшегося ночевать в офисе, шел уже второй час, метро не работало. Чтобы дорога не обошлась втридорога, следовало дойти до Садового кольца и проголосовать там, поймав машину, что шла бы куда-то в моем направлении.

Но я схватил машину прямо тут, на Новом Арбате, где в моем направлении не могла идти ни одна, - не посчитавшись с ценой. Мне было все нипочем. Я чувствовал себя Крезом. Не в смысле денег. В смысле дружбы. Иметь такого друга, как Ловец! Кем я был еще, как не богачом.

Глава семнадцатая

Фотожурнал мы делали с Ловцом месяца три. Во всяком случае, до Нового года мы точно не дотянули.

Идея, наверное, была у него замечательная: на прилавках лежали кучи всяких автомобильных, интерьерных, мужских и женских, а такого посвященного практической любительской фотографии - не было ни одного. Думаю, журнал бы пошел - полетел, засвистел веселой птичкой: Ловец собирался продавать его в аэропортах, на вокзалах - туристам, уезжающим на отдых, прежде всего; но когда он задумывал журнал, дефолтом еще и не пахло. А и когда это новое иностранное слово принялось ласкать слух с экранов телевизоров, стремительно обрусевая, тоже мало кто понял, что же произошло. Ловец оказался с большинством. Мы набирали штат, придумывали рубрики, разрабатывали макет, готовили материалы, сканировали фотографии - мы полностью сделали три номера: чтобы уж начать, так не останавливаться, с места в карьер; задел был - можно спокойно поднимать паруса и выходить в открытое море. Я просветился в таких профессиональных тонкостях - прежние бы советские времена, мог взяться руководить кружком фотолюбителей в каком-нибудь Дворце пионеров.

Дефолт между тем собирал свою жатву: рубль по отношению к доллару обесценился в шесть с половиной раз, качественно отпечатать журнал, кроме как за границей, было больше негде, но обошлось бы это теперь в шесть с половиной раз дороже - и, подойдя к типографскому рубежу, Ловец остановился. Он рисковал ухлопать на журнал все свои деньги, не только не получив прибыли, но и не вернув затрат.

Он объявил мне о принятом им решении в холодный пасмурный день ранней зимы за обедом в полуподвальном ресторанчике на старом Арбате, где у него была карточка постоянного клиента, дававшая ощутимую скидку, - и оттого мы часто сиживали с ним там.

- Не тяну! - сказал он, медленно отделяя ножом от сочного, но прожаренного до полной сухости - как он любил - говяжьего стейка ювелирно-аккуратный кусок. - Безумно жалко. Но не тяну.

- Да вы что! - Я был ошарашен - иначе не скажешь. Кусок моего стейка естественно, с кровью, - уже вознесенный в воздух, чтобы пропутешествовать в рот, опустился обратно на тарелку. - Вы уверены?

- К сожалению, - отозвался он.

- Нет, вы действительно уверены? Все просчитали и уверены?

Эти три месяца, что мы работали над журналом, были, может быть, лучшим периодом моей жизни с тех пор, как я демобилизовался из армии. У меня были деньги на жизнь сегодня, и я знал, что они будут у меня завтра. Ловец платил мне как своему заместителю по журналу кучу бабла - две тысячи баксов, тысячу, не выдавая, сразу вычитал в счет долга, и за три месяца я вернул ему уже чуть не треть того, что был должен. Оставшейся тысячи мне вполне хватало. И на собственную жизнь, и чтобы подбрасывать Тине. Она уже была на сносях, перестала ходить на работу, живот у нее опустился к ногам. "Слушай, я хочу за тебя обратно! - игриво восклицала она, когда я завозил ей деньги. - Мужчина с долларами меня по-особому возбуждает". Надо сказать, мне и самому было приятно давать ей деньги на моего будущего ребенка; меня так и раздувало от гордости. Я уже высчитал, что к середине будущего лета рассчитаюсь с долгом - и тогда стану Крезом не только в смысле дружбы, но и в смысле кошелька. Хотя, конечно, в смысле дружбы наши отношения с Ловцом были неравные. Мы с ним остались на "вы", и в его обращении со мной была все та же подпускающая холодка церемонность. Он был старшим, начальником, даже больше - хозяином, я - подчиненным и более того - его служащим.

- Никаких сомнений: не потяну! - Ловец, как мне ни хотелось получить от него обстоятельный ответ, остался все так же краток. - Первую заповедь коммерсанта знаете?

- Копейка рубль бережет? - не вполне уверенно спросил я.

- Нет, это, скорее, заповедь финансиста. Потеряй хоть миллион, но не вылети в трубу. Слышали когда-нибудь?

- Это значит, рискуй по возможностям?

- Именно, - подтвердил Ловец. - Вылететь в трубу мне как-то не хочется.

- Вы меня убили, - сказал я.

- Да бросьте вы. - Он как отмахнулся от моих слов. - Вон вас как с диском бросили. А вы живы. С диском-то - это покруче.

- Да уж с диском... - пробормотал я.

Всякое напоминание о судьбе записанного мною диска было мне - как задеть засохшую кровавую корочку на сбитом локте: сразу жуткая боль, жизни не угрожает, но в глазах такая кровавая пелена - жизни не взвидишь.

- Кстати, должен сказать, - продолжил между тем Ловец, явно желая закрыть тему журнала: вот сообщил - и все, точка, - должен сказать, очень мне диск ваш понравился. Я и сейчас его время от времени ставлю слушаю. Говорил вам об этом?

Подобное признание стоило дорогого. Меня внутри сразу так и согрело.

- Нет, не говорили. Спасибо, - ответил я. - Вообще впервые слышу ваше мнение на этот счет.

- Да? - он удивился. - А мне казалось, я вам уже тысячу и один раз его высказывал. - Он снова взялся было за нож с вилкой и отложил их. - А ведь, я понимаю, будь ваш диск фабричным, того, что произошло, просто не могло быть?

- Да уж наверняка, - подтвердил я. - А почему вы об этом?

Он помолчал. Он прикидывал, говорить, не говорить. И решил сказать.

- Да я все же хотел бы реализовать эту идею со студией. Не хочется ее хоронить. Да и техники сколько уже накуплено. Пропасть.

- Пропасть, точно, - я был с ним согласен.

Он собирал ее - как нумизмат монеты. И, как нумизмат свои монеты - в коробочки и кляссеры, так Ловец складывал ее штабелями, для того чтобы время от времени потоптаться около них и полюбоваться их растущей горой.

- Вот я и подумал, - сказал Ловец, - где студия, почему бы там не быть и производству? Я полагаю, можно совместить студию и печать дисков. Предположим, записали ваш диск - и тут же тираж. А?

- Хорошо, конечно, - отреагировал я без особого энтузиазма.

Другие бы обстоятельства, от слова "студия" я бы тут же вспыхнул и пошел гореть сухой соломой, обсуждая лакомую тему с жаром и рвением. Но его известие превратило меня в солому, обильно политую водой. Он-то уже выносил свое решение, пережил его - и сейчас лишь выложил передо мной, а мне еще только предстояло с ним сживаться. Предстояло распрощаться со своими светлыми планами влегкую вернуть долг к середине будущего лета. Предстояло выпрягаться из упряжки, которую тащил три месяца, и срочно искать себе новые оглобли и новый хомут.

- Вы, я вижу, не особо зажглись. - Ловец наконец вновь принялся за свой стейк. - Вы, я чувствую, уже не очень верите, что я возьмусь за студию. Но со студией - это еще посложнее, чем с журналом. Как вот мне арендаторов вытолкать? Они не хотят уходить, им здесь хорошо.

- Вы хозяин, а хозяин - барин. Кончился срок аренды - не продляете, и все.

Ловец поднял брови:

- Да? Они ведь тоже не чужие люди. Не с неба свалились.

- А ведь я вам, Сергей, - сказал я, - не знаю, как теперь долг отдавать буду. Раз вы журнал останавливаете.

Казалось, он даже не сразу понял, о чем я.

- А, - качнул он потом головой. - Ну что ж... отдадите, как сможете.

Обед наш закончился - во всяком случае, для меня - в таком же унынии, какое внушал стоявший на улице день.

Мы вышли на улицу - облака обрушились нам на голову мокрым бельем Господа Бога, развешенным им на просушку после капитальной стирки.

- Нет, вы, конечно, имеете все основания считать, что я только треплю языком насчет студии, - сказал Ловец, беря меня под руку и приближаясь ко мне лицом, чтобы ветер и снежная сечка не заглушали его слов. - Но знаете, нужно сойтись каким-то обстоятельствам, чтобы я занялся студией как реальным проектом. Толчок нужен. Толчок. Дайте мне его. Есть у вас мысль?

- Не знаю, Сергей, - сказал я, - что вам за толчок нужен. Откуда вы его ждете? У меня ощущение, вы его ждете оттуда. - Я ткнул пальцем вверх, указывая на небо.

- Вы полагаете? - через паузу произнес Ловец. И выпустил мою руку, сразу увеличив расстояние между нами. - Может быть, вы и правы, - донеслось до меня затем сквозь завывание ветра.

Я не знал - а и откуда я мог знать? - что судьба уже готова дать ему этот толчок, которого он желал, она уже выбрала его целью - ждать осталось недолго.

В месяцы, что последовали за крушением проекта Ловца с фотожурналом и, соответственно, моих иллюзий касательно собственной жизни, я много размышлял о том, что же такое свобода, откуда у человека потребность в ней и где пролегают ее границы - потому что всему есть предел и не может не быть его у свободы. Я даже стал делать для себя записи, чтобы закрепить обдуманное. Тогда-то я и пристрастился к этой новой отраве - бумагомаранию, что, думаю иногда, немногим лучше героина или марихуаны, а в сущности, та же наркозависимость.

И вот что я вывел для себя в те сеансы чернильного галлюцинирования на чем продолжаю стоять и сейчас.

Желание свободы - это совсем не человеческое желание. Хотя бы потому, что человек не знает, что такое свобода. Конечно, с точки зрения сидящего в тюрьме, свобода - это мир, находящийся за стенами тюрьмы, но, выйдя из нее, он вовсе не оказывается свободен. Человеческие отношения - это та же тюрьма, только ее стены лишены материальности. Человек огорожен запретами со всех сторон, ограничен чужой волей, традициями, сложившимися правилами - и выхода из этой тюрьмы не имеется, она бессрочна, в ней он родился и в ней он умрет.

Желание свободы, пришел я к выводу, дано человеку той высшей волей, которой сотворено все сущее. Дано для того, чтобы человек прорвался к себе, задуманному этой волей. Осуществился согласно ее замыслу. Стал тем, кем ему назначено быть.

Похихикивая, я бы выразил это так: желание свободы - все, сама свобода - ничто. Свобода в обычном понимании есть лишь у того, кто подобно Робинзону Крузо заброшен на необитаемый остров. Но что ему тогда делать с такой свободой? Эта свобода лишает его жизнь всякого смысла и цели.

Иначе говоря, свобода не вовне, а внутри человека. Он может обрести ее только там, в себе. Если исполнит вложенный в него замысел. Исполненный замысел - вот что такое свобода, и тут ее пределы: в границах вложенного в человека высшей волей намерения о нем.

Должен заметить, все эти размышления не были для меня предметом голой абстракции. Дело в том, что месяцы, последовавшие за нашим разговором с Ловцом, когда он объявил, что "не тянет", я занимался вещами, никак не входившими в замысел обо мне. Я организовывал с Леней Финько собственный рекламный бизнес. Ездил по всяким конторам, регистрируя фирму, выпрашивал подписи, печати, писал и переделывал устав, писал и переделывал бизнес-планы и вдоволь настоялся к разным начальникам, ведавшим сдачей в аренду квадратных метров.

Леня не делал ничего, он ходил в Измайловский парк кататься на лыжах. На Багамы, как собирался, он съездил и снова стал гонять на роликах, а только лег снег - вот встал на лыжи. Денег, хотя мы оба значились учредителями, Леня мне на все наши организационные дела тоже не давал. Я выдавливал из него частями - Франклин за Франклином - долг, и это считалось его взносом. "Только по дружбе, ей-богу, - говорил он в очередной раз, отдавая мне моего Франклина. - Мне это все сто лет не нужно, я еще гуляю".

О том, что деньги у него сгорели в банке и гулять ему не на что, я не напоминал. Я нуждался в Лене. Я знал, как склепать сценарий, снять клип, отмонтировать, а найти клиентов, разогреть их, ублаготворить, не говоря о финансах, - это все было для меня темный лес.

Боря Сорока, когда я рассказал ему, что мы с Леней затеваем агентство, покрутил пальцем у виска:

- Тронулись?

Сам он со своим компаньоном, ведавшим в их агентстве вопросами, требовавшими силовых решений, месяца через два после дефолта свалил из Стакана, снял - все с тем же компаньоном - неподалеку от метро "Преображенская" подвал, и они занялись торговлей радиотехникой.

- Почему это тронулись? - не без чувства уязвленности спросил я.

- Потому что реклама теперь - дохлое дело. Провалитесь, - с предвкушением сбывшегося предсказания заверил меня Боря.

Я и сам боялся того же. Но никакого другого дела, чтобы кормиться, я для себя не видел. Я надеялся на фарт. Что Бог не выдаст, а свинья не съест. О рекламе на телевидении я не мечтал. Листовки, буклеты, плакаты - я ставил на такую дешевенькую рекламу. Мне теперь, кстати, зарабатывая на хлеб, предстояло постоянно держать в уме, что заработанный кусок принадлежит мне лишь частью, а другая часть - сына: незадолго перед Новым годом, как тому в соответствии с законами природы и должно было случиться, я стал отцом мальчик родился весом три килограмма, восемьсот семьдесят граммов и ростом пятьдесят три сантиметра.

К концу апреля, когда у меня раздался звонок Ловца, мы с Леней уже подсчитывали первые дивиденды. Леня наконец накатался на лыжах и подключился - появившиеся заказчики были его заслугой. А уж я сидел за компьютером, сочинял и рисовал, обзванивал типографии, ездил по ним, подписывал договора, давал привычной рукой на лапу, чтобы занизить в договоре официальную сумму. Мы двое да еще приходящий раз в неделю бухгалтер и были всем агентством, но оно заработало - машина покатилась.

- Могу я вас попросить о дружеской услуге? - проговорил Ловец после взаимного обмена неизбежными дежурными фразами о самочувствии и состоянии дел.

Мог ли он попросить меня о дружеской услуге. Еще как мог, я бы не отказал, о чем бы он ни попросил. Если только речь не шла об убийстве.

Дружеская услуга состояла в том, что я должен был слетать на пару дней в западносибирский город Томск и полюбоваться там в местном клубе под названием "Зрелищный центр "Аэлита" некой певичкой по имени Долли. Вообще ее звали Наташей, Долли - это было ее сценическое имя, и пела она в группе, имевшей еще более аппетитное название: "Spring girls" - что по-русски значило то ли "Весенние девушки", то ли "Девушки-роднички", а может быть, и "Девушки-пружинки".

- Мне нужно, чтобы вы оценили ее беспристрастным взглядом, - сказал он. - Как певицу, я имею в виду.

- А у вас пристрастный? - спросил я.

Он помолчал.

- То-то и оно, - сказал он затем, и я больше не решился спросить его ни о чем.

В аэропорт Ловец повез меня сам на своей серой "Вольво". После регистрации, ожидая посадки, мы взяли в буфете по коньяку, по чашке кофе, и, когда мы сидели тут, он наконец объяснил мне, в чем дело, - вернее, прояснил и без того очевидное.

Не знаю, что он делал в Томске. Вероятней всего, ездил по каким-то своим коммерческим надобностям. Не знаю, насколько успешной была его поездка, но главным ее итогом оказалось то, что он встретил Долли-Наташу. У него горели глаза и садился голос, когда он говорил о ней.

- Я бы не хотел пролететь, - сказал он, глядя на меня этим своим незнакомым мне прежде, горящим взглядом.

- В каком смысле "пролететь"? - спросил я.

- В прямом. В обычном. В каком еще? Я хочу быть уверенным в ней.

- Уверенным в ней как... - я запнулся. - Как в ком?

- Как в певице. - Горящий его взгляд выразил укоризну: я что, до сих пор ничего не понял? - Хочу быть уверенным, что она певица. Настоящая. Что не просто так.

- Вы что, хотели бы ее раскрутить? - спросил я. - Здесь? В Москве?

- Пока бы я хотел быть уверенным в ней, что она певица, - повторил он.

Я присвистнул про себя. Это "пока" говорило о многом. О том, во всяком случае, что пока сумела раскрутить его она.

Он сунул руку во внутренний карман пальто и извлек оттуда фотографию:

- Держите. Чтобы мне ее вам не описывать.

Я взял фотографию и посмотрел. Гёрл на ней была весьма недурна. Особо выразительны у нее были глаза. Они у нее утягивались широким длинным разрезом куда-то к самым вискам.

- А? - спросил Ловец. - Прелестна? Не кажется, что она похожа на Одри Хепберн?

Да-да, понял я теперь, Одри Хепберн, точно. Но вместе с тем и не она. У той глаза были похожи на глаза молодого оленя, а у этой, на фотографии, они были, скорее, козьи. Молодой козочки, так.

- Знаете ли, Сергей, - сказал я, не отвечая на заданный им вопрос, - с этой фотографией я теперь чувствую себя кем-то вроде частного детектива.

Он засмеялся.

- А вы и в самом деле кто-то вроде частного детектива. Давайте, протянул он руку. - Я не собираюсь вам ее оставлять. Посмотрели - и хватит. Запомнили?

- Еще бы, - отозвался я, делая в такой заваулированной форме запоздалый комплимент в адрес его Долли-Наташи.

Улетал я поздним вечером, три с половиной часа лета, четыре часа разницы во времени - когда самолет приземлился, было уже утро, начинался следующий день.

Спать не хотелось, и, устроившись в гостинице, я спустился на улицу. Воздух морозно бодрил, на земле, в отличие от Москвы, лежало еще полно черного слежавшегося снега - грязная, скверная пора, город был будто вывернут наружу исподом и представал взгляду во всей своей утробной неприглядности. Таким он мне и запомнился: освежеванным острым ножом весны и выставленным на обозрение в кровоточащем мясе отскочившей штукатурки, трещин, рассадивших фундаменты, грязных стекол, отваливающейся резьбы, которой были украшены вековой постройки многочисленные деревянные дома.

Кассы зрелищного центра "Аэлита" поджидали меня с отложенными в конверт билетами: на сегодня и завтра. Послушай раз, но не делай окончательных выводов и послушай два - таково было пожелание Ловца.

"Весенние девочки", а может быть, "Девочки-роднички", или "Девочки-пружинки", выступали вместе с другими группами на разогреве в первом отделении концерта одного известного певца из второй российской столицы, что на брегах Невы. У них оказалось всего три песни, и правильно Ловец зарядил меня на два вечера: по этому их выступлению я немного что понял. Долли-Наташу в высыпавшей на сцену четверке я, естественно, узнал сразу, но в одной из песен она вообще не солировала, а в двух других у нее были какие-то два крохотных сольных кусочка - я даже не успел вслушаться. Но в жизни она была ощутимо лучше, чем мне показалось по фотографии, которую демонстрировал Ловец, - и в самом деле очаровашка: глаза блестели, улыбка искушала, тело в движении играло. Уж к кому-кому из их группы относилось "spring girl" в полной мере, так к ней: в ней была и весеннесть, и родниковость, и упругость крепкой, сильной пружинки.

Следующим вечером я сидел, приготовив себя не обращать внимания ни на ее внешность, ни на то, как она движется, и когда они запели, от меня осталось одно большое, подобное локатору ухо. Я слушал их квартет, вычленяя из него ее голос и слыша лишь его, я впивался в ее голос, когда она солировала, словно кровососущий клещ. Группа их покинула сцену, и я, спотыкаясь о выставленные колени, выбрался из ряда и оставил зал. Больше мне делать здесь было нечего. И нечего было делать в городе. Можно улетать.

Но я не знал, что сказать Ловцу. Мне нечем было его порадовать. Недурна-то она была недурна, но как певица... Фиговенький у нее был голосок. Щупленький, без глубины, мелкий, как лужица.

Улетать мне, впрочем, нужно было только наутро. И до встречи с Ловцом оставались еще почти сутки.

Глава восемнадцатая

Вновь и вновь думая сейчас о том, почему я сказал Ловцу, что его гёрл это само чудо и Вишневская с Архиповой, вкупе с Монтсеррат Кабалье, рядом с ней отдыхают, я не могу освободиться от чувства, что не скажи я ему этого, все бы могло произойти по-другому, и я бы сейчас был совладельцем успешного рекламного агентства и, очень может быть, автором парочки лицензионных дисков. Но вместе с тем я прекрасно осознаю, что, скажи я Ловцу правду, он бы мне не поверил. Он хотел услышать от меня слова восторга, и он их услышал. Я потрафил его желанию. Отчетливо понимая при этом, что никакие вершины ей не светят. Правда, так же прекрасно я понимал, что таланты ее не играют особой роли; деньги, они решат все. Вывезут, вытянут, дадут место в рейтингах, пробьют на лучшие площадки.

Да, конечно, вид Ловца, пускающего слюни на подбородок, доставил мне удовольствие - все же ощущение могущества, которое я испытал, не сравнимо ни с чем, - но нет, все-таки мне уже было не двадцать лет, чтобы лгать, упиваясь самой ложью. Своим понтярством - так будет вернее. Я счел, что эта история с гёрл меня не касается, - вот почему я солгал Ловцу. Я решил, пусть он насладится своей Долли-Наташей в полной мере. Пусть в конце концов разочаруется в ней, но перед тем вкусив с нею всю полноту счастья, на которое рассчитывает. Я желал ему добра. Я полагал, что своим понтярством украшу его жизнь.

Долли-Наташа появилась в Москве недели через две после моего возвращения из Томска. Помню звонок Ловца, его голос, в котором отзванивают литавры: "Приезжайте, пожалуйста. Прямо сейчас. Очень прошу", - и вот я поднимаюсь к нему на второй этаж, миную ресепшен, рабочие в зале ворочают мебельных бегемотов, волокут их к черному ходу, и он в своем выгороженном кабинете идет мне навстречу: "Чудесно, что вы пришли. Познакомьтесь", - а на гиппопотаме дивана, посередине его, но с таким видом, что рядом с ней больше ни для кого нет места, - она, томская Одри Хепберн с козьими глазами.

- Что это у вас там делается? - спрашиваю я Ловца, кивая в сторону зала, где рабочие таскают к черному выходу мебель, когда мы с Долли-Наташей представлены друг другу, обмен верительными грамотами завершен и можно перейти к дипломатическим будням.

- Вот ради этого я вас и позвал, - говорит мне Ловец. - Съезжают ребята. Решили, - иронически разводит он руками.

И в этом его слове все: и его прошлые сомнения, которые отринуты прочь, и радость разрешения от них, и горделивое довольство собой.

- Что, - спрашиваю я, - студию, значит, будете делать?

Он молча подтверждает движением головы: точно - и потом указывает на Долли-Наташу:

- Сделаем - начинаем запись сольника. Не против?

- А почему я могу быть против? - Вопрос Ловца меня удивляет.

- В самом деле нет? - спрашивает он.

Теперь наконец я чувствую в его вопросе второе дно.

- Хотите меня привлечь? - наобум Лазаря спрашиваю я.

- Естественно. - Он снова разводит руками. - Ее сольник, ваша музыка. Ну, в основном ваша. Должны, конечно, и другие имена быть. Что? - он, видимо, замечает у меня на лице растерянность. - Вы же хотели свой диск? Вот, считай, он вам и будет. А там и полностью ваш, какой захотите, выпустим.

- Так неожиданно, Сергей, - бормочу я, понимая, что уже все - я влип, влип, как муха в мед, и мне уже не вырваться.

Во-первых, я не могу отказать Ловцу; во-вторых, я не в состоянии противиться самому себе. Соблазн не велик, соблазн непомерен.

- Ну и что, что неожиданно, - говорит Ловец. - И так залицензируемся, никакому Бочару близко не подобраться. Пре