Агата Кристи

Занавес


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Пожалуй, каждому из нас порой кажется, что прежнее возрождается вновь — прежние годы, прежние ощущения, переживания.

«Это было раньше…»

Почему эти мысли всегда так сильно волнуют нас?

Именно этот вопрос задавал я себе, когда, сидя в поезде, любовался мелькавшим за окном однообразным эссекским пейзажем.

Когда же было у меня подобное путешествие? Горько сознавать, что большая часть жизни позади. В ту войну, когда я впервые приехал сюда (эта война для меня всегда будет той войной — войной, которую ныне вытеснила другая, более безумная), я был ранен.

В 1916 году мне, молодому Артуру Гастингсу, казалось, что я уже стар и зрел. Жаль, но тогда я не понимал, что моя жизнь только начинается.

Я предпринял путешествие, даже не подозревая, что вскоре встречу человека, чьё влияние на меня определит направление и смысл всей моей жизни. Я собирался остановиться у своего старого друга — Джона Кавендиша, чья мать, недавно вновь вышедшая замуж, владела загородным имением под названием «Стайлз». Я думал только о приятном возобновлении старых знакомств. Откуда мог я знать, что вскоре окажусь в темных лабиринтах таинственного убийства!

Именно в Стайлзе я вновь встретился с этим странным маленьким человеком, Эркюлем Пуаро, с которым я познакомился в Бельгии. Как хорошо я помню своё удивление, когда увидел на сельской улице прихрамывающую фигуру с большими усами!

Эркюль Пуаро! С тех самых далёких дней он стал моим ближайшим другом, он повлиял на всю мою жизнь. В обществе Пуаро, в погоне за очередным убийцей я встретил свою жену — самого преданного, самого нежного спутника жизни, который только может быть у мужчины

Ныне она покоится в аргентинской земле. Она умерла быстро, без длительных страданий, но оставила после себя очень одинокого и несчастного человека.

Да! Если бы я только мог повернуть жизнь вспять прожить всю её заново! Если бы это был день, когда я впервые в 1916 году приехал в Стайлз!.. Какие перемены произошли с того времени! Как изменились знакомые лица! Стайлз был продан Кавендишами. Джон Кавендиш умер, а его жена Мери, очаровательное, загадочное создание, живёт теперь в Девоншире. Лоуренс с женой и детьми обитает в Южной Африке. Перемены, повсюду перемены!

Но, как ни странно, кое-что было по-прежнему. В Стайлзе мне предстояло вновь встретиться с Эркюлем Пуаро!

Как я был поражен, получив письмо с адресом: «Стайлз, Эссекс».

Я не видел своего старого друга почти год. Во время нашей последней встречи я был потрясён и опечален. Пуаро был уже очень старым человеком, больным артритом. В надежде поправить здоровье он ездил в Египет, но вернулся, как говорилось в письме, в еще более худшем состоянии, чем прежде. Тем не менее, он бодро написал:


«Ну что, мой друг, вас наверняка заинтересовал адрес на конверте? Он навевает старые воспоминания, не так ли? Да, я здесь, в Стайлзе. Представьте себе, сейчас в этом доме сдаются комнаты. Делами ведает некий старый британский полковник, типичная развалина. На самом же деле всем заправляет, bien entendu[1], его жена. Она прекрасный управляющий, но у неё острый язычок, и бедный полковник сильно страдает от этого. Если бы я был на его месте, я бы объявил ей войну!

Я увидел объявление в газете, и любопытство заставило меня отправиться туда, где я когда-то получил свое первое пристанище в Англии. В моём возрасте каждый живёт воспоминаниями.

Затем, представьте себе, я встретил здесь баронета, приятеля шефа вашей дочери. (Эта фраза звучит почти как французское упражнение, не так ли?)

Мы с ним сразу же составили план. Он хочет убедить Фрэнклинов приехать сюда летом. Я в свою очередь уговариваю вас, и мы соберемся все вместе, en famille[2]. Это будет прекрасно! Посему, mon cher[3] Гастингс, как можно скорей приезжайте сюда. Я приказал приготовить для вас комнату с ванной (добрый старый Стайлз, как вы понимаете, сейчас модернизирован) и долго пререкался с миссис Латрелл, пока не снял комнату tres bon marche[4].

Фрэнклины и ваша очаровательная Джудит вот уже несколько дней находятся здесь. Всё в порядке, никаких происшествий.

A bientot![5]

Всегда ваш Эркюль Пуаро».


Предложение было заманчивым, и я не колеблясь уступил желанию друга. У меня не было ни дома, ни друзей. Что же касается моих детей, то один мой сын служил в военно — морском флоте Великобритании, другой — женился и жил на ранчо в Аргентине. Дочь моя Грейс вышла замуж за военного и живет теперь в Индии. Другая моя девочка — Джудит, была ребёнком, которого в глубине души я любил больше всех, хотя ни разу так и не понял за что. Странный, загадочный, скрытный ребёнок, старающийся держать язык за зубами. Это иногда обижало меня и причиняло боль. Моя жена понимала её лучше и уверяла, что такое поведение со стороны Джудит — это не проявление недоверия, а своеобразная попытка самоутвердиться. Но и её, так же часто как и меня, тревожило состояние нашей девочки. «Чувства Джудит, — говорила моя жена, — слишком сильны, слишком напряжены, а природная сдержанность не даёт ей возможности их выразить». У Джудит были странные периоды мрачного молчания и столь же странные приступы неистовой активности. В нашей семье она была самым умным ребёнком, и мы с радостью восприняли её желание учиться в университете. Год тому назад она получила диплом бакалавра и с тех пор выполняла обязанности ассистента у доктора, занимавшегося исследованием какой-то тропической болезни. Жена доктора постоянно хворала, поэтому на неё привыкли смотреть как на инвалида.

Иногда у меня появлялись сомнения — не является ли привязанность Джудит к своей работе и своему шефу признаком её влюблённости, но деловые взаимоотношения между ними успокаивали меня.

Я был уверен, что Джудит мне предана, но вопреки своей природной сдержанности она часто сердилась и раздражалась из-за моих, как она называла, сентиментальных и устаревших идей. Честно говоря, я немало тревожился за свою дочь.

На этом месте мои размышления были прерваны, так как поезд подходил к станции Стайлз-Сент-Мери. Станция, по существу, не изменилась. Время прошло мимо неё. Она по-прежнему возвышалась среди полей.

Однако, проезжая в такси по деревне, я ощутил воздействие времени. В Стайлз-Сент-Мери появились бензоколонки, кинотеатр, две новые гостиницы и ряд городских зданий.

Вскоре мы подъехали к имению Стайлз. Здесь, казалось, всё было по-старому. Парк такой же, как я его помнил, но его центральная аллея была в полном запустении. На ней появилась трава, которую не мог скрыть даже гравий. Мы завернули за угол и оказались перед домом. Подъезд к нему не был заасфальтирован.

Так же, как и много лет тому назад, над одной из клумб склонилась женская фигура. Моё сердце отчаянно забилось. Затем женщина выпрямилась, подошла ко мне, и я в душе посмеялся над собой. Неужели я мог принять её за грубоватую Эвелин Ховард!

Это была пожилая хрупкая дама с копной курчавых седых волос, розовыми щеками и холодными бледно — голубыми глазами, которые резко контрастировали с простой сердечностью её манер, — явной маской, слишком неприятной для меня.

— Капитан Гастингс, не так ли? — требовательно, спросила она. — У меня, к сожалению, руки в земле, и я не могу поздороваться. Мы рады видеть вас здесь. Мы так много слышали о вас! Разрешите представиться. Меня зовут миссис Латрелл. Как-то раз, не раздумывая, мы с мужем купили этот дом и вот с тех пор пытаемся превратить его в доходное предприятие. Никогда не думала, что наступит день, когда я стану хозяйкой целого дома! Но должна предупредить вас, капитан Гастингс, я очень деловая женщина и знаю как делать деньги!

Мы оба рассмеялись, как будто это была хорошая шутка, но я почему-то сразу подумал, что сказанное ею, по всей видимости, истинная правда. За наигранными манерами очаровательной старой дамы я заметил решительность и твердость характера.

Хотя миссис Латрелл нередко использовала простонародные словечки, в ней не было ни капли ирландской крови. Это было явным притворством.

Я осведомился о своём друге.

— А, бедный маленький месье Пуаро! Как он ждал вашего приезда! Его нетерпение тронуло бы любое, даже каменное сердце! Как жаль, что он так болен.

Когда мы вдвоём шли по направлению к дому, она сняла свои садовые перчатки.

— А у вас хорошенькая дочка, — продолжала миссис Латрелл. — Какая восхитительная девушка! Я прямо от неё в восторге! Но я, как вы понимаете, старомодна, и мне порой непонятно, почему такая девушка, которой надо бы ходить на вечеринки и танцевать с молодыми людьми, целыми днями препарирует кроликов и смотрит в микроскоп. Я считаю, что этим должны заниматься старые девы.

— Где Джудит? — спросил я. — Где-нибудь поблизости?

— Ах, бедная девочка! — воскликнула миссис Латрелл и скорчила рожицу. — Она закрылась в мастерской в конце сада, которую снимает у меня доктор Фрэнклин. Чего у него там только нет! Морские свинки, мыши и кролики — бедные создания! Мне всё это не слишком нравится, капитан Гастингс. А вот и мой муж.

Из-за угла дома появился полковник Латрелл. Это был очень высокий, стройный старик с мертвенно — бледным лицом, кроткими голубыми глазами и привычкой нерешительно подёргивать свои маленькие седые усики. Он был немного рассеян.

— Джордж, вот и капитан Гастингс прибыл.

Полковник Латрелл протянул руку.

— Вы приехали поездом 5.40, да?

— Ну, а каким же ещё? — резко заметила миссис Латрелл. — Да и какое это имеет значение? Покажи ему номер, Джордж. А потом; возможно, капитан Гастингс, вы захотите сразу же повидать месье Пуаро или же вначале попьёте чаю?

Я заверил её, что мне не хочется чаю, и пожелал как можно скорее увидеть своего друга.

— Хорошо, — сказал полковник Латрелл. — Пойдёмте. Я думаю, ваши вещи уже отнесли в комнату. Да, Дейзи?

— Это уже по твоей части, Джордж, — визгливо ответила миссис Латрелл. — Я была в саду. Не могу же я за всем уследить!

— Да, да, конечно. Я… я прослежу, дорогая.

Вслед за ним я поднялся по ступенькам. В дверях мы столкнулись с седоволосым худощавым человеком, который, прихрамывая, куда-то спешил. В руках у него был полевой бинокль. Слегка заикаясь, он произнёс:

— На платане появилось птичье гнездо! Когда мы вошли в холл, Латрелл заметил:

— Это Стивен Нортон. Прекрасный человек, но помешался на птицах.

В холле у стола стоял очень высокий мужчина. Видно было, что он только что закончил разговор по телефону. Взглянув на нас, он сказал:

— Я бы судил, четвертовал или повесил всех подрядчиков и строителей. Никогда ничего не могут сделать толком, проклятье!

Его гнев был так комичен и так смешон, что мы оба рассмеялись. Мне сразу же понравился этот человек. Он был очень красив, хотя и старше пятидесяти лет, с сильно загоревшим лицом. Казалось, он всю свою жизнь прожил на открытом воздухе. Он принадлежал к тому типу мужчин — англичан старой школы — прямому, обаятельному, обожающему жить вне дома, типу мужчин, умеющих и любящих командовать.

Едва ли я был удивлён, когда полковник Латрелл представил его как сэра Уильяма Бойда Каррингтона. Он был, насколько мне известно, губернатором одной из провинций в Индии и пользовался там большой популярностью. Он был первоклассным стрелком и признанным охотником на крупных зверей. Он относился к тому типу людей, с горечью отметил я для себя, которых становилось всё меньше и меньше в наше упадочное время.

— Как приятно встретиться со знаменитым Гастингсом! — сказал он и рассмеялся. — Ваш старый бельгийский друг так много рассказывал о вас! И притом у нас здесь ещё ваша дочь. Прекрасная девушка!

— Ну, не думаю, что Джудит много говорит обо мне, — заметил я, улыбаясь.

— Да, да, она слишком современна. В наше время девушки, насколько я знаю, не любят советоваться со своими родителями.

— Да, родители, фактически, в опале.

— О да! — засмеялся он. — Что же касается меня, я этого не понимаю. У меня, к сожалению, нет детей. Ваша Джудит — прелестная девушка, но чересчур высокомерная. Мне кажется это довольно тревожным явлением, — он вновь взял телефонную трубку. — Надеюсь, Латрелл, вы не будете возражать, если я пошлю ваш коммутатор к черту. Я человек нетерпеливый.

— Это будет им на пользу, — ответил Латрелл.

Он направился вверх по лестнице, я следом за ним. Затем полковник повернул в левое крыло дома и провёл меня к комнате в самом конце коридора, и я понял, что Пуаро выбрал для меня именно ту комнату, которую я занимал раньше.

Перемены произошли и здесь. Когда я шёл по коридору, некоторые двери были приоткрыты, и я увидел, что огромные старомодные спальни были разделены на маленькие комнаты.

В моей же комнате, поскольку она была небольшой по размеру, почти не было изменений, только часть её была отделена и превращена в небольшую спальню. Комната была обставлена дешевой современной мебелью, и это обстоятельство несколько разочаровало меня. Мне очень хотелось, чтобы обстановка больше соответствовала архитектуре самого дома.

Чемоданы мои уже были в комнате. Полковник сказал, что комната Пуаро прямо напротив. Он уже собирался проводить меня туда, как вдруг из холла внизу раздался резкий крик «Джордж!».

Полковник Латрелл вздрогнул как испуганная лошадь. Рука его поднялась к губам.

— Надеюсь, всё в порядке. Позвоните, если вам что-нибудь понадобится…

— Джордж!

— Иду, иду, дорогая.

Он поспешил по коридору. Минуту я смотрел ему вслед, затем, со слегка бьющимся сердцем, пересёк коридор и постучал в дверь комнаты Пуаро.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

По-моему, нет ничего грустнее разрушения, вызванного возрастом.

Мой бедный друг! Я давал описание его внешности множество раз. Теперь же постараюсь вам показать те перемены, которые с ним произошли. Изуродованный артритом, он передвигался на коляске. От прежней его полноты практически ничего не осталось. Он стал маленьким худым человечком. Лицо его осунулось и сморщилось. Правда, усы и волосы были ещё чёрными как смоль, но, откровенно говоря, чувствовалось, что это только камуфляж. Вскоре стало ясно, что волосы крашеные и что Пуаро носит парик.

Только глаза его по-прежнему излучали ум. Сейчас они сверкали и блестели от слёз — без сомнения, от чувств, обуревавших его.

— A, mon ami[6] Гастингс, mon ami Гастингс…

Я наклонил голову. Он нежно, по привычке, обнял меня.

— Mon ami Гастингс!

Пуаро откинулся назад и оглядел меня, склонив голову немного набок.

— Да, всё такой же. Та же прямая спина, те же широкие плечи и седые волосы — tres distingue[7]. Знаете, друг, вы неплохо выглядите. Les femmes[8], они вас ещё интересуют? А?

— Ну что вы, Пуаро, на самом деле, — запротестовал я. — Должен вам…

— Успокойтесь, дружище, это только проверка, — проверка! Когда приходят молодые девушки и нежно разговаривают с вами, очень нежно, тогда конец! «Бедный старичок, — говорят они. — Мы должны к нему хорошо относиться. Наверное, ужасно быть в таком возрасте!» Но вы, Гастингс, vous etes encore jeune[9]. Так что у вас ещё есть шансы. Вот именно — подкрутите усы, расправьте плечи, — я ведь всё вижу, — и тогда вы перестанете выглядеть таким неловким!

Я рассмеялся.

— Вы просто невыносимы, Пуаро. Ну, а сами-то вы как?

— Я? — усмехнулся Пуаро. — Я — развалина, рухлядь, не могу ходить, весь изуродован, скрючен. К счастью, я еще могу сам принимать пищу, но во всём остальном ко мне следует относиться как к ребёнку: укладывать в постель, мыть и одевать. Enfin[10], это не так интересно. Хотя моя оболочка разрушается, сердцевина, к счастью, ещё жива.

— Безусловно. Лучшее сердце в мире!

— Сердце? Возможно, но я не это имею в виду. Мозг, mon cher, мозг мой ещё работает потрясающе.

Я, по крайней мере, понял только одно: скромность Пуаро нисколько не пострадала.

— И вам нравится здесь? — спросил я.

— Как сказать, — Пуаро пожал плечами. — Конечно, это, как вы понимаете, не номер в Ритце. Комната, которую я первоначально занимал, была и маленькой, и недостаточной обставленной. Я перебрался сюда, почти за ту же стоимость. Затем кухня. Английская, причём самого худшего типа. Брюссельская капуста необычайно жесткая и нарезанная огромными кусками, как раз такими, как любят англичане. Варёная картошка либо жёсткая, либо разваливается на кусочки. А овощи совершенно переваренные. Полное отсутствие соли и перца в любом блюде, — Пуаро выразительно замолчал.

— Ужасно, — заметил я.

— Но я не жалуюсь, — продолжал Пуаро, — это последствия, так называемой, модернизации. Повсюду ванны, краны, а что толку от этого? Почти весь день, mon ami, едва тёплая вода. А полотенца? Такие тонкие и такие прозрачные!

— Да, нам есть что вспомнить в прошлом, — вставил я задумчиво, и мне вдруг представились облака пара от единственного крана с горячей водой в единственной ванной комнате, бывшей тогда в Стайлзе, где огромная ванна с боковыми стенками из красного дерева гордо возвышалась прямо в центре помещения! Я вспомнил также огромные банные полотенца и многочисленные сияющие кувшины с кипятком, которые стояли в старомодных тазах в каждой комнате.

— Не стоит огорчаться, — вновь сказал Пуаро. — Я готов страдать, но ради добра.

Неожиданная мысль пришла мне в голову.

— Послушайте, Пуаро, может у вас не хватает средств? Я знаю, война сильно ударила по капиталовложениям…

— Нет, нет, мой друг, — быстро успокоил меня Пуаро. — У меня всё в порядке. Пожалуй, я даже богат, и сюда меня привели не денежные обстоятельства.

— Что же, тогда прекрасно, — сказал я и продолжал:

— Кажется, я понимаю вас. С возрастом каждый из нас стремится всё чаще возвращаться к былым дням, пытаясь возродить прошлое. Мне как-то неуютно в Стайлзе. Всё навевает воспоминания, прежние ощущения и чувства, которые, как мне казалось, уже совершенно забыты. Думаю, что вы чувствуете то же самое.

— Ничуть. Как раз наоборот.

— Это были прелестные дни, — печально промолвил я.

— Так вы можете говорить только за себя, Гастингс. Что же касается меня, то приезд в Стайлз — Сент — Мери был для меня ужасно неприятен. Я был гоним, ранен и существовал за границей только благодаря милостыне. Нет, это было невесело. Я не знал, что Англия станет моим домом, и что здесь я найду своё счастье.

— Я забыл об этом, — сказал я виновато.

— Конечно. Вы всегда приписываете другим те же чувства, что испытываете сами. Гастингс счастлив — значит, все счастливы!

— Ну что вы, — запротестовал я, смеясь.

— В любом случае, — продолжал Пуаро, — вы улыбаетесь. Вы оглядываетесь назад. Вы говорите со слезами на глазах: «О, счастливые дни! Тогда я был молод», но, на самом деле, мой друг, вы не были так счастливы, как это вам сейчас кажется. Вы были тяжело ранены, страдали от того, что больше не годны к военной службе, но больше всего вас угнетало пребывание в этом доме. Кроме того, насколько я помню, вы окончательно запутались, так как влюбились сразу же в двух женщин.

Я рассмеялся и покраснел.

— Ну и память у вас, Пуаро.

— Да, да, да. Я помню, как вы меланхолически вздыхали и шептали бессмысленные глупости о двух прелестных женщинах.

— А вы помните, что вы говорили? Как-то вы мне сказали: «Успокойтесь, mon ami. Ни одна из них не создана для вас! Не беда. Вскоре мы вместе начнём охотиться и тогда…»

Я замолчал, потому что в те дни мы с Пуаро охотились во Франции, и именно тогда я встретил одну женщину… Пуаро нежно похлопал меня по руке.

— Понимаю, Гастингс, понимаю, рана ещё свежа, но не думайте о ней, не оглядывайтесь назад. Напротив, смотрите только вперёд.

Я сделал непроизвольное движение.

— Вперёд? Ради чего?

— Eh bien[11], мой друг, есть одно дело.

— Дело? Где?

— Здесь.

Я уставился на него.

— Только что, — сказал Пуаро, — вы спросили меня, почему я приехал сюда. Возможно, вы не заметили, что я промолчал. Сейчас же я вам отвечу. Я здесь охочусь за убийцей.

Я уставился на него с ещё большим удивлением. На мгновенье мне показалось, что он просто перескочил на другую мысль.

— Вы, что, всерьёз?

— Вот именно. Ради чего иного стоило убеждать вас приехать сюда? Мое тело беспомощно, но разум мой, как я уже сказал, не пострадал. Если вы ещё помните, моё правило — сидеть и думать. Это я ещё могу делать. В сущности, это единственное, что я могу. Что же касается активной стороны дела, то у меня ещё есть бесценный Гастингс.

— Вы серьёзно? — с трудом вымолвил я.

— Конечно. Мы с вами, Гастингс, вновь выходим на охоту.

Только через несколько минут я понял, что Пуаро не шутит.

Каким бы странным ни казалось это заявление, у меня не было оснований сомневаться. Со слабой улыбкой он сказал:

— Наконец-то вы поверили. Вначале вы, наверное, подумали, что у меня не всё в порядке с головой, не так ли?

— Нет, нет, — быстро возразил я. — Только место, мне кажется, не совсем подходящее.

— Вы так думаете?

— Конечно. Правда, я не видел ещё всех постояльцев…

— А кого вы видели?

— Латреллов, человека по имени Нортон, который кажется безобидным малым, и Бойда Каррингтона, который, должен вам сказать, больше всего мне понравился.

Пуаро кивнул головой.

— Что же, Гастингс, послушайте следующее. Когда вы увидите остальных постояльцев, мои рассуждения покажутся вам просто невероятными.

— А кто ещё проживает здесь?

— Фрэнклины — доктор с женой, медсестра, ухаживающая за миссис Фрэнклин, и ваша дочь Джудит. Затем Аллертон, своего рода сердцеед, и тридцатипятилетняя мисс Коул. Все они, должен сказать вам, прекрасные люди.

— И один из них убийца?

— Вот именно.

— А почему вы так думаете?

Я задавал вопросы спонтанно, не задумываясь.

— Успокойтесь, Гастингс. Давайте начнём с начала. Передайте мне пожалуйста, вон ту маленькую шкатулку из бюро. Bien.[12] И ключ. Так…

Раскрыв шкатулку для бумаг, он вынул оттуда пачку отпечатанных на машинке листов и несколько газетных вырезок.

— Можете изучить это на досуге, Гастингс. Сейчас я не буду беспокоить вас газетными вырезками. Это заметки прессы о различных трагедиях. Но чтобы дать вам представление об этих делах, я предлагаю вам прочитать составленный мною конспект.

Сильно заинтригованный, я стал читать.


Дело Л. Этерингтона

Леонард Этерингтон. Дурные наклонности. Принимал наркотики, пил. Странный садистский характер. Молодая и привлекательная жена. Ужасно с ним несчастлива. Этерингтон умер, возможно, от пищевого отравления. Врач не удовлетворён. Вскрытие показало, что смерть наступила в результате отравления мышьяком. В доме есть запас химикатов против сорняков, заказанный задолго до происшествия. Миссис Этерингтон арестована и обвинена в убийстве. До этого она подружилась с государственным служащим, вернувшимся из Индии. Нет никаких данных о её неверности, но есть факты о существовании между ними глубокой симпатии. Вскоре молодой человек обручился с девушкой, с которой познакомился во время морского путешествия. Есть сомнения относительно получения миссис Этерингтон письма с сообщением об этом событии: до или после смерти её мужа. Сама она уверяет, что — «до». Улики против неё, главным образом, косвенные; отсутствие другого возможного подозреваемого или других данных весьма проблематично. Большие симпатии к ней во время суда (из-за характера мужа и плохого обращения с его стороны). Суд решил в её пользу, подчеркнув, что нет сомнений в её невиновности. Миссис Этерингтон была оправдана. В обществе, однако, все считали её виновной. Жизнь её впоследствии была тяжелой, так как друзья оказывали ей холодный приём. Она умерла через два года после процесса, в результате принятия слишком большой дозы снотворного. Заключение о случайной смерти остаётся под вопросом.


Дело Б. Шарплз

Старая дева. Тяжелый характер, страдала от сильных болей. За ней ухаживала Фрэда Клей, её племянница. Мисс Шарплз умерла вследствие принятия большой дозы морфия. Фрэда Клей совершила ошибку, заявив, что страдания её тётушки были так сильны, что она не могла больше на них смотреть и дала ей увеличенную, дозу морфия, чтобы облегчить боль. Мнение полиции: действие было умышленным, но улик для судебного расследования недостаточно.


Дело Э. Риггса

Эдвард Риггс. Сельскохозяйственный рабочий. Подозревал жену в прелюбодеянии с их постояльцем Бэном Крейгом. Крейг и миссис Риггс найдены застреленными. Доказано, что выстрелы были произведены из револьвера Риггса. Риггс сам пришёл в полицию с повинной. Там он заявил, что, возможно, сделал это, но не помнит — провал в памяти. Риггса приговорили к смертной казни, которую затем заменили пожизненным заключением.


Дело Д. Брэдли

Дерек Брэдли. Интрига с девушкой. Его жена, узнав об этом, угрожала убить его. Брэдли умер от цианистого калия, подмешанного в пиво. Миссис Брэдли арестована, обвинена в убийстве. Призналась при перекрестном допросе. Осуждена и повещена.


Дело М. Литчфилда

Мэтью Литчфилд. Престарелый тиран. Имел четырех дочерей, которым не разрешал ни с кем встречаться и тратить деньги. Однажды вечером, когда он возвращался домой, на него напали у самого дома и убили ударом по голове. Позднее, во время расследования дела, его старшая дочь Маргарэт пришла в полицейское управление и призналась в убийстве отца, заявив, что сделала это ради блага младших сестёр, чтобы они могли, пока не поздно, устроить личную жизнь. Маргарэт Литчфилд объявили невменяемой и заключили в Бродмуэр, где она вскоре умерла.


Я читал внимательно, со все растущим замешательством. Наконец, я положил листочки на место и вопросительно взглянул на Пуаро.

— Ну что?

— Я помню дело Брэдли, — медленно произнёс я. — Я читал о нём. Миссис Брэдли была очень приятной женщиной.

Пуаро утвердительно кивнул головой.

— Но я всё равно не понимаю. Объясните. Что всё это значит?

— Вначале ответьте мне, что бросается вам в глаза? Я был сильно озадачен.

— Вы мне дали описание пяти различных убийств, которые произошли в различных местах и в различных кругах общества. Более того, они даже поверхностно не похожи друг на друга. В одном случае — ревность, в другом — попытка несчастной жены избавиться от мужа, в третьем — деньги, в четвёртом — бессмысленное преступление, поскольку убийца даже не пытался избежать наказания, в пятом — простая жестокость, возможно совершённая в состоянии опьянения.

Я замолчал и с сомнением добавил:

— Может быть, между ними есть что-то общее, чего я не заметил?

— Нет, нет, вы точно суммировали все факты. Единственное, что вы могли заметить, но не заметили — это то обстоятельство, что ни в одном из этих дел не возникло никакого сомнения.

— Не понимаю.

— Миссис Этерингтон, например, была оправдана, но, тем не менее, все были совершенно уверены, что именно она отравила своего мужа. Фрэду Клей никто открыто не осудил, но никто и не подумал о том, что в преступлении мог быть виновен кто-то другой. Риггс заявил, что не помнит, как убил жену и её любовника. Маргарэт Литчфилд признала свою вину, при этом даже не возник вопрос: а не мог ли сделать это кто-то другой? В каждом случае у нас только один подозреваемый и никого другого.

— Да, это верно, — поморщился я, — но не понимаю, какие выводы вы делаете из всего этого?

— Видите ли, я хочу показать вам, что в каждом упомянутом случае есть какой-то общий для всех них элемент.

— Что вы имеете в виду?

— Я пытаюсь, Гастингс, — медленно произнёс Пуаро, — быть очень внимательным ко всему. Давайте изложим все это следующим образом. Допустим, что есть некоторая определённая личность — некий мистер Икс. Ни в одном из этих случаев у него не было очевидного мотива для того, чтобы разделаться с жертвой. В одном случае, как мне удалось установить, Икс был в двухстах милях от места, где было совершено преступление. Тем не менее, я утверждаю: Икс был в близких отношениях с миссис Этерингтон, в течение некоторого времени жил в той же деревне, что и Риггс, и был знаком с миссис Брэдли. У меня есть фотография Икса и Фрэды Клей, шагающих вместе по улице, и, наконец, когда был убит старый Мэтью Литчфилд, Икс был рядом с домом. Что вы скажете на это?

Я уставился на него и медленно промолвил:

— Это даже чересчур много. Совпадение может быть в двух, даже в трёх случаях, но в пяти — это слишком много. Должна существовать, как бы это не казалось странным и невероятным, какая-то связь между этими отдельными убийствами.

— Значит, вам в голову приходят, те же мысли, что и мне?

— Что Икс — убийца? Да.

— В таком случае, Гастингс, вы вероятно пожелали бы вместе со мной предпринять какие-нибудь шаги, ведь Икс находится в этом доме.

— Здесь? В Стайлзе?

— Да, в Стайлзе. Логически, какой можно сделать из этого вывод?

Я знал, что за этим последует, но сказал:

— Продолжайте. Говорите!

И Эркюль Пуаро мрачно добавил:

— Вскоре здесь произойдёт убийство.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Я с тревогой посмотрел на Пуаро и затем произнёс:

— Нет, не произойдёт. Вы предотвратите его. Пуаро с нежностью взглянул на меня.

— Мой преданный друг, вы знаете, как я ценю вашу веру в меня, но tout de meme

Я не уверен, что это оправдано в данном случае.

— Чепуха. Вы, конечно, не допустите убийства.

— Подумайте немного, Гастингс, — мрачно заметил Пуаро. — Можно схватить убийцу, но как можно предотвратить убийство?

— Ну, вы… вы… я думаю… если вы заранее…

Я в нерешительности остановился, потому что вдруг понял все трудности.

— Понимаете? — спросил Пуаро. — Это не так-то просто. Есть, в сущности, только три способа. Первый — предупредить жертву, заставить её быть настороже, но это не всегда даёт результат, потому что очень трудно убедить некоторых людей в том, что им грозит смертельная опасность, в особенности, когда это исходит от кого-то из близких. Они возмущаются и отказываются верить. Второй — предупредить убийцу, иначе говоря, слегка намекнуть: «Я знаю о ваших намерениях», «Если вы сделаете так и так, мой друг, вас ждёт виселица». Это намного результативнее, но и здесь можно промахнуться, так как убийца, мой друг, самое самоуверенное создание в мире. Он всегда умнее другого человека, никто даже не подозревает его или её — полиция полностью поставлена в тупик и т, д., поэтому убийца (он или она) обычно решительно идёт к своей цели. И единственное, что можно сделать — отправить его впоследствии на виселицу.

Он замолчал, а затем задумчиво добавил:

— Дважды за свою жизнь я предупреждал убийцу, и в каждом случае преступник всё равно шёл на убийство… Так может произойти и сейчас.

— Вы сказали, что есть третий способ, — напомнил я ему.

— О да, но для этого необходима необычайная изобретательность. Нужно точно знать, как и когда будет нанесён удар и какой необходимо сделать шаг в определённый момент. Следует схватить убийцу, если не на месте преступления, т, е, с поличным, то виновным, вне всякого сомнения, в определённых намерениях. А это, мой друг, — продолжал Пуаро, — дело, уверяю вас, очень трудное и деликатное, и я не могу ни на минуту гарантировать успеха. Я, возможно, высокого мнения о себе, но не до такой степени.

— Каким же методом вы думаете здесь воспользоваться?

— Возможно, всеми тремя. Первый — самый трудный.

— Почему? Мне показалось, наоборот.

— Да, если знаешь предполагаемую жертву. Но неужели вы не понимаете, Гастингс, что мне не известно, кто жертва.

— Что? — воскликнул я, даже не подумав, но затем трудности положения стали сами собой раскрываться передо мной. Должно быть, между серией этих преступлений была какая-то связующая нить, но какая — нам не было известно. Отсутствовал сам мотив преступления, а не зная его, нельзя было сказать, кто находится под угрозой.

Пуаро кивнул головой, так как, вероятно, по моему лицу увидел, что я понял всю сложность ситуации.

— Как видите, это не так-то просто.

— Да, — сказал я, — вижу. Вы так и не смогли найти связи между этими случаями?

— Нет, — Пуаро отрицательно покачал головой.

Я вновь задумался. Обычно, при расследовании преступлений, мы имели дело с более примитивными мотивами, но здесь было нечто более сложное.

— Послушайте, — спросил я, — может быть, причина — деньги, как это было, например, в деле Эвелин Карлисл?

— Нет. Можете быть в этом совершенно уверены, мой дорогой Гастингс. Именно об этом я подумал прежде всего.

Да, действительно, Пуаро всегда был щепетилен относительно денег.

Я вновь погрузился в размышления. Может быть, чья-нибудь месть? Это больше соответствовало фактам, но даже в этом случае, казалось, отсутствовала какая — либо связь. Я вспомнил рассказ, в котором описывалась целая серия якобы бессмысленных убийств, а смысл заключался в том, что жертвами были присяжные заседатели. Убийства же совершались человеком, которого они раньше осудили. Мне пришло в голову, что нечто подобное может быть и в данном случае. Стыдно сейчас признаться, но я утаил эту мысль от Пуаро. Уж очень мне хотелось прийти к своему другу с фактами, подтверждающими её.

Вместо этого я спросил его:

— Ну, а теперь скажите мне, Пуаро, кто он — этот Икс?

Несмотря на мои настойчивые требования, Пуаро решительно отказался назвать его имя.

— Нет, мой друг, этого я не сделаю.

— Ерунда. Почему бы и нет?

Глаза Пуаро заблестели.

— Потому, mon ami, что вы всё тот же прежний Гастингс. У вас, как и раньше, все написано на лице. Видите ли, мне не хочется, чтобы вы с открытым ртом уставились на Икса, а на лице вашем было бы написано: «Вот я смотрю на убийцу».

— Можете быть уверены, в случае необходимости я смогу притвориться.

— Притвориться ещё хуже. Нет, нет, mon ami, и вы и я, мы оба должны быть в тени. Когда же придёт время нанести удар, мы это сделаем.

— Ну и упрямы же вы, — заметил я. — У меня огромное желание…

Я не закончил, так как раздался стук в дверь. Пуаро крикнул «Войдите!». Вошла моя дочь Джудит.

Мне бы очень хотелось в нескольких словах описать Джудит, но я всегда был слаб по части описания внешности.

Джудит — высокая девушка с гордо поднятой головой, прямыми тёмными бровями и прекрасными, несколько строгими чертами лица. Это задумчивая, слегка насмешливая натура, над которой, по-моему, всегда висела некая тень трагедии.

Джудит не подошла ко мне и не поцеловала меня: это не в её духе. Она только улыбнулась и произнесла: «Привет, отец».

Улыбка её была робкой и несколько смущённой, но, несмотря на её сдержанность, я понял, что она рада видеть меня.

— Ну вот, я и приехал, — сказал я, чувствуя себя необычайно глупо (это часто бывало со мной в беседах с представителями младшего поколения).

— И правильно сделал, дорогой, — заметила Джудит.

— Я ему уже рассказал о здешней кухне, — вставил Пуаро.

— А разве она плоха? — спросила Джудит.

— Не спрашивайте, дочка. Или вы ни о чём не думаете, кроме пробирок и микроскопов? У вас на среднем пальце голубое метиловое пятно. Плохо будет вашему мужу, если вы не будете беспокоиться о его желудке.

— У меня пока ещё нет мужа.

— Конечно, но будет, или для чего создал вас bon Dieu[13]?

— Думаю, для многих дел, — ответила Джудит.

— Ну, во-первых, для le manage[14].

— Хорошо, — смеясь, сказала Джудит, — вы найдёте мне хорошего мужа, а я буду очень внимательно следить за его питанием.

— Она ещё смеётся надо мной! — пробурчал Пуаро. — Ну, ничего, когда-нибудь она поймёт, как мудры старики!

Снова раздался стук в дверь. Вошёл доктор Фрэнклин. Это был высокий, несколько угловатый молодой человек лет тридцати пяти с решительными чертами лица, рыжеватыми волосами и ярко — голубыми глазами. Это был самый нескладный мужчина, которого мне когда — либо приходилось видеть. Он всё делал с каким-то отсутствующим выражением лица.

Он задел экран у стула Пуаро и, полуобернувшись в сторону экрана, автоматически прошептал: «Прошу прощения».

Мне очень хотелось рассмеяться, но Джудит была по-прежнему серьёзной. Мне кажется, она привыкла к подобным вещам.

— Мой отец, — сказала она. — Помните, я вам о нём говорила?

Доктор Фрэнклин вздрогнул, сильно смутился, прищурилcя и уставился на меня, затем протянул руку и застенчиво произнёс:

— Конечно, конечно. Как поживаете? Я слышал о вашем приезде.

Фрэнклин повернулся к Джудит.

— Будем делать перерыв? Если нет, можно пойти поработать немного после обеда. Если мы ещё сделаем несколько таких срезов…

— Нет, нет, — ответила Джудит. — Я хочу поговорить с отцом.

— Да, да. Конечно.

Он вдруг неожиданно улыбнулся какой-то извиняющейся мальчишеской улыбкой.

— Жаль. Я так увлёкся этим делом. Это, конечно, непростительно с моей стороны, так как делает меня таким эгоистом. Пожалуйста, простите меня.

Часы пробили час дня. Фрэнклин быстро на них взглянул.

— О, боже! Неужели так поздно! У меня будут неприятности, ведь я обещал Барбаре почитать перед обедом.

Он улыбнулся нам и быстро вышел, хлопнув дверью.

— Как здоровье миссис Фрэнклин? — спросил я.

— Такое же или почти такое же, как всегда, — ответила Джудит.

— Плохо быть такой больной!

— Это бесит врачей, они любят здоровых.

— Как несносна современная молодежь! — воскликнул я.

— Я просто, — холодно ответила Джудит, — констатировала факт.

— И, тем не менее, — добавил Пуаро, — наш милый доктор спешит почитать ей!

— И очень глупо! — сказала Джудит. — Сиделка может великолепно это сделать. Лично я чувствую отвращение, когда мне кто — либо читает.

— Хорошо, хорошо, о вкусах не спорят, — примирительно произнёс я.

— Его жена очень глупая женщина, — добавила Джудит.

— А вот здесь, mon enfant[15], — сказал Пуаро, — я с вами не согласен.

— Она никогда ничего не читает, кроме дешевых романов. Её не интересует работа доктора. Она не может следить за своей мыслью и рассказывает о своём здоровье всем, кто бы её ни слушал.

— И всё-таки я утверждаю, — вставил Пуаро, — что она умело использует своё серое вещество ради дел, о которых вы, моя милая крошка, не имеете ни малейшего представления.

— Она очень женственная, — заметила Джудит. — Она всегда говорит воркующим и мурлыкающим голоском. Я думаю, Эркюль Пуаро, вам нравятся женщины подобного типа.

— Напротив, — сказал я. — Он любит огромных, пышных, громкоголосых женщин.

— Вот вы как, Гастингс! Выдаёте меня другим. Ваш отец, Джудит, всегда был неравнодушен к женщинам с каштановыми волосами. Это неоднократно приводило его к неприятностям.

— Какие вы смешные, — со снисходительной улыбкой заметила Джудит.

Она повернулась и вышла из комнаты. Я встал.

— Я должен разложить все свои вещи и принять до обеда ванну.

Пуаро позвонил в маленький колокольчик, и минуту — две спустя в комнату вошёл слуга. К моему удивлению, это был незнакомый мне человек.

— Как! А где Джордж?

Джордж служил у Пуаро в течение многих лет. — Джордж возвратился к своей семье. У него болен отец. Надеюсь, когда-нибудь он ко мне вернётся. А пока, — он улыбнулся своему слуге, — за мной присматривает Кёртисс.

Кёртисс почтительно улыбнулся. Это был крупный человек с довольно глупым выражением лица.

По дороге к двери я заметил, что Пуаро тщательно закрыл шкатулку с бумагами.

Ум мой был в смятении. Я пересёк коридор и подошел к своей комнате.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

В тот вечер, идя на обед, я неожиданно почувствовал, что вся моя жизнь вдруг стала какой-то нереальной.

Одеваясь, я несколько раз спрашивал себя: не мог же Пуаро придумать всё это? В конце концов, мой друг был уже старым человеком со слабым здоровьем. Только он сам мог заявлять, что голова у него как и прежде в порядке, но было ли так на самом деле? Всю жизнь он занимался расследованием преступлений. Нет ничего странного в том, если, в конце концов, он видит преступление там, где его нет. Вынужденное бездействие, должно быть, сильно мучило его. А что, если он просто сам выдумал нового преступника? Если подумать, у него вполне может быть, умеренный невроз. Он подобрал ряд общеизвестных случаев и увидел в них то, чего на самом деле не было — скрытую таинственную фигуру, безумного убийцу. По всей вероятности, именно миссис Этерингтон убила своего мужа, именно рабочий застрелил свою жену, именно девушка дала своей старой тётке слишком большую дозу морфия, именно ревнивая жена покончила со своим мужем (как и обещала сделать), и именно безумная старая дева совершила преступление, ибо сама же потом пришла с повинной в полицию. Эти преступления произошли именно так, как они всем и представлялись!

Этому голосу здравого рассудка я мог противопоставить только свою безграничную веру в проницательность Пуаро.

Пуаро сказал, что к убийству всё уже подготовлено. Стайлз во второй раз должен стать местом преступления!

Время покажет справедливость этого утверждения, но, если это действительно так, то нам следовало опередить преступника.

Более того, Пуаро знал личность убийцы, я же — нет.

Чем больше я думал обо всём этом, тем больше раздражался. В сущности, это была наглость со стороны Пуаро! Он ждал моей помощи, но в то же время отказывался доверить мне все свои тайны!

Почему? Причины, высказанные им, были просто нелепы. Я уже устал от этих глупых шуток относительно моего лица, на котором всё написано. Я, так же как и любой другой, умею хранить тайны. Пуаро всегда утверждал (и это унижало мое достоинство), что я слишком впечатлительная натура и каждый по моему лицу может узнать, что у меня на уме. Иногда он приписывал это моему честному характеру, которому отвратителен обман в любой форме.

Конечно, я понимал, что если бы всё было игрой воображения Пуаро, то его скрытность была бы легко объяснима.

Пробил обеденный гонг, но я так и не пришёл к какому — либо заключению. Я спустился вниз с ясной головой, с настороженностью во взоре, чтобы немедленно определить таинственного Икса.

На какое-то мгновение я готов был принять на веру всё, что сказал Пуаро. Под крышей этого дома был человек, который уже пять раз совершил убийство и готовил очередное. Кто он — этот человек?

В гостиной меня представили мисс Коул и майору Аллертону. Мисс Коул была высокой, ещё красивой женщиной тридцати трёх — тридцати четырёх лет. Майор Аллертон сразу же мне не понравился. Это был сорокалетний мужчина приятной внешности, широкоплечий, загорелый, общительный. Многое из того, что он говорил, имело двоякий смысл. Под глазами у него были мешки, свидетельствовавшие о распутном образе жизни. Я подозревал его в мошенничестве, в пристрастии к азартным играм, пьянстве, но, главным образом, — в соблазнении женщин.

Старому полковнику Латреллу, заметил я, он тоже не нравился. Бойд Каррингтон относился к нему довольно холодно. Зато среди женщин нашего общества Аллертон пользовался успехом. Миссис Латрелл весело с ним щебетала, в то время как он лениво льстил ей, с едва прикрытой дерзостью. Мне было также неприятно видеть, что Джудит, кажется, тоже нравилось его общество, и она изо всех сил пыталась привлечь его внимание. Мне всегда было непонятно, почему худшие из мужчин вызывают интерес у лучших из женщин. Я инстинктивно чувствовал, что Аллертон — дрянь, и девять десятых мужчин наверняка согласились бы со мной, в то время как девять и, возможно, все десять женщин сразу же встали бы за него горой.

Сидя за столом, я внимательно рассмотрел всех присутствующих и мысленно подвёл итоги.

Если Пуаро прав и действительно сохранил ясность ума, тогда один из них — опасный убийца и, возможно, безумец.

Хотя Пуаро не говорил об этом, но я был уверен, что Икс — мужчина. Кто из присутствующих — мужчин мог им быть?

По всей вероятности, не старый полковник Латрелл, нерешительный и слабый. Нортон, с которым я столкнулся, когда тот выбегал из дома с биноклем? Вряд ли. Он казался приятным малым, но довольно вялым и неуклюжим. Конечно, многие убийцы были непримечательными личностями и отстаивали свои права именно путем преступления. Их возмущало то, что их не замечают и игнорируют. Нортон мог быть убийцей данного типа, но ведь была ещё его любовь к птицам, а я всегда полагал, что любовь к природе — нравственно здоровая черта в человеке!

Бойд Каррингтон? Исключено! Человек с известным на весь мир именем! Прекрасный спортсмен, государственный служащий, всеобщий любимец! Фрэнклина я тоже опустил, потому что знал, как Джудит уважала его и восхищалась им.

Майор Аллертон? Я окинул его оценивающим взглядом. Самый неприятный человек, которого я когда — либо видел! Он относится к тому типу мужчин, которые готовы содрать кожу с родной матери! И всё это прикрыто внешним лоском изысканных манер. Сейчас он рассказывал о крушении своих планов. Всех развлекали его унылые благодарности за шутки в свой адрес.

Если Аллертон — Икс, решил я, тогда его преступления совершались ради получения доходов любым способом.

Правда, Пуаро не сказал, что Икс — мужчина. Поэтому как вариант я подумал и о мисс Коул. Её движения были неспокойными и резкими — характерные признаки нервозности. В целом же, она выглядела нормально. Мисс Коул, мисс Латрелл и Джудит были единственными женщинами за обеденным столом. Миссис Фрэнклин обедала в своей комнате наверху, а её сиделка обедала позже.

После обеда, стоя у окна гостиной и глядя в сад, я мысленно вернулся к тому времени, когда увидел Кинсию Мёрдок, молодую девушку с каштановыми волосами, бегущую по лужайке. Как очаровательна была она в своём белом халате…

Погрузившись в воспоминания, я вздрогнул, когда Джудит взяла меня под руку, отвела от окна и попросила проводить её на террасу.

— В чём дело? — резко спросила она. Я вздрогнул.

— Дело? Что ты имеешь в виду?

— Ты весь вечер какой-то странный. Что ты сидел, уставившись то на одного, то на другого?

Это меня взбесило. Я даже не подумал о том, что мысли мои так отражались на лице!

— Я? Просто вспоминал прошлое. Видел призраки, возможно.

— О да. Ты, кажется, был здесь в молодости? Тогда ещё убили одну старуху?

— Её отравили стрихнином.

— Как она выглядела? В её обществе было приятно или нет?

Я задумался над этим вопросом.

— Она была очень доброй женщиной, — произнёс я медленно. — Щедрой. Много денег тратила на благотворительность.

— О! Этот тип щедрости!

Голос Джудит звучал презрительно.

— Люди здесь были счастливы? — задала она затем странный вопрос.

Нет они не были счастливы. Это я, по крайней мере, знал, поэтому и ответил:

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что они чувствовали себя узниками. Понимаешь ли, у миссис Инглторп были все деньги, и она только выдавала их. У её пасынков не было личной жизни.

Джудит глубоко вздохнула. Я почувствовал, как сжалась её рука.

— Это нехорошо, безнравственно. Злоупотребление властью. Это следует запретить. Старики и больные не должны иметь власти, чтобы держать в руках жизни молодых и сильных. Их нужно связать и отстранить от власти! Это просто необходимо, хотя бы из чувства эгоизма.

— Старики, — сухо заметил я, — не обладают монополиями такого качества.

— Я знаю, отец, ты думаешь, что молодежь — эгоисты. Возможно, это так, но это честный эгоизм. По крайней мере, мы хотим делать только то, что хотим, мы не хотим, чтобы кто-то ещё делал то же самое, что и мы, мы не хотим быть рабами других.

— Нет, вы просто растаптываете этих людей, если они случайно оказываются у вас на пути!

Джудит сжала мою руку.

— Не будь так зол! В общем-то я тебя не обвиняю — ты никогда не диктовал нам свои условия, и мы благодарны тебе за это.

— Боюсь, — честно признался я, — я бы поступал иначе, если бы не ваша мать. Это она требовала предоставить вам полную свободу действий, свободу совершать свои собственные ошибки.

Джудит ещё раз сжала мою руку.

— Знаю, а тебе бы хотелось суетиться и кудахтать как наседке. Я этого не терплю. Ненавижу суету. Но ты наверняка согласишься со мной в том, что полезные жизни зачастую приносятся в жертву бесполезным.

— Да, иногда так бывает, — признался я, — но нет нужды в таких крутых мерах… Просто кому-то нужно уйти, вот и всё.

— Да, так ли это? Так ли?

Она произнесла эти слова с такой силой, что я взглянул на неё с некоторым удивлением. Было слишком темно, и лица её не было видно. Джудит продолжала тихим, встревоженным голосом:

— Здесь так много различных соображений — чувство ответственности, нежелание причинить боль другому человеку, а некоторые люди так беспринципны, они думают только о том, как бы сыграть на этих чувствах. Некоторые люди просто кровопийцы.

— Милая Джудит! — воскликнул я, ошарашенный яростью в её голосе.

Она, видимо, поняла, что была чересчур взволнована, так как рассмеялась и выдернула свою руку из моей.

— Я, наверное, слишком погорячилась, но я не могу иначе, когда думаю об этом. Видишь ли, мне как-то рассказали об одном деле.., старый тиран! И вот, когда находится человек, достаточно сильный и смелый, чтобы разорвать этот узел и освободить любимых людей, её называют сумасшедшей. Она — сумасшедшая? Почему? Ведь она сделала самое умное, что только можно было сделать — и самое смелое!

Ледяные мурашки пробежали у меня по спине. Где? Когда? Не так давно я слышал нечто подобное.

— Джудит, — резко спросил я, — о каком деле ты говоришь?

— О, ты о нём не знаешь! Это друзья Фрэнклинов. Фамилия старика была Литчфилд. Он был довольно богат, но жаден и морил голодом своих бедных дочерей, не разрешал им никого видеть и никуда ходить. Вот он-то и был сумасшедшим, хотя и не в медицинском смысле этого слова.

— И старшая дочь убила его? — спросил я.

— Так ты слышал об этом? Возможно, ты назовёшь это убийством, но оно было совершено не по личным мотивам. Маргарэт Литчфилд сама пришла в полицию с повинной. Я думаю, она была очень храброй девушкой. У меня бы не хватило смелости.

— Смелости прийти с повинной или смелости совершить убийство?

— И то и другое.

— Рад это слышать, — сурово заметил я, — но мне не нравится, что в ряде случаев ты оправдываешь убийство, — после некоторого молчания я добавил:

— А что думает доктор Фрэнклин?

— Он считает, что тот получил по заслугам, — сказала Джудит. — Знаешь, папа, некоторые люди так и напрашиваются на то, чтобы их убили.

— Мне не нравятся твои рассуждения, Джудит. Кто подбрасывает тебе такие идеи?

— Никто.

— Что же, тогда позволь мне сказать, что это вредоносные идеи.

— Понимаю. Оставим это, — она задумалась. — Вообще-то я пришла, чтобы передать тебе записку от миссис Фрэнклин. Она хочет тебя видеть, если тебе, конечно, не трудно подняться к ней в спальню.

— Буду рад. Жаль, что она так больна и не может спуститься к обеду.

— С ней всё в порядке, — бесстрастно заметила Джудит. — Она просто любит привлекать к себе внимание.

Молодые люди всегда так черствы.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

До этого я лишь только один раз видел миссис Фрэнклин. Это была женщина ангельского типа, примерно тридцати лет. Большие карие глаза, волосы с пробором посередине, овальное приятное лицо с нежной кожей. Она была очень изящна.

Миссис Фрэнклин лежала на кровати, подпираемая подушками, в красивом бледно — голубом капоте.

Фрэнклин и Бойд сидели в комнате и пили кофе. Миссис Фрэнклин с улыбкой протянула мне руку.

— Как я рада, что вы приехали, капитан Гастингс. Как это хорошо для Джудит! Девочка так много работает.

— Она хорошо выглядит, — сказал я, пожимая её слабую руку.

— Да, ей повезло, — вздохнула Барбара Фрэнклин. — Как я завидую ей! Думаю, она даже не представляет себе, что такое плохое здоровье. Как вы думаете, сестра?

О! Разрешите представить вам. Это сиделка Кравен. Она так хорошо относится ко мне, ухаживает за мной, как за ребёнком! Не знаю, что бы я делала без неё.

Сиделка Кравен оказалась симпатичной девушкой с хорошим цветом лица и красивыми каштановыми волосами. Я обратил внимание на её руки, длинные и белые. Они резко отличались своей белизной от рук больничных сиделок. Она была малоразговорчива, а порой просто игнорировала вопросы. Так сиделка Кравен сделала и сейчас, лишь слегка наклонив голову.

— Да, — продолжала миссис Фрэнклин, — Джон просто замучил работой бедную девочку. Он такой эксплуататор! Ведь ты эксплуататор, Джон, не правда ли?

Её муж стоял, глядя в окно, что-то насвистывая себе под нос и бренча мелочью в кармане. Услышав вопрос жены, он вздрогнул:

— Что, Барбара?

— Я говорю, что ты без всякого стеснения эксплуатируешь Джудит Гастингс. И теперь, когда капитан Гастингс здесь, мы обсудим эту проблему и не дадим девушку в обиду.

Доктор Фрэнклин не понимал шуток. Он почему-то забеспокоился и с вопросительным видом повернулся к Джудит.

— Вы должны были сказать мне об этом, — пробормотал он.

— Не будьте смешны, — ответила Джудит. — Что же касается нашей работы, то я хотела попросить у вас краситель для второго среза — ну того, что…

— Да, да, — нетерпеливо прервал он её. — Если не возражаете, давайте пройдём в лабораторию. Я должен быть уверен…

Продолжая разговор, они вместе вышли из комнаты. Барбара Фрэнклин откинулась на подушки и вздохнула.

— Это мисс Гастингс — эксплуататор, вот что я думаю! — неожиданно и не смущаясь произнесла сиделка Кравен.

Миссис Фрэнклин вновь вздохнула и прошептала:

— Я чувствую себя так нехорошо. Я понимаю, мне следует больше интересоваться работой Джона, но я не могу этого сделать. Я хочу сказать, что что-то со мной не так, но…

Её излияния прервало хмыканье Бойда Каррингтона, стоявшего у камина.

— Чепуха, Бэбс, — произнёс он. — С вами всё в порядке. Не беспокойтесь.

— О, Билл, дорогой, не могу не беспокоиться. У меня такое душевное состояние. Это всё — и я не могу чувствовать иначе — так неприятно. Эти морские свинки, крысы и прочее. Уф, — она вздрогнула, — я знаю, это глупо, но меня от всего этого тошнит, и хочется думать только о хорошем — о птичках, о цветах, об играющих детях. Вы же знаете, Билл.

Он подошёл к ней и взял её за руку, которую она протянула с умоляющим видом. Когда Бонд посмотрел на неё, выражение его лица резко изменилось, оно стало нежным, как у женщины.

— Вы остались такой же, как были в семнадцать лет, Бэбс, — сказал он. — Помните ли вы вашу беседку, пруд с птицами и кокосовые орехи?

Он повернул голову ко мне.

— Я знаю Барбару с детства.

— Тоже скажете — с детства! — запротестовала она.

— Я, конечно, не отрицаю, что вы на пятнадцать лет меня моложе, но я играл с вами, когда вы были маленькой. Носил вас на плечах, моя дорогая. А позднее, когда я вернулся домой, вы были уже очаровательной девушкой, на пороге своего дебюта в свете, и я тоже внёс свою лепту, научив вас играть в гольф. Разве вы этого не помните?

— О, Билл, неужели вы думаете, что я всё забыла?

— Моя семья жила в этой местности, — пояснила она мне, — а Билл временами приезжал в гости к своему дяде, сэру Эверарду, проживавшему в Нэттоне.

— Какой это был дом — настоящая лавка древностей! — сказал Бойд Каррингтон о своём имении. — Иногда я жалею о том, что вернул его к жизни.

— О, Билл, там сейчас должно быть прекрасно!

— Да, Бэбс, но вся беда в том, что у меня нет никаких идей. Ванные, удобные кресла — вот и всё, что пришло мне в голову. Здесь нужна женщина.

— Я же сказала, что приеду и помогу. Я дала слово. Сэр Уильям в сомнении посмотрел в сторону сиделки Кравен.

— Если у вас хватит сил, я сам вас отвезу. Что вы скажете, сестра?

— Это возможно, сэр Уильям. Я даже думаю, что это полезно миссис Фрэнклин, если она, конечно, не будет чересчур переутомляться.

— Тогда решено, — сказал Бойд Каррингтон. — А сейчас спать, чтобы завтра быть совершенно здоровой.

Мы оба пожелали миссис Фрэнклин спокойной ночи и вместе вышли. Когда мы спускались по лестнице, Бойд Каррингтон заметил:

— Вы даже не представляете, что это было за очаровательное существо в семнадцать лет. Я тогда приехал из Бирмы, как раз после смерти жены. Не стоит даже говорить о том, что от любви к Барбаре я просто потерял голову, а спустя три или четыре года о"а вышла замуж за Фрэнклина. Не думайте, что это счастливый союз. Именно в нём причина её постоянного недомогания. Муж не понимает её и не заботится о ней, а она так чувствительна! Я думаю, её болезненность — отчасти на нервной почве. Заставьте её забыть о болезнях, отвлеките, чем-нибудь заинтересуйте, и она станет совершенно другим человеком! Но этого чурбана ничего не интересует, кроме пробирок для опытов, аборигенов Западной Африки и их культуры.

Каррингтон сердито фыркнул.

Я подумал, что в его словах, возможно, есть доля правды. И всё же меня удивило, что Бойд Каррингтон был увлечён миссис Фрэнклин, которая, что бы ни говорили, всё равно была болезненным и хрупким, хотя и привлекательным созданием. Сам Бойд Каррингтон был полон энергии и жизни, поэтому я невольно подумал, что его привлекают женщины невротического склада. Барбара Фрэнклин, должно быть, была в своё время прелестной девушкой, а у многих мужчин романтического типа, к которым, по моему мнению, относился и Бойд Каррингтон, прежние представления умирали с трудом.

Внизу нам встретилась миссис Латрелл и предложила сыграть в бридж. Я отказался под предлогом, что мне необходимо видеть Пуаро.

Я нашёл своего друга в постели. Кёртисс убирал комнату, но вот, наконец, закончил и оставил нас, прикрыв за собой дверь.

— Ну вас к чёрту, Пуаро, — взорвался я, — вместе с вашей дурацкой привычкой всё держать в секрете. Я весь вечер пытался выследить Икса.

— Так вот, что вас расстроило — заметил мой друг. — Наверное кто-нибудь обратил внимание на вашу рассеянность и спросил вас, в чём дело?

Я слегка покраснел, вспомнив вопросы Джудит. Пуаро, вероятно, заметил моё замешательство, так как с хитрой улыбкой посмотрел на меня.

— И к каким же выводам вы пришли? — спросил он.

— А вы мне скажете, прав я или нет?

— Конечно, нет.

Я внимательно стал следить за его лицом.

— Я полагаю, что Нортон…

Ни один мускул не дрогнул на лице Пуаро.

— Я не хочу сказать ничего особенного, — продолжал я. — Он просто, в отличие от других, поразил меня своей неприметностью, а разыскиваемый нами убийца, как мне кажется, должен быть человеком незаметным.

— Это верно, но можно быть незаметным не только внешне, но и другим образом.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, предположим, что, если за несколько недель до убийства, без всякой видимой на то причины появляется некий тип, он, наверняка, будет незаметен. А ещё лучше будет, если этот незнакомец будет непримечательной личностью, занимающейся каким-нибудь безобидным видом спорта, скажем, рыбной ловлей.

— Или наблюдением за птицами, — добавил я. — Но ведь это именно то, о чём я говорю!

— С другой стороны, — продолжал Пуаро, — будет лучше, если убийца — хорошо известная личность, скажем, мясник. Это дает другое преимущество, ведь никого не смутят кровавые пятна на одежде мясника!

— Это звучит странно. Ведь каждый узнает, если мясник, скажем, поссорился с булочником!

— Да, но никому не придёт в голову мысль, что мясник стал мясником только для того, чтобы иметь возможность убить булочника. Нужно немножко заглядывать вперёд, мой друг.

Я внимательно взглянул на него, пытаясь понять, какой намёк скрыт в его словах. Если они означали что-то конкретное, то, вероятно, указывали на полковника Латрелла. Может быть, он специально открыл гостиницу, чтобы иметь возможность убить одного из гостей?

Пуаро слегка покачал головой и сказал:

— Не пытайтесь найти ответ на моём лице.

— Вы сводите меня с ума, Пуаро, — сказал я со вздохом. — Но я подозреваю не только Нортона. А что вы скажете об Аллертоне?

Пуаро с бесстрастным выражением лица спросил:

— Вам он не нравится?

— Нет.

— А! Довольно неприятный тип. Вы это хотите сказать, не так ли?

— Точно так. А разве вы думаете иначе?

— Конечно. Это мужчина, — медленно произнёс Пуаро, — который очень нравится женщинам.

— Как женщины могут быть так глупы, — с презрением заметил я. — Что они, увидели в этом типе? Вряд ли можно объяснить. Но в жизни происходит именно так.

— Это можно понять. Mauvais sujet[16] всегда влечёт к себе сердца женщин.

— Но почему?

Пуаро пожал плечами.

— Возможно, они видят что-то, недоступное нам.

— Но что?

— Возможно, риск… В нашей жизни, мой друг, всегда присутствует элемент риска. Одни ищут его в бое быков, другие — в литературе, третьи — в кинофильмах. Я абсолютно уверен, что излишняя безопасность несовместима с природой человеческого существа. Мужчин опасность подстерегает повсюду, а женщин, главным образом, в любви. Вот почему они, возможно, с радостью встречают предательскую весну — этого тигра с обнаженными клыками. Вот почему они проходят мимо прекрасных мужчин, которые могли бы стать хорошими и добрыми мужьями.

Несколько минут я мрачно слушал его слова в полнейшей тишине, затем вернулся к предшествующей теме.

— Знаете, Пуаро, — сказал я, — мне будет довольно просто найти мистера Икса. Нужно только проявить любопытство и выяснить, кто знаком со всеми. Я имею в виду людей из упоминавшихся вами пяти случаев.

Я гордо выпалил всё это, но Пуаро ответил лишь слабой улыбкой.

— Я требовал вашего присутствия здесь, Гастингс, не для того, чтобы смотреть, как вы неуклюже и настойчиво идёте по проторённому мною пути. И позвольте мне сказать, что это не так-то просто. Четыре из известных вам дела произошли в Эссексе, графстве, где мы сейчас находимся. Люди, собравшиеся под этой крышей, не

Просто группа незнакомцев, прибывших сюда случайно. Это не гостиница в обычном смысле слова. Латреллы — родом из Эссекса. Они были в затруднительном положении, когда покупали Стайлз и наобум взялись вести хозяйство. Люди, прибывшие сюда, — их друзья или друзья их друзей. Сэр Уильям уговорил приехать Фрэнклинов. Они, в свою очередь, пригласили Нортона, и, как мне кажется, мисс Коул и так далее. Иначе говоря, это именно тот самый случай, когда определённый человек, знакомый лично только с одним из присутствующих, будет известен и всем остальным. Это, в свою очередь, даёт Иксу возможность разузнавать все подробности.

Возьмём, хотя бы, дело рабочего Риггса. Деревня, где произошла трагедия, находится неподалёку от дома дядюшки Бойда Каррингтона. Поблизости же живут знакомые миссис Фрэнклин. Гостиницу в деревне часто посещают туристы, там же останавливались некоторые друзья семьи миссис Фрэнклин. Там бывал и мистер Фрэнклин, там, возможно, могли бывать Нортон и мисс Коул.

— Нет, нет, мой друг. Прошу вас, не нужно делать неуклюжих попыток выяснить то, что я пытаюсь от вас скрыть.

— Это так глупо, как будто я собираюсь рассказать об этом всему свету. Послушайте, Пуаро, мне надоели ваши шутки относительно моего лица, на котором якобы всё написано. Это не смешно.

— А вы уверены, — спокойно ответил Пуаро, — что это единственная причина. Разве вы не понимаете, мой друг, что такая осведомленность опасна? Разве вы не видите, что меня беспокоит ваша безопасность?

Я открыл рот от удивления. До этой самой минуты я даже не думал об этой стороне дела. Но всё действительно было так. Если умный и находчивый убийца, совершивший пять преступлений и полагающий, что его никто ни в чём не подозревает, — вдруг узнаёт, что кто-то идёт по его следу, то этому человеку, безусловно, грозит опасность.

— Но тогда и вы, Пуаро, — резко сказал я, — тоже в опасности?

Пуаро, несмотря на своё болезненное состояние, сделал в высшей степени пренебрежительный жест.

— Я привык к этому и смогу защитить себя. Кроме того, разве у меня здесь нет преданного друга, охраняющего меня? Моего верного Гастингса?


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Пуаро привык рано ложиться спать, поэтому я, покинул его и спустился вниз, по дороге перекинувшись парой слов с его слугой Кёртиссом, оказавшимся весьма флегматичным и тяжелым на подъём человеком, но, по-видимому, заслуживающим доверия. Он служил у Пуаро с тех пор, как тот вернулся из Египта. «Здоровье хозяина, — сказал мне Кёртисс, — в целом неплохое, но временами у него бывают серьёзные сердечные приступы, и он очень сильно ослабел за последние несколько месяцев». Сердце моего друга постепенно сдавало. И всё-таки он прожил интересную жизнь!

И, тем не менее, я с горечью думал о том, как он храбро боролся за каждую минуту жизни. И даже сейчас, будучи изувеченным и прикованным к постели, он по-прежнему занимался делом, в котором был таким непревзойденным специалистом.

С печалью в сердце я спустился вниз. Едва ли мог представить я свою жизнь без Пуаро!

В гостиной только что закончился роббер[17]. Мне предложили принять участие в игре, и я с радостью согласился, полагая, что это отвлечет меня. За столиком сидели Нортон, полковник Латрелл и его жена.

— Ну, что вы скажете сейчас, мистер Нортон? — спросила миссис Латрелл. — Будем опять играть вместе? Наше сотрудничество оказалось успешным.

Нортон приятно улыбнулся, но пробормотал:

— Это уж как повезёт. Вдруг карты выпадут не на нас с вами[18]. Миссис Латрелл с некоторым неудовольствием, как мне показалось, кивнула головой.

Мы с Нортоном играли в паре против Латреллов. Я заметил, что миссис Латрелл явно недовольна этим. Она прикусила губу и на какое-то мгновенье совершенно исчезли её очарование и ирландский акцент.

Вскоре стало ясно почему. Я позднее неоднократно играл с полковником Латреллом. Он отнюдь не плохой игрок; я бы даже сказал, что — средник, но склонный к забывчивости. Именно из-за этого он временами делал очень серьезные ошибки. Но, играя со своей женой, он ошибался не переставая. Миссис Латрелл явно нервировала его, поэтому он играл втрое хуже, чем обычно. Сама же миссис Латрелл была довольно хорошим игроком, хотя и неприятным. Она хваталась за все возможные преимущества, игнорировала правила игры, если её противник не был с ними знаком, и ссылалась на них, как только они были ей выгодны. Она постоянно подсматривала в карты сидящих рядом. Короче говоря, она шла на всё ради победы.

И вскоре я понял, почему Пуаро назвал её характер едким. За карточным столом она потеряла самообладание и высмеивала каждую ошибку своего несчастного мужа. Нам с Нортоном было крайне неудобно, и я был рад, когда роббер закончился. Мы оба отказались от продолжения игры, сославшись на позднее время.

Выйдя из комнаты, Нортон довольно неосторожно стал изливать свои чувства.

— Всё это ужасно неприятно, Гастингс. Я не могу смотреть, как его запугивают, как он слабо защищается. Бедняга! В нём ничего не осталось от полковника — острослова, каким он был в Индии.

— Ш-ш, — предупреждающе произнёс я, потому что Нортон повысил голос, и я испугался, как бы полковник Латрелл его не услышал.

— Понимаю, но всё-таки противно!

— Я пойму это, — произнёс я с чувством, — только в том случае, если он объявит ей войну.

Нортон покачал головой.

— Он никогда этого не сделает: его душа в оковах. Он будет только говорит: «Да, моя дорогая», «Нет, моя дорогая», «Извини меня, моя дорогая»; покусывать усы и потихоньку говорить глупости, пока не сыграет в ящик. Он не смог бы отстоять свои права, даже если бы захотел!

Я печально покачал головой, так как чувствовал, что Нортон прав.

Мы остановились в холле, и я заметил, что дверь в сад открыта, потому что в неё дул ветер.

— Может, закроем её? — спросил я.

После некоторого колебания Нортон произнёс:

— Не... не думаю, что все уже пришли.

— А кого нет? — у меня мелькнуло внезапное подозрение.

— Кажется, вашей дочери и… Аллертона.

Он старался говорить совершенно спокойно, но это обстоятельство, последовавшее после моего разговора с Пуаро, вызвало во мне тревогу.

Джудит.., и Аллертон. Неужели Джудит, мою умную, трезвую Джудит, мог заинтересовать мужчина подобного типа? Неужели она не смогла разглядеть его?

Я постоянно повторял про себя эти слова, даже когда ложился спать, но странное чувство тревоги не покидало меня. Я не мог заснуть и ворочался с боку на бок.

И, как всегда бывает во время бессонницы, все тревоги казались преувеличенными. Меня охватило чувство ужаса и одиночества. Если бы только моя жена была жива! Она, на чьи мудрые советы я полагался в течение стольких лет! Она всегда была умна и понимала детей!

Без неё я чувствовал себя ужасно беспомощным. Ответственность за безопасность и счастье детей лежала на мне. Смогу ли я справиться с этой задачей? Я не был, бог простит меня, умным человеком. Я спотыкался, делал ошибки. Если Джудит уничтожит свои шансы на счастье, если она испытает…

В ужасе я включил свет и сел на кровати.

Что толку думать об этом? Нужно заснуть. Встав с постели, я подошёл к раковине и с сомнением посмотрел на бутылочку с таблетками аспирина.

Нет, нужно принять что-то более сильное. Я подумал, что у Пуаро, возможно, есть какое-нибудь снотворное. Я вышел в коридор и в нерешительности остановился у двери. Всё-таки нехорошо будить старика в такое время!

Вдруг я услышал шаги и обернулся. По коридору, ко мне навстречу, кто-то шел. Освещение было тусклым и, пока человек не подошёл поближе, я не мог видеть его лица и гадал, кто же это. Затем я узнал Аллертона и замер, потому что он улыбался про себя улыбкой, которая мне очень не понравилась.

Он посмотрел на меня и удивленно поднял брови.

— Привет, Гастингс, ещё не спите?

— Не могу заснуть, — коротко бросил я.

— И всего-то? Я сейчас всё устрою. Пойдёмте со мной.

Я прошёл за ним в его комнату, находившуюся рядом с моей. Странное обаяние этого человека побудило меня внимательно к нему присмотреться.

— Вы я смотрю, сами поздно ложитесь, — заметил я.

— Я никогда не был жаворонком. Даже тогда, когда за границей занимался спортом. Нельзя спать в такие приятные вечера.

Он рассмеялся, и мне не понравился его смех.

Я прошёл за ним в ванную комнату. Он открыл маленький шкафчик и вынул бутылку с таблетками.

— Вот. Это стоящие таблетки. Будете спать как убитый.., и видеть прекрасные сны. Удивительные таблетки, они называются «сламберил».

Энтузиазм в его голосе несколько озадачил меня. Может быть, он был ещё и наркоманом?

— А это... не опасно? — с сомнением спросил я.

— Только в том случае, если много принять. Это один из барбитуратов, довольно эффективный яд. — Он улыбнулся, неприятно опустив уголки рта.

— Мне кажется, что это лекарство нельзя достать без рецепта, — заметил я.

— Вы правы, старина. Не все могут его достать. Думаю, это было глупо, но я не сдержался и спросил:

— Если не ошибаюсь, вы знали Этерингтона?

И тут я понял, что попал в цель. Глаза его подозрительно сузились, и он сказал слегка изменившимся голосом:

— О да. Я знал Этерингтона. Бедняга, — Затем, поскольку я молчал, он добавил:

— Этерингтон, конечно, принимал наркотики. В этом всё дело. Нужно знать, когда остановиться. Он же не знал. Печальное дело. Жене его повезло. Если бы не симпатии присяжных, её бы повесили.

Он вручил мне пару таблеток и обычным голосом спросил:

— А вы хорошо знали Этерингтона?

— Нет, — ответил я, не скрывая правды. Какое-то мгновение он был в замешательстве, как будто не зная, что сказать. Затем повернулся и со смехом произнёс:

— Забавный тип. Не скажу, что у него всегда был весёлый характер, но временами в его обществе было приятно.

Я поблагодарил Аллертона за таблетки и вернулся к себе в комнату.

Когда я снова лёг и выключил свет, я подумал, не сделал ли я глупость, так как стал абсолютно уверен в том, что Аллертон, почти наверняка, разыскиваемый нами Икс, а я дал ему понять, что мне всё известно.


Глава 7

<p>Глава 7</p>
1

Моё повествование о днях, проведённых в Стайлзе, должно быть, несколько сумбурно. Мои воспоминания о них представляют серию разговоров, отложившихся в моём сознании.

Вначале пришло осознание беспомощности и физической немощи Эркюля Пуаро. Я действительно верил, что ум его, как сам он подчёркивал, по-прежнему работал с характерной для него проницательностью, но его физическая оболочка была настолько потрёпана временем, что я сразу же понял, что мне придётся быть более активным, чем прежде. Я должен был видеть и слышать за Пуаро.

Каждый погожий день Кёртисс брал на руки своего хозяина и бережно относил его вниз, где того уже ожидала коляска. Затем он вывозил Пуаро в сад и отыскивал место, защищённое от сквозняков. Когда же погода была пасмурной, он относил его в гостиную.

Где бы ни был Пуаро, к нему постоянно приходили поговорить, но всё равно это было не так как раньше, поскольку Пуаро не мог уже сам выбирать себе собеседника.

Однажды, вскоре после моего прибытия, Фрэнклин показал мне в саду старую мастерскую, которая была наспех превращена в научно — исследовательскую лабораторию.

Должен заметить, что у меня не научный склад ума, поэтому в рассказе о работе доктора Фрэнклина я могу не совсем верно употреблять термины, чем вызову недовольство специалистов в этой области.

Насколько я смогу судить, как не специалист, Фрэнклин производил опыты с различными алкалоидами, добываемыми из калабарских бобов, Physostigma venenosum. Я это понял после его разговора с Пуаро. Джудит, пытавшаяся разъяснить мне всё это, была слишком нетерпелива (черта, характерная для молодёжи) и слишком сыпала медицинскими терминами. Она с умным видом упоминала алкалоиды: фисостигмин, эсерин, пхисовенин и генесерин и даже вставила такое невероятно неблагозвучное название как простигмин или иначе демстилуглеродистый эфир трехгидроокисного триметилового ламмопиума и т. д. и т. п. Это то же самое, но другими словами. Для меня это было китайской грамотой, и я заслужил презрение Джудит, когда спросил её, какая человечеству от этого польза. Подобный вопрос не может не раздражать истинного учёного. Джудит немедленно бросила на меня презрительный взгляд и пустилась в очередное долгое и заумное объяснение. Смысл его заключался в том, как я понял, что некоторые малоисследованные племена аборигенов Западной Африки обладали удивительным иммунитетом к таинственной, смертельно опасной болезни, названной, как мне помнится, «джорданитис», по имени некоего энтузиаста, доктора Джордана, впервые обнаружившего её. Это было чрезвычайно редкое тропическое заболевание, которое в ряде случаев приводило к гибели белых людей.

Я не удержался и, несмотря на боязнь вызвать ярость Джудит, заявил, что лучше было бы найти какое-нибудь лекарство, которое позволило бы лечить осложнения после кори!

С печалью и презрением Джудит заметила, что не благодеяния человечеству, а расширение человеческих знаний — единственная цель, достойная уважения.

Я взглянул под микроскопом на некоторые срезы, изучил фотографии аборигенов Западной Африки (довольно занимательное зрелище), посмотрел краем глаза на усыплённую в клетке крысу и поспешил на воздух.

Как я уже упоминал, какой-то интерес во мне смог вызвать лишь разговор Фрэнклина с Пуаро.

— Вы знаете, Пуаро, — сказал Фрэнклин, — это вещество скорее должно было заинтересовать вас, а не меня. Это «бобы испытания». Они предназначены для доказательства вины или невиновности. Западно-африканские племена слепо верят в это, по крайней мере, так было раньше. Они просто жевали их, абсолютно уверенные в том, что умрут, если виновны, или же останутся жить, если невиновны.

— Итак, увы, они умирали?

— Да, но не все, так как существуют два различных вида этих бобов, но только они настолько похожи, что едва можно уловить разницу. Но разница есть. В обоих видах содержится психостигмин и генесерин и пр., но в бобах второго типа можно выделить, как мне кажется, ещё один алкалоид, действие которого нейтрализует эффект других. Более того, бобы второго типа принимают представители племенной верхушки во время тайного ритуала. Люди, съевшие их, никогда не заболевают «джорданитисом». Этот третий алкалоид оказывает прекрасное воздействие на мускульную систему, без всяких вредных последствий. Это ужасно интересно. К сожалению, чистый алкалоид очень неустойчив. Тем не менее, я получил определённые результаты. Но необходимо расширять исследования — там, прямо на месте. Эту работу следует довести до конца! Да, клянусь чёртом, это… Я продам свою душу…

Фрэнклин неожиданно замолчал, затем усмехнулся.

— Простите. Я слишком увлечён всем этим!

— Да, — спокойно заметил Пуаро, — это, конечно, сделало бы мою работу значительно легче, если бы я мог так просто определить вину или невиновность. Ах, если бы было какое-нибудь вещество, подобное этим бобам.

— Да, но ваши тревоги на этом не закончились бы! — сказал Фрэнклин. — В конце концов, что такое вина или невиновность?

— Думаю, не может быть сомнений относительно этого, — заметил я.

— Что такое зло? — Фрэнклин обернулся ко мне. — Что такое добро? Мнения о них складываются по-разному с каждым веком. Вы можете, возможно, испытывать чувство вины или чувство невиновности. Фактически же таких критериев нет.

— Не понимаю, как вы это докажете.

— Мой друг, предположим, человек считает, что имеет святое право убить диктатора или ростовщика, или сводника, или кого-нибудь другого, кто вызывает в нём душевное негодование. С вашей точки зрения, он виновен, а на его взгляд — нет. Что толку от «бобов испытания»?

— Однако, — сказал я, — всегда должно быть чувство вины за убийство.

— Я бы хотел убить многих, — весело заметил доктор Фрэнклин. — Не думайте, что потом я не смогу спать из-за угрызений совести. Знайте, я считаю, что необходимо уничтожить примерно восемьдесят процентов человечества. Без них нам будет лучше.

Он встал и вышел из комнаты, весело насвистывая себе под нос.

Я хмуро глядел ему вслед. Хихиканье Пуаро вывело меня из задумчивости.

— Вы похожи, мой друг, на человека, который вдруг наткнулся на змеиное гнездо. Будем надеяться, что наш друг, доктор, не сделает того, что проповедует.

— Да, — сказал я, — а если наоборот?



2

После некоторых колебаний я решил, что должен начать с Джудит разговор об Аллертоне и посмотреть на её реакцию. Она была довольно самостоятельной девушкой, способной за себя постоять, и мне казалось, что её не может очаровать мужчина, подобный Аллертону. Я думаю, что в действительности я сам натолкнул её на этот предмет, так как хотел быть уверенным в своих чувствах!

К несчастью, я не осуществил задуманного. Должен сказать, что начал разговор довольно неуклюже. Ничто так не задевает молодёжь, как советы старших. Я старался, чтобы мои слова звучали беззаботно и весело, однако, мне это не удалось.

Джудит немедленно рассвирепела.

— Что это значит? — гневно спросила она. — Родительское предостережение против хищника?

— Нет, нет, Джудит, конечно нет.

— Мне кажется, тебе не нравится майор Аллертон?

— Откровенно говоря, да. Думаю, тебе тоже.

— Почему?

— Ну, он не твоего круга, ведь так?

— Что ты имеешь в виду, папа?

Джудит всегда своими вопросами ставит меня в тупик. Я тщетно пытался увильнуть от ответа.

— Конечно, тебе он не нравится, — несколько презрительно заметила она. — А мне наоборот. Я нахожу его забавным.

— О, забавным, возможно. — Я старался пропустить её слова мимо ушей.

— Он очень привлекательный. Любая женщина скажет это. Мужчинам, конечно, этого не понять.

— Безусловно, — заметил я и довольно неловко добавил:

— Ты вернулась с ним вчера поздно вечером…

Мне не дали договорить. Разразилась буря.

— Брось, папа, не сходи с ума. В моём возрасте я имею право решать всё сама. Ты не должен вмешиваться в мои дела и советовать мне, кого выбирать в друзья. Именно это беспардонное вмешательство родителей в жизнь своих детей так раздражает. Я очень люблю тебя, но я уже взрослая женщина, и у меня своя жизнь.

Я был так задет за живое этим замечанием, что не смог ответить. Джудит быстро ушла.

С печалью в сердце я понял, что наломал дров. Я стоял, погруженный в свои размышления, когда меня окликнул кокетливый голос сиделки миссис Фрэнклин:

— О чём задумались, капитан Гастингс?

Я был очень рад ее появлению и подошёл к ней.

Сиделка Кравен была необыкновенно симпатичной умной девушкой. Манеры её были несколько лукавыми и оживлёнными.

Кравен только что усадила свою пациентку на солнечное местечко, неподалеку от импровизированной лаборатории.

— Миссис Фрэнклин интересуется работой своего мужа? — спросил я.

Кравен фыркнула и презрительно покачала головой.

— Для неё это слишком умно. Она ведь глупа, вы же знаете, капитан Гастингс.

— Думаю, что нет.

— Работу доктора Фрэнклина, конечно, может оценить только человек, знакомый с медициной. Блестящий ум! Бедняга, мне так жалко его!

— Жалко его?

— Да. Это так часто случается: жениться не на той женщине, именно это я имею в виду.

— Вы думаете, она ему не подходит?

— А разве вы так не думаете? У них ведь нет ничего общего.

— Но он, кажется, любит её, — возразил я. — Он так внимателен к её просьбам!

— Еще бы! Она ведь хорошо следит за всем этим!

— Вы полагаете, она спекулирует своей болезнью? — с сомнением спросил я.

— Вряд ли её можно изменить, — рассмеялась сиделка Кравен. — Что её милость ни пожелает, всё так и делается. Женщины такого типа хитры, как стая обезьян. Если кто-то возражает им, они либо ложатся в постель, закрывают глаза и притворяются больными, либо закатывают сцены, но миссис Фрэнклин, конечно, из числа первых. Не спит всю ночь, а потом утром такая бледная, такая измождённая.

— Но разве она не инвалид? — спросил я с удивлением.

Кравен бросила на меня довольно странный взгляд и сухо ответила:

— О да, конечно, — и затем резко переменила тему разговора.

Она спросила меня, правда ли, что я был здесь много лет тому назад, во время первой мировой войны.

— Да, это так.

— Здесь произошло убийство, не так ли? — тихим голосом спросила она. — Мне рассказала об этом одна из служанок. Убили старую даму?

— Да.

— И вы были здесь в те дни?

— Да.

Она слегка вздрогнула и заметила:

— Это всё объясняет, не правда ли?

— Что объясняет?

Она быстро посмотрела по сторонам.

— Атмосферу этого места. Разве вы не чувствуете? Что-то не так, вот, что я хочу сказать.

Я на какое-то мгновенье задумался. Может быть, она права? Может сам факт насильственной смерти, умышленное зло, совершенное в определённом месте, оставляет такой сильный отпечаток, что он ощущается там спустя многие годы? Неужели некоторые люди это чувствуют? Неужели Стайлз до сих пор носит следы события, происшедшего много лет тому назад? Здесь, в этих стенах, среди этих садов, зародились мысли об убийстве, и наконец нашли свое воплощение в финальном акте трагедии. Неужели такие мысли всё ещё парят в воздухе?

Сиделка Кравен резким замечанием прервала мои размышления.

— Я служила в одном доме, где однажды произошло убийство. Никогда не забуду этого. Да этого и нельзя забыть. Один из моих пациентов. Мне пришлось давать показания. Чувствовать себя под подозрением ужасно неприятно для девушки!

— Должно быть. Я сам знаю…

Я не закончил, так как из-за угла показался Бойд Каррингтон.

Как обычно, его огромная жизнерадостность, казалось, отметала прочь все тревоги. Он был такой большой, такой разумный, такой приятный!

— Доброе утро, Гастингс. Доброе утро, сестра. Где миссис Фрэнклин?

— Доброе утро, сэр Уильям. Она в саду под буковым деревом, около лаборатории.

— А Фрэнклин, наверное, в лаборатории?

— Да, сэр Уильям. С мисс Гастингс.

— Бедная девочка! Подумать только! В такое утро сидеть взаперти и заниматься химией! На вашем месте, Гастингс, я бы выразил недовольство.

— О, мисс Гастингс вполне счастлива, — быстро заметила Кравен. — Вам известно, что ей это нравится, а доктор, я уверена, не может обойтись без неё.

— Бедняга, — промолвил Бойд Каррингтон. — Если бы у меня была такая прелестная помощница как Джудит, я бы всё время смотрел на неё, а не на морских свинок. Ведь так?

Такая шутка не понравилась бы Джудит, но она была в духе сиделки Кравен, которая весело рассмеялась.

— О, сэр Уильям, — воскликнула она. — Вам не стоит говорить таких вещей. Я уверена, все знают, что бы сделали вы. Но бедный доктор Фрэнклин такой серьёзный и так погружен в свою работу!

— Да, — весело заметил Каррингтон, — его жена, кажется, заняла удобную позицию для наблюдения за мужем. Думаю, она его ревнует.

— Вам слишком многое известно, сэр Уильям! Сиделка Кравен была восхищена этими шутками, поэтому с явной неохотой она заметила:

— Боюсь, мне нужно идти и приготовить молоко для миссис Фрэнклин.

Она медленно пошла прочь, а Бойд Каррингтон смотрел ей вслед.

— Симпатичная девушка, — заметил он. — Прекрасные волосы и губы. Должно быть ужасно скучно всё время ухаживать за больными. Такие девушки заслуживают лучшей участи.

— О да, — сказал я. — Думаю, когда-нибудь она выйдет замуж.

— Да, конечно.

Каррингтон вздохнул, мне пришла в голову мысль, что он думает о своей умершей жене. Затем он сказал:

— Не хотите ли поехать со мной в Нэттон и осмотреть поместье?

— Да, пожалуй. Только вначале я должен узнать, не нужен ли я Пуаро.

Я нашел Пуаро на веранде — совершенно закутанного. Он был не против моей поездки.

— Конечно, поезжайте, Гастингс, поезжайте. Думаю, это хорошее поместье. Вам стоит на него взглянуть.

— Мне хочется поехать, но не хочется оставлять вас.

— Мой преданный друг! Нет, нет, поезжайте с сэром Уильямом. Приятный мужчина, не правда ли?

— Первоклассный, — ответил я с энтузиазмом. О, да, — улыбнулся Пуаро. — Я всегда думал, что он в вашем вкусе.



3

Я получил огромное наслаждение от поездки. Не только от прекрасной погоды — был прелестный летний день, — но и от общества этого человека.

Бойд Каррингтон обладал необыкновенной притягательной силой. Большой жизненный опыт делал его приятным собеседником. Он рассказал мне о днях, проведённых в Индии, вспомнил некоторые интересные эпизоды из жизни племён Восточной Африки, и всё вместе это было так интересно, что я отвлёкся и забыл о своих хлопотах относительно Джудит и о сильных тревогах, порождённых во мне откровениями. Пуаро.

Мне нравилось также, как Бойд Каррингтон отзывался о моём друге. Он питал к нему глубокое уважение — за его труд и характер. Хотя и опечаленный нынешним состоянием здоровья Пуаро, Каррингтон, однако, не произнёс слов сожаления. Казалось, он считал, что жизнь, прожитая Пуаро, была сама по себе уже достаточным вознаграждением и что в своих воспоминаниях мой друг может найти удовлетворение.

— Более того, — сказал он, — держу пари, что его ум стал ещё проницательнее, чем прежде.

— Да, это, действительно, так, — горячо согласился я.

— Нет большей ошибки, чем полагать, что неспособность человека передвигаться влияет на его умственные возможности. Ничуть. Наша эпоха намного меньше затрагивает умственную деятельность, чем это кажется. Ей — богу, я не осмелился бы совершить убийство под самым носом Эркюля Пуаро.

— Он бы разыскал вас, если бы вы это сделали, — сказал я с усмешкой.

— Я в этом уверен. Да и не специалист я, — заметил он с сожалением, — по преступлениям. Вы же знаете, я не умею планировать. Слишком нетерпелив. Если бы я совершил убийство, это был бы экспромт.

— Такие преступления наиболее трудно распутывать.

— Вряд ли. Я бы, наверняка, оставил множество следов. Да, хорошо, что у меня не преступный склад ума. Единственного человека, которого я смог бы, по-моему, убить — так это шантажиста. Я всегда считал, что этих негодяев нужно уничтожать. А вы что скажете?

В душе я был полностью согласен с его точкой зрения.

Нас вышел встречать молодой архитектор, и мы стали осматривать имение.

Нэттон был имением эпохи Тюдоров. Его не модернизировали и не перестраивали с середины девятнадцатого века (тогда были сделаны две примитивные ванные комнаты).

Бойд Каррингтон объяснил мне, что его дядя был в большей или меньшей степени затворником, не любил людей и занимал только часть обширного дома. Бойд и его брат проводили там свои школьные каникулы, пока сэр Эверард не стал настоящим отшельником.

Старик так и не женился и тратил только десятую часть своего огромного дохода, так что, когда после смерти были выплачены все его денежные обязательства, нынешний баронет оказался очень богатым человеком.

— Но очень одиноким, — сказал он, вздыхая.

Я молчал. Моё сочувствие было настолько сильным, что я не смог произнести ни слова. После смерти Сайндерс я был одинок и чувствовал себя живым существом только наполовину.

Наконец, несколько запинаясь, я рассказал ему о своих чувствах.

— Да, Гастингс, но у вас было то, чего у меня не было и нет.

Каррингтон замолчал, а затем несколько сбивчиво рассказал мне о своей трагедии, о прекрасной молодой жене, нежном создании, полном очарования и достоинства, но с испорченной наследственностью. Почти все в её семье умирали от пьянства, и она сама стала жертвой этого же проклятья. Не прошло и года после свадьбы, как она не выдержала и умерла от запоя. Каррингтон не винил её. Он понимал, что это было у неё в крови.

После смерти жены Каррингтон вел уединённый образ жизни. Он решил, после такого печального опыта, больше не жениться.

— Одному, — сказал он просто, — как-то легче.

— Да, мне понятны ваши чувства. По крайней мере, вначале.

— Это была такая трагедия. Я рано возмужал и озлобился, — Бойд замолчал. — Правда, одно время был вновь очень увлечён, но она была так молода, и я считал, что нечестно связывать её жизнь с жизнью разочарованного человека. Я был для неё слишком стар, а она была таким прелестным и невинным ребенком!

Каррингтон вновь замолчал, покачивая головой.

— Разве не она должна была это решать? — спросил я.

— Не знаю, Гастингс. Думаю, нет. Она... она была похожа на меня. И потом, как я уже сказал, она была слишком молода. Я всегда буду помнить её в день нашей последней встречи. Её склонённая голова.., несколько смущённый взгляд.., маленькая ручка…

Он вновь замолчал. Слова Каррингтона воссоздали картину, показавшуюся мне необычайно знакомой. Не могу сказать почему.

Голос Бойда Каррингтона неожиданно резко прервал мои мысли.

— Я свалял дурака, — сказал он. — Любой мужчина, упускающий такую возможность, дурак. И вот, я здесь, один, владелец огромного поместья, слишком огромного, и ни одной родной души рядом.

Мне была приятна его старомодная манера излагать свои мысли. Она воссоздавала картину былого очарования и свободы.

— А где сейчас эта девушка? — спросил я.

— Замужем, — отрезал он быстро. — Дело в том, Гастингс, что я уже привык к холостяцкому существованию. У меня есть свои небольшие развлечения. Пойдёмте посмотрим сады. Они были сильно запущены, а сейчас просто очаровательны.

Мы всё осмотрели, и я был восхищён тем, что увидел.

Нэттон, без сомнения, очень хорошее поместье. Не удивляюсь, что Бойд Каррингтон гордился им. Он хорошо знал местность и многих соседей, несмотря на то, что за последние годы среди них появилось много новых лиц.

Он знал полковника Латрелла ещё в былые времена и выразил надежду, что покупка им Стайлза оправдает себя.

— Вы знаете, — сказал он, — бедняге Тоби Латреллу очень трудно встать на ноги. Прекрасный человек. Хороший солдат и охотник. Однажды я был с ним на охоте в Африке. О, какие это были дни! Он тогда был уже женат, но его супруга, слава богу, с нами не поехала. Прекрасная она женщина, но немного раздражительна. Чего только мужчина не сможет вытерпеть от женщины! Старый Тоби Латрелл, заставляющий трястись от страха младших офицеров, был таким ярым сторонником строгой дисциплины! И вот он под башмаком у жены! Нет ничего удивительного, когда у женщины такой злой язык! Однако она разумно ведет дела и, если кто и сможет заставить Стайлз приносить доход, то именно она. У Латрелла никогда не было способностей заниматься бизнесом, зато миссис Тоби готова содрать кожу со своей родной матери!

— Она так много говорит обо всём этом, — пожаловался я.

— Я знаю, — Бойда Каррингтона, казалось, это развеселило. — И в то же время она — сама любезность! Вы играли с ними в бридж?

Я ответил, что играл.

— Я, как правило, стараюсь не играть в бридж с женщинами, — сказал Бойд Каррингтон. — Следуйте моему примеру, делайте то же самое.

Я рассказал ему, как неловко чувствовали мы себя с Нортоном вечером в день моего приезда.

— Конечно. Даже не знаешь, куда смотреть!

— Прекрасный человек Нортон, — добавил Каррингтон, — хотя и очень спокойный. Всё время смотрит на птиц! «Не хочется стрелять в них», — сказал он как-то мне. Необычайно! Никакого охотничьего азарта! Я ответил ему, что он многое теряет. Не могу понять, — какой толк от хождения по холодным лесам и от разглядывания птиц в бинокль.

Едва ли мы представляли себе, что хобби Нортона может сыграть важную роль в последующих событиях.


Глава 8

<p>Глава 8</p>
1

Шли дни. Это было крайне неприятное время, наполненное ожиданием каких-то событий.

В сущности же, если так можно сказать, ничего особенного не произошло. И всё-таки услышанные обрывки разговоров, различные слухи об обитателях Стайлза, туманные намёки, соединённые воедино, помогли мне многое прояснить.

Пуаро в нескольких убедительных словах показал мне то, что я преступно упустил из виду.

В течение длительного времени я выражал недовольство тем, что он упрямо не соглашался довериться мне.

— Это несправедливо, — как-то сказал я ему. — Мы всегда обо всём были осведомлены в равной степени, даже если я не был очень проницателен в формировании правильных выводов из этого знания.

Пуаро нетерпеливо махнул рукой и прервал меня.

— Да, это так, мой друг. Это несправедливо! Это неинтересно! Так не ведут игру! Согласитесь со всем этим и примите как есть. Это не игра и не спорт. Что касается вас, так вы только тем и заняты, что рьяно пытаетесь установить личность Икса. Но не для этого я пригласил вас сюда. Не стоит вам заниматься этим. Я знаю ответ на этот вопрос. Но вот, чего я не знаю и должен узнать, так это: «Кто будет убит в ближайшее время?» Вот это вопрос, mon vieux[19], а не ваша игра в отгадывание. Речь идёт о спасении человека от смерти.

Я был поражен.

— Конечно, — медленно произнёс я, — как-то раз вы говорили мне это, но, очевидно, я это плохо уяснил.

— Тогда нужно уяснить это сейчас — и немедленно.

— Да, да, сейчас я всё понимаю.

— Хорошо, Гастингс. Как вы думаете, кто будет убит?

Я тупо уставился на Пуаро.

— Не имею ни малейшего представления.

— Теперь вы должны иметь представление. А ради чего вы здесь!

— Конечно, — сказал я, возвращаясь к своим размышлениям об Иксе, — должна быть связь между жертвой и Иксом, так что если вы мне скажете, кто Икс…

Пуаро укоризненно покачал головой.

— Разве я не говорил вам, что это вопрос техники Икса? Ничто не будет связывать его с преступлением. Это уж точно.

— Вы хотите сказать, что связь с преступлением будет скрыта?

— Она будет настолько незаметна, что мы с вами не сможем всё обнаружить.

— Но, если изучить прошлое Икса…

— Не стоит этого делать. Нет времени. Вы понимаете, что убийство может произойти в любой момент?

— Убийство кого-нибудь в этом доме?

— Да.

— И вы не знаете, кто это и как это произойдёт?

— Если бы я знал, я бы не стал просить вас вести для меня поиски!

— Значит, вы базируетесь на предположении о присутствии здесь Икса? — спросил я с сомнением.

Пуаро, чьё самообладание было ослаблено болезнью, закричал на меня:

— Сколько раз я буду объяснять! Если в какой-нибудь европейский город неожиданно прибывают многочисленные военные корреспонденты, что это означает? Войну! Если куда-нибудь со всего света приезжают врачи — о чём это говорит? О том, что там будет проходить медицинская конференция. Если над каким-нибудь местом парят грифы, значит, там кто-то убит. Если на пристань высаживаются разбойники, значит будет стрельба. Если вы видите, как кто-нибудь резко останавливается, срывает с себя одежду и кидается в море, значит, там будет утопленник. Если вы видите, как пожилые женщины респектабельной наружности поглядывают через изгородь, из этого можно сделать вывод, что у соседей что-то происходит! И, наконец, если вы чувствуете приятные запахи и видите, как все идут по коридору в одном направлении, ясно, что там сервирован хороший стол.

В течение одной — двух минут я размышлял об этих аналогиях и затем сказал:

— Всё равно появление военного корреспондента не означает войну!

— Конечно, нет. Также, как одна ласточка не делает весны. Но наличие одного убийцы, Гастингс, означает убийство.

Этого, конечно, нельзя было отрицать. Но всё же мне пришла в голову мысль, которую, возможно, упустил из виду Пуаро, что даже у убийцы, может быть отдых. Икс, возможно, приехал в Стайлз просто, чтобы провести отпуск, без всяких преступных намерений. Пуаро, однако, был так погружен в свои мысли, что я не осмелился высказать это предположение. Я просто сказал, что всё это дело кажется мне безнадёжным. Мы должны ждать…

— Именно этого, — закончил Пуаро, — мы не должны делать. Я не говорю, заметьте, что нам повезёт, так как я уже говорил раньше, что если убийца намерен совершить преступление, то не просто перехитрить его. Но мы можем, по крайней мере, попытаться. Представьте себе, Гастингс, что вы видите в газете загадку по игре в бридж. Вы представляете себе все карты. Единственное, что от вас требуется, — предсказать результат…

— Бесполезно, Пуаро, — я покачал головой. — Не имею ни малейшего представления. Если б я знал, кто такой Икс…

Пуаро вновь прикрикнул на меня, причём так громко, что из соседней комнаты выбежал испуганный Кёртисс. Пуаро прогнал его прочь и заговорил со мной более спокойно.

— Успокойтесь, Гастингс, вы не настолько глупы, как вам кажется. Вы изучили те дела, которые я давал вам прочитать. Вы можете не знать, кто такой Икс но вы знаете его технику совершения преступлений. Вся беда в том, что вы медленно соображаете. Вы любите играть в карты и отгадывать, но не любите работать головой. Какой существенный элемент техники Икса? Не тот ли, что преступление, когда совершается, уже закончено? То есть, есть мотив для совершения преступления, есть возможность его осуществления, есть средства и, самое главное, есть явный виновный.

Я сразу же уловил суть его слова и понял, что был глуп, не видя этого.

— Понимаю, — сказал я. — Я должен искать человека, отвечающего всем этим требованиям, т, е, потенциальную жертву.

Пуаро со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Наконец — то! Я очень устал. Пришлите ко мне Кёртисса. Теперь вы понимаете свою задачу. Вы деятельны, можете всё узнать, со всеми поговорить, незаметно за всеми следить, и я позволяю вам подсматривать в замочные скважины…

— Я не буду этого делать, — горячо возразил я.

Пуаро прикрыл глаза.

— Ну, хорошо. Не будете подглядывать в замочные скважины. Вы останетесь английским джентльменом, а кто-то будет убит. В общем, это не имеет значения. Для англичанина на первом месте — честь. Она для вас важнее чьей-то жизни!

— Но, Пуаро, к чёрту всё…

— Пришлите ко мне Кёртисса, — холодно произнес Пуаро. — Можете идти. Вы упрямы и очень тупы. Если бы я только мог довериться кому-нибудь ещё, но мне приходится терпеть вас и ваши абсурдные мысли о честной игре. Поскольку вы не можете воспользоваться своим серым веществом, так как его у вас нет, то, по крайней мере, используйте свои глаза, уши и нос в пределах, диктуемых вам честью.



2

На следующий день я вернулся к мысли, которая уже приходила мне в голову. Я сделал это после долгих колебаний, так как не известна была реакция Пуаро.

— Я долго думал, Пуаро, — сказал я, — и знаю, что от меня мало толку, что я глуп, как вы говорили. Что ж, отчасти это так. Но сейчас я не такой, как прежде. После смерти… Сайндерс…

Я замолчал. Пуаро хрипло кашлянул, что было у него признаком сочувствия.

— Но есть человек, — продолжал я, — который может нам помочь. Умён, находчив, с богатым воображением, с большим жизненным опытом. Я говорю о Бойде Каррингтоне. Именно такой человек нам и нужен, Пуаро. Доверьтесь ему, посвятите его в наше дело.

Пуаро прикрыл глаза и решительно произнёс:

— Ни за что!

— Но почему? Вы не можете отрицать, что он умён — значительно умнее меня.

— Это, — ехидно заметил Пуаро, — не так трудно. Но выкиньте эту идею из головы, Гастингс. Мы никому не доверим нашей тайны. Это следует знать. Поймите, я запрещаю вам говорить об этом деле кому бы то ни было.

— Хорошо, если уж вы так хотите, но Бойд Каррингтон…

— Ах, да, да. Бойд Каррингтон! Почему у вас такая навязчивая идея? Кто он, в конце концов? Большой напыщенный мужчина, довольный тем, что люди называют его «ваше превосходительство». Тактичный человек с приятными манерами. Но он не так уж хорош, ваш Бойд Каррингтон. Он повторяется, говорит одно и то же дважды — и, что самое важное, его память настолько плоха, что он излагает вам ту же историю, что вы ему рассказали! Человек блестящих способностей? Ничуть. Старый ухарь, болтун, в конце концов, напыщенное ничтожество!

— О! — единственное, что я смог произнести. Память Бонда Каррингтона, действительно, нельзя было назвать хорошей. Он, на самом деле, присваивал себе заслуги других, что, как я только сейчас понял, сильно раздражало Пуаро. Пуаро как-то рассказал ему историю о своей службе в бельгийской полиции. Спустя какие-то два дня, когда несколько человек собрались в саду, Бойд Каррингтон, в полном неведении, рассказал эту историю Пуаро, начав со следующего замечания:

«Помню, начальник уголовной полиции в Париже рассказывал мне…».

И только сейчас я понял, насколько это было неприятно.

Из чувства такта я не произнёс больше ни слова и вышел из комнаты.



3

Я спустился вниз и вышел в сад. Там никого не было, и я прошёл через рощу к зелёному холму, на котором возвышалась приходящая в ветхость беседка. Там я сел, закурил трубку и погрузился в размышления.

Был ли у кого-нибудь в Стайлзе мотив для убийства?

Отбросив в сторону полковника Латрелла, который вряд ли, играя в бридж, поднял бы нож на свою жену в разгар роббера, как бы оправдано это ни выглядело, я вначале не мог подумать ни о ком.

Вся беда была в том, что я плохо знал этих людей. Нортон, например, или мисс Коул? Каковы могли быть обычные мотивы преступления? Деньги? Бойд Каррингтон, насколько я помню, был очень богатым человеком. Если бы он умер, кто унаследовал бы его состояние? Кто-нибудь из присутствующих в доме? Вряд ли это могло быть, так, но это следовало выяснить. Он мог оставить свои деньги для научных исследований, назначив Фрэнклина попечителем. Это могло плохо обернуться для рыжеволосого доктора, учитывая его довольно неблагоразумные замечания о необходимости искоренения восьмидесяти процентов человечества. Или, возможно, Нортон или мисс Коул были его дальними родственниками и получили бы наследство автоматически. Маловероятно, но возможно. Может быть, полковник Латрелл, бывший старым другом Бойда Каррингтона, унаследовал бы по его завещанию? На этом, казалось, все варианты с деньгами были исчерпаны. Я обратился к более романтическим вариантам. Фрэнклины. Миссис Фрэнклин — инвалид. Может быть, она подвергалась воздействию медленно действующего яда, и её муж был повинен в этом? Он — доктор, и, без сомнения, располагает всеми необходимыми для этого средствами. А мотив? Меня пронзила неприятная мысль, что Джудит может быть во все это вовлечена. Я достаточно хорошо знал, насколько отношения между ними были сугубо деловыми, но поверит ли в это общество? Поверят ли в это полицейские? Джудит — очень красивая девушка. Привлекательная секретарша или ассистентка были мотивом для многих преступлений. Эта возможность ужаснула меня.

Затем я подумал об Аллертоне. Есть ли здесь какая-нибудь причина для убийства? Если это так, то я предпочёл бы видеть жертвой его! Наверняка легко найти повод разделаться с ним. Мисс Коул, хотя и не молода, но всё ещё очень привлекательна. Она, предположим, могла быть движима ревностью, если состояла в интимной связи с Аллертоном, но у меня не было причин подозревать её в этом. Кроме того, если Аллертон — Икс…

Я нетерпеливо покачал головой. Все эти размышления ни к чему меня не привели. Чьи-то шаги по гравию внизу привлекли моё внимание. Это был Фрэнклин, быстро шагавший по направлению к дому, руки — в карманах, голова опущена. Он явно был в подавленном настроении. Незаметно наблюдая за ним, я был поражен тем, что он выглядел очень несчастным человеком.

Я был так увлечён наблюдением, что не услышал приближающихся шагов и вздрогнул, когда ко мне обратилась мисс Коул.

— Я не слышал, как вы подошли, — извиняющимся тоном произнёс я, вскочив на ноги.

Она осмотрела беседку.

— Какая реликвия викторианской эпохи!

— Неужели? Мне кажется, она вся в паутине. Садитесь, я приготовлю вам место.

И тут я подумал, что мне представляется возможность узнать получше одного из гостей. Я украдкой наблюдал за мисс Коул, расчищая место от паутины.

Это была женщина примерно тридцати — сорока лет, несколько увядшая, но с приятными чертами лица и удивительно прекрасными глазами. Она была какой-то сдержанной, точнее — подозрительной. Я сразу же подумал, что эта женщина много страдала и, вследствие этого, подозрительно относилась ко всему в жизни. Я почувствовал, что хочу больше узнать о Элизабет Коул.

— Это, — произнёс я, очистив место, — лучшее, что я могу вам предложить.

— Благодарю вас, — улыбнулась она и села.

Я сел рядом с ней. Сиденье зловеще заскрипело, но ничего страшного не произошло.

— Скажите мне, — спросила мисс Коул, — о чём вы думали, когда я подошла. Мне показалось, что вы были чем-то очень увлечены.

— Я наблюдал за доктором Фрэнклином, — медленно произнёс я. — Да? Я сказал то, о чём я думал.

— Мне показалось, что он очень несчастный человек.

— Да, он действительно несчастлив, — спокойно произнесла она. — Вы должны были раньше понять это.

Я сильно удивился и, слегка запинаясь, произнёс:

— Нет... нет… Я всегда думал, что он полностью погружен в работу.

— Так оно и есть.

— И вы называете это несчастьем? По-моему, это самое счастливое состояние, какое только можно себе вообразить.

— О да, я не возражаю, но только в том случае, если вам не мешают делать то, что вам нравится.

Я озадаченно посмотрел на неё. Она продолжала объяснять.

— Прошлой осенью доктору Фрэнклину представилась возможность поехать в Африку и продолжить там свою исследовательскую работу. Он, как вам известно, достаточно умён и имеет первоклассные труды в области тропической медицины.

— И он не поехал?

— Нет. Его жена была против. Она сама не в состоянии вынести тамошнего климата и не допускала мысли остаться, даже если бы это было для неё выгодно. Однако предложенная оплата не была высокой.

— Я полагаю, — заметил я, — доктор посчитал, что при таком состоянии здоровья он не может покинуть её.

— Много вы знаете о её здоровье, капитан Гастингс…

— Ну, нет… Но она же инвалид, не так ли?

— Ей нравится быть больной, — сухо заметила мисс Коул. Я с подозрением взглянул на неё и сразу же увидел, что все её симпатии на стороне доктора.

— Мне кажется, — медленно произнёс я, — что хрупкие женщины.., склонны к эгоизму?

— Да, я думаю, инвалиды — хронические инвалиды — обычно очень эгоистичны. И их нельзя винить за это. Это так просто.

— Вы считаете, что с миссис Фрэнклин совсем иное?

— Я бы не сказала так. Это только мое мнение. Но, кажется, она всегда в состоянии сделать то, что хочет.

На минуту — две я погрузился в размышления. Меня поразило, что мисс Коул, казалось, так хорошо осведомлена о всём происходящем в хозяйстве Фрэнклинов. Я с любопытством спросил её:

— Мне кажется, вы хорошо знаете доктора Фрэнклина?

Она отрицательно покачала головой.

— О нет. Я только раза два встречалась с ними до приезда сюда.

— Но он, наверное, рассказывал вам о себе? Она опять отрицательно покачала головой.

— Нет. То, что я вам сейчас сказала, я узнала от вашей дочери Джудит.

«Джудит, — горько подумал я, — говорила со всеми, кроме меня».

— Джудит, — продолжала мисс Коул, — ужасно предана доктору и готова всячески защищать его, поэтому обвиняет миссис Фрэнклин в эгоизме.

— А вы также считаете, что она эгоистична?

— Да, но я понимаю её. Я.., понимаю инвалидов. Я также могу понять, почему доктор Фрэнклин уступает ей. Джудит, конечно, думает, что он может где-нибудь поместить жену и целиком заняться работой. Ваша дочь увлечена научными исследованиями.

— Я знаю, — с печалью в голосе промолвил я. — Это иногда меня тревожит. Это не совсем естественно, если вы меня понимаете. Мне кажется, она должна быть более заинтересованной в том, как лучше провести время. Развлечься, влюбиться в того или иного парня. В конце концов, юность — это время развлечений, а не сидения над пробирками. Это неестественно. Во время нашей молодости мы веселились, флиртовали, наслаждались жизнью — вы же это знаете.

После минутного молчания мисс Коул странным холодным тоном произнесла:

— Нет, не знаю.

Я вдруг ужаснулся. Не сознавая того, я разговаривал с ней, как будто мы одногодки, и потом понял, что она более чем на десять лет моложе меня и я невольно обидел её.

Я постарался извиниться. Она прервала мои скомканные фразы.

— Нет, нет, я не имела этого в виду. Пожалуйста, не надо извиняться. Я имела в виду только то, что сказала. Я не знаю. Я никогда не была молодой в вашем смысле, и у меня не было хорошего времени.

Что-то в её голосе, чувство горечи, глубокой обиды тронуло меня. Осторожно, но искренне я произнёс:

— Извините.

— О, не стоит, — улыбнулась она. — Не стоит так огорчаться. Давайте поговорим о чём-нибудь другом.

Я с готовностью согласился.

— Расскажите мне о других постояльцах, проживающих здесь, — попросил я. — Если, конечно, вы знаете их.

— Я знаю Латреллов всю свою жизнь. Очень жалко, что они должны заниматься таким делом, особенно её. Он — душка, и она лучше, чем вы думаете. Надо только снять, очистить всю грязь её жизни, которая сделала её такой хищницей. Если ты всё время делаешь деньги, то это в конце концов накладывает определённый отпечаток. Единственное, что мне не нравится, так это её беспардонные манеры.

— Расскажите мне о мистере Нортоне.

— Вряд ли я многое могу рассказать. Он очень приятен, немножко стеснителен, и, возможно, несколько глуп, но всегда очень деликатен. Он жил со своей матерью, довольно сварливой, глупой женщиной. Мне кажется, она распоряжалась им, как хотела. Она умерла несколько лет тому назад. Он очень интересуется птицами, цветами и вещами, им подобными. Он видит все вокруг.

— Вы полагаете, сквозь очки?

— Ну, — улыбнулась мисс Коул, — не следует понимать меня буквально. Я хотела сказать, он многое замечает. Это часто бывает с такими спокойными людьми. Он — не эгоист и очень тактичен по отношению ко всем, но, пожалуй, неудачник, если вы, конечно, понимаете, что я хочу сказать.

— Конечно, понимаю, — кивнул я.

— Подобные места приносят несчастье, — неожиданно произнесла Элизабет Коул. В её голосе вновь зазвучала обида. — Владельцы постоялых дворов обычно разорившиеся, но милые люди. Такие места всегда привлекают неудачников — тех, которым некуда ехать, тех, кого жизнь надломила и разорила, тех, кто стар и устал от жизни.

Голос её затих. Глубокая и сильная печаль охватила меня. Как это верно! Ведь мы тоже своего рода коллекция стареющих людей. Седые головы, седые сердца, седые мечты. Взять хотя бы меня — одинокий, печальный человек, или женщину рядом со мной — тоже разочарованное создание, или же доктора Фрэнклина — с его разбитыми амбициями, его жену — жертву болезни, или спокойного маленького прихрамывающего Нортона, наблюдающего за птицами. Даже Пуаро, когда-то блистающий Пуаро, теперь уже полный инвалид.

Как всё выглядело иначе в былые годы — в те дни, когда я впервые оказался в Стайлзе! Эта мысль пронзила меня насквозь, и восклицание боли и сожаления сорвалось с моих уст.

— Что случилось? — быстро осведомилась моя собеседница.

— Ничего. Меня просто поразил контраст между тем, что было и что стало. Я ведь был здесь, как вы знаете, много лет назад, в годы моей юности.

— Понимаю. Тогда здесь, наверное, все были счастливы? Ведь так?

Странно! Порой воспоминания проходят перед нашими глазами, как в каком-то калейдоскопе. И именно это случилось со мной сейчас: яркая вереница воспоминаний, событий.

Я сожалел о прошедшем, но даже в те далёкие времена никто не был счастлив в Стайлзе. Я вспомнил Джона, своего друга, и его жену, которые едва сводили концы с концами, Лоренса Кавендиша, постоянно пребывавшего в меланхолии, Кинсию, увядшую из-за своего зависимого положения, Инглторпа, женившегося ради денег на богатой, но нелюбимой женщине. Нет, никто из них не был счастлив. Прошло много лет, но Стайлз по-прежнему приносит несчастье!

— Вас, наверное, раздражают мои сантименты, — сказал я, обратившись к мисс Коул. — Но это всегда был несчастный дом, он и сейчас такой.

— Нет, нет! Ваша дочь…

— Джудит несчастна, — сказал я очень определённо. — Да, Джудит несчастна. Пожалуй, только Бонд Каррингтон, — заметил я далее, — несмотря на жалобы на своё одиночество, доволен жизнью. Да, он очень ею доволен.

— О да, — резко ответила мисс Коул, — но сэр Уильям не такой как мы, он отличается от нас. Он из другого мира, мира успеха и независимости. Ему повезло в жизни, и он знает об этом. Он из другого разряда, разряда неприрученных.

Меня удивило выбранное ею слово. Я повернулся и уставился на неё.

— Почему вы выразились именно так? — спросил я её.

— Потому, — произнесла она неожиданно резко, — что это так. Во всяком случае в отношении меня. Я из прирученных.

— Понятно. Вы очень несчастны, — тихо заметил я.

— Вы же абсолютно не знаете, кто я!?

— Э… Я знаю ваше имя…

— Это не моё имя, то есть я хочу сказать, что это имя моей матери. Я взяла его после…

— После?

— Моё настоящее имя — Литчфилд.

В течение нескольких минут я не мог уловить сказанного, но имя мне показалось необычайно знакомым. Затем я вспомнил.

— Мэтью Литчфилд. Она кивнула головой.

— Я вижу, вы знаете всю эту историю. Мой отец был инвалидом и необычайным тираном. Он не давал нам с сестрами вести нормальный образ жизни, приглашать домой друзей. У нас не было своих денег. Мы жили как в тюрьме. И затем моя сестра…

Она замолчала.

— Пожалуйста, не надо продолжать. Это слишком неприятно для вас. Я всё знаю об этом. Не надо рассказывать.

— Нет, вы не знаете. Вы не можете об этом знать. Мэгги. Это невероятно! Я знаю, она пошла в полицию, она сама отдалась в руки правосудия, во всем призналась. И всё же я не могу поверить в это! Я чувствую, что это не правда, что всё было не так, как она сказала.

— Вы хотите сказать, — в нерешительности произнёс я, — что всё было не так?

— Нет, нет, — она резко прервала меня. — Не это. Не Мэгги! Это не похоже на неё. Это была не Мэгги!

Слова сочувствия готовы были сорваться с моих уст, но я сдержался. Ещё не пришло время, когда я смогу сказать:

— Да, вы правы. Это была не Мэгги…


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Должно быть, было шесть часов вечера, когда на тропинке показался полковник Латрелл. На плече у него было охотничье ружьё. В руке он держал подстреленных голубей.

Полковник вздрогнул, когда я окликнул его. Казалось, он был удивлён, увидев нас.

— Привет! Что вы тут делаете? Эти развалины небезопасны. Что-нибудь может упасть на голову. Наконец, Элизабет, здесь довольно грязно.

— Не стоит беспокоиться. Капитан Гастингс пожертвовал своим платком, чтобы я не испачкала платье.

— Неужели? — пробормотал в растерянности полковник. — Ну что ж, тогда всё в порядке.

Он стоял, прикусив губу. Мы поднялись и приблизились к нему. Его мысли, казалось, были где-то далеко.

— Я с трудом отыскал этих проклятых голубей, — выдавил он из себя. — И, как видите, сделал несколько удачных выстрелов.

— Мне говорили, — произнёс я, — вы хороший стрелок.

— Да? И кто же это сказал? Наверное, Бойд Каррингтон. Да, был когда-то не то что теперь. Возраст есть возраст.

— А как насчёт зрения?

Полковник немедленно отклонил это предположение.

— Зрение у меня пока что превосходное. Правда, во время чтения иногда приходится пользоваться очками, но на расстоянии я по-прежнему вижу хорошо.

— Да, да, хорошо, — вновь повторил он, спустя пару минут, — если, конечно, это не касается… — и он неясно что-то пробормотал.

— Какой сегодня прекрасный вечер! — заметила мисс Коул.

Она была права. Солнце клонилось к закату. Его лучи золотили верхушки деревьев, отбрасывающих резкие глубокие тени. Это был тихий, безветренный, типично английский вечер, который каждый вспоминает, когда находится вдали от родины, в каких-нибудь тропических странах. Я высказал эту мысль вслух. Полковник Латрелл согласился со мной.

— Да, да, также думал и я, находясь, скажем, в Индии. Это невольно заставляет вас подумать об отставке и покое, разве не так?

Я утвердительно кивнул головой.

— И вот вы возвращаетесь домой, — продолжал полковник изменившимся голосом, — и все не так, как вы представляли. Нет, не так.

Я подумал, что в отношении его это, в общем-то, верно. Он ведь не предполагал, что станет владельцем пансионата, из которого будет выжимать какие — либо доходы. И уж наверняка он не думал, что его любимая жена будет постоянно ворчать, жаловаться на что-то и пилить его.

Мы потихоньку двинулись по направлению к дому. Нортон и Бойд Каррингтон отдыхали на террасе. Мы с полковником присоединились к ним, а мисс Коул пошла к себе.

Несколько минут мы болтали. Полковник Латрелл оживился, отпустил пару шуток. Казалось, он был намного веселее и беззаботнее, чем обычно.

— Жарко, — произнёс Нортон. — Чертовски хочется пить.

— Хотите выпить, друзья? — воодушевленно и быстро произнес полковник. — Давайте здесь, на террасе, а?

Мы с радостью приняли его предложение. Он поднялся и вошел в дом.

Мы сидели как раз у открытого окна. Нам было слышно, как полковник открыл буфет и откупорил бутылку. Вдруг раздался резкий, истеричный голос его жены.

— Джордж, ты что делаешь? Полковник что-то невнятно пробормотал.

— Ты этого не сделаешь, Джордж, — беспардонно прервала его жена. — Что за мысль! Неужели ты не понимаешь, что мы пойдём по миру, если будем каждому предлагать выпить? За всё надо платить. В отличие от тебя у меня деловой склад ума. Да, если бы не я, мы уже завтра были бы банкротами. Я вынуждена за тобой следить, как за ребёнком. Да, да, как за ребёнком! У тебя совсем нет здравого рассудка. Немедленно отдай мне бутылку. Отдай бутылку, я тебе говорю!

Полковник вновь безуспешно пытался протестовать.

— Меня не волнует, чего они хотят или не хотят. Бутылка вернётся на своё место, и я закрою шкаф.

Раздался звук поворачиваемого ключа.

— Вот так. Так было и так всегда будет.

В этот момент мы услышали, как полковник отчётливо произнес:

— Знаешь, Дейзи, ты заходишь слишком далеко. Я не могу больше этого терпеть.

— Ты не можешь? А кто ты собственно такой, хотела вы я знать? Кто ведёт дело? Я! И не забывай об этом!

Раздалось слабое шуршание портьер. Миссис Латрелл, по всей видимости, бросилась вон из комнаты. Вскоре на террасу вышел полковник. За эти несколько минут он, казалось, сильно постарел. Каждый из нас глубоко сочувствовал ему и в глубине души желал смерти миссис Латрелл.

— Ужасно виноват, друзья, — произнёс он натянутым голосом. — В доме кончилось всё спиртное.

Должно быть, он понял, что мы слышали его разговор с женой. Но даже если он этого не понял, то наше поведение должно было вскоре открыть ему глаза. Мы чувствовали себя скованными. Нортон совсем потерял голову, вначале сказал, что вообще не хотел пить — тем более перед обедом, затем неловко изменил тему разговора и сделал невпопад несколько замечаний. Наступила тягостная пауза. Я молчал. Бойд Каррингтон, единственный из нас, кто мог бы исправить положение, даже и не попытался прервать бессвязный лепет Нортона.

Краем глаза я увидел, как миссис Латрелл по одной из тропинок направилась в сторону сада. Вооружена она была тяпкой, на руках — садовые перчатки. Она, конечно, была энергичной и работящей женщиной, но в тот момент я испытывал к ней глубокую неприязнь. Никто не имеет права унижать другого!

Нортон, как в лихорадке, продолжал что-то говорить. Он взял в руки убитого голубя. Затем рассказал нам, как смеялись над ним в школе, когда при виде мёртвого кролика ему стало дурно. Потом он перешёл к куропаткам и поведал нам длинную и довольно бессмысленную историю о том, как в Шотландии во время охоты случайно убили одного из охотников. Мы ещё несколько минут поговорили о случайностях на охоте. Бойд Каррингтон откашлялся и сказал:

— Довольно интересный случай произошёл однажды с моим денщиком, ирландцем по происхождению. Он поехал в отпуск на родину. Когда вернулся, я спросил его, как он отдохнул.

«Это были лучшие дни в моей жизни, ваша честь».

«Очень рад это слышать», — сказал я, несколько удивлённый энтузиазмом, с которым он это произнёс.

«О да, лучшие дни! Я застрелил своего брата!»

«Что? Застрелили брата?» — воскликнул я.

«Да, да, это так. Долгие годы я мечтал об этом. И вот, в один прекрасный день я забрался на крышу одного дома в Дублине. В руке у меня было ружьё. Я увидел брата, идущего по улице. Должен сказать, это был великолепный выстрел… Я подстрелил его, как птичку. Да! Это была удивительная минута. Я её никогда не забуду».

Бойд Каррингтон рассказал эту историю с преувеличенной драматичностью. Мы все от души посмеялись, атмосфера несколько смягчилась. Затем он встал и заявил, что должен принять душ перед обедом.

— Какой хороший человек! — заметил Нортон, когда Бойд Каррингтон ушёл.

Я согласился с ним, а Латрелл добавил:

— Да, да, прекрасный парень.

— Как мне кажется, — сказал Нортон, — он везде пользуется успехом. Ему всегда везет. Кроме того, он обладает ясным умом, знает свои способности. Это человек действия, человек удачи.

— Да, есть такие люди, — медленно произнёс Латрелл. — Им всегда везёт. Они не знают неудач. Такова уж судьба!

— Нет, нет, — резко возразил Нортон. — Дело не в удаче, не в судьбе и не в наших звёздах, а в нас самих.

— Возможно, вы правы, — согласился полковник.

— В любом случае, — быстро добавил я, — ему повезло, что он унаследовал Нэттон. Какое место! Ему, конечно, нужно жениться. Он там слишком одинок.

— Жениться и утихомириться, — заметил Нортон. — Ну, а предположим, жена начнёт его пилить…

Это была неудачная шутка, особенно в эту минуту. Нортон это понял, как только слова слетели с его уст. Он попытался исправить положение, что-то пробормотал, а затем в растерянности замолчал. Это только ухудшило ситуацию.

Мы с ним начали говорить одновременно. Я сделал какое-то идиотское замечание о вечернем солнце. Нортон что-то указал о возможности сыграть в бридж после обеда.

Полковник Латрелл не обращал на нас никакого внимания.

— Нет, жена не стала бы пилить Бонда Каррингтона, — произнёс он холодно. — Он не из того разряда людей, кто бы это позволил. Он — настоящий мужчина!

Мы чувствовали себя крайне неловко. Нортон вновь упомянул об игре в бридж. Вдруг над нами пролетел дикий голубь и уселся на ветку дерева, неподалеку от нас. Полковник Латрелл схватил ружьё.

— Какой экземпляр! — воскликнул он, но прежде чем он смог прицелиться, птица вспорхнула и исчезла среди деревьев. В это же самое время внимание полковника привлекло какое-то движение на склоне холма.

— Чёрт побери! Кажется, кролик обгладывает кору яблонь, а ведь я огородил это место проволокой. — Полковник поднял ружьё, выстрелил и.., вдруг раздался женский крик, внезапно захлебнувшийся.

— О, боже! Это же Дейзи!

Я сразу же побежал через лужайку, за мной последовал Нортон. Да, это была миссис Латрелл. Она стояла на коленях и держалась за колышек у одного из деревьев. Трава здесь была высокой, и я понял, почему полковник не разглядел свою жену, а только заметил какое-то движение в траве. Пуля прошла через плечо, кровь лилась рекой.

Я наклонился, чтобы рассмотреть рану, а затем взглянул на Нортона. Весь позеленевший, он держался за дерево. Казалось, ему вот-вот станет дурно.

— Я не выношу вида крови, — извиняющимся голосом произнёс он.

— Быстро разыщите Фрэнклина или сиделку Кравен, — резко сказал я.

Он кивнул головой и исчез.

Первой очень быстро появилась сиделка Кравен. Она стала умело останавливать кровотечение. Вскоре прибежал доктор Фрэнклин. Они отнесли миссис Латрелл в дом и уложили в постель. Фрэнклин перебинтовал рану и послал за личным врачом миссис Латрелл. Сиделка Кравен осталась с ней.

Я вновь столкнулся с Фрэнклином, когда он закончил разговор по телефону.

— Ну, как она?

— Всё будет хорошо. Жизненно важные органы не затронуты. Как это произошло?

Я ему рассказал.

— Всё понятно. А где старина? — заметил он. — Не удивлюсь, если он пал духом. Он, пожалуй, сейчас больше нуждается во внимании, чем она. Должен сказать, у него плохое сердце.

Мы разыскали полковника Латрелла в курительной комнате. Он сидел с отсутствующим выражением лица, губы его посинели.

— Дейзи? — спросил он убитым голосом. — Как она?

— Всё будет хорошо, — быстро ответил Фрэнклин, — не стоит беспокоиться.

— Я подумал.., кролик.., обгладывает кору.., не знаю, как я мог так ошибиться. И потом, этот обманчивый свет.

— Такое иногда случается, — сухо ответил Фрэнклин. — Я сам был свидетелем таких случаев. Послушайте, сэр, вам надо что-нибудь принять, чтобы взбодриться. Вы ужасно плохо выглядите.

— Нет, всё нормально. Я... я могу её видеть?

— Не сейчас. С ней сиделка Кравен. Только не беспокойтесь. С ней всё в порядке. Скоро прибудет доктор Оливер, и я уверен, что он скажет вам то же самое.

Я оставил их вдвоём и вышел прогуляться, посмотреть на заход солнца. По тропинке ко мне приближались Джудит и Аллертон. Они весело смеялись.

Я очень разозлился, вспомнив о трагедии, которая только что произошла. Я резко окликнул Джудит, она с удивлением взглянула на меня. В нескольких словах я рассказал ей о том, что произошло.

— Чего только на свете не бывает, — заметила моя дочь. Она даже не казалась взволнованной.

Поведение Аллертона было просто возмутительно. Он, похоже, принял всё происшедшее за хорошую шутку.

— Так и нужно старой ведьме, — заметил он. — Думаю, полковник сделал это нарочно.

— Ну, что вы, — резко возразил я, — это просто случайность.

— Знаем мы эти случайности! Как это иногда чертовски удобно! Даю слово, если старина сделал это умышленно, я буду преклоняться перед ним.

— Ну, что вы говорите, — сердито промолвил я.

— Не будьте так уверены. Я знаю двоих людей, которые застрелили своих жён. Один заявил, что просто чистил свой револьвер, другой, — что якобы нажал — на курок в шутку, не подозревая, что пистолет заряжен. И оба открутились. Как видите, чертовски хорошие уловки.

— Полковник Латрелл, — произнёс я ледяным тоном, — человек иного типа.

— А вам не кажется, что смерть миссис Латрелл явилась бы для него счастливым освобождением? — с вызовом спросил Аллертон. — Не было ли у них какой-нибудь ссоры?

Я сердито от него отвернулся, скрывая в то же время своё смятение. Аллертон почти попал в цепь. Впервые сомнение закралось мне в душу.

Не изменилось моё настроение и при встрече с Бойдом Каррингтоном. Он заявил, что идёт к озеру. Как только я изложил ему последние новости, он сразу же спросил:

— А не кажется ли вам, Гастингс, что он хотел убить её?

— О, боже?

— Извините, мне не стоило этого, говорить, просто я на секунду подумал… Ведь вы же знаете, она.., она провоцировала его.

Какое-то время мы молчали. Каждый из нас вспоминал сцену, невольным свидетелем которой он стал.

В расстроенных чувствах я поднялся по лестнице и постучал в дверь Пуаро.

Он уже знал от Кёртисса о том, что произошло, но жаждал знать все подробности. Со времени моего прибытия в Стайлз я ежедневно отдавал ему полный отчёт о моих встречах и разговорах. Я чувствовал, что только благодаря этому мой старый друг ещё как-то связан с внешним миром. Это создавало у него иллюзию активного участия во всём, что происходило. Я всегда обладал хорошей памятью и мог легко восстановить все разговоры со стенографической точностью.

Пуаро слушал очень внимательно. Я надеялся, что он категорически отклонит закравшееся мне в душу подозрение о преднамеренном выстреле. Пуаро, однако, не успел произнести ни, слова, так как раздался стук в дверь.

Это была сиделка Кравен. Она извинилась, что прервала наш разговор.

— Извините, я подумала, что полковник Латрелл здесь. Дело в том, что старая дама пришла в сознание и очень беспокоится о состоянии мужа. Она хотела бы его видеть. Вы не знаете, где он, капитан Гастингс? Я бы не хотела оставлять свою пациентку.

Я согласился пойти поискать полковника. Пуаро с одобрением кивнул, сиделка Кравен поблагодарила меня.

Я нашел Латрелла в небольшой комнате, которой редко пользовались. Он смотрел в окно и резко повернулся, как только я вошёл. В его глазах был вопрос. Полковник выглядел, как мне показалось, испуганным.

— Ваша жена пришла в сознание и спрашивает вас.

— О! — его щеки порозовели. Только тогда я понял, насколько он был бледен до этого.

— Она.., она.., спрашивает меня, — медленно, запинаясь, произнёс он, как старый, очень старый человек.

Он был так слаб, что еле шёл. Я вынужден был подойти и помочь ему. Когда мы поднимались по лестнице, он тяжело опирался на меня, дышал с трудом. Потрясение, как и предполагал Фрэнклин, было серьёзным.

Мы подошли к комнате больной. Я постучал. Раздался громкий голос сиделки Кравен:

— Входите.

Поддерживая старика, я вместе с ним вошёл в комнату. Перед кроватью была установлена ширма. Мы зашли за неё.

Миссис Латрелл выглядела очень больной — бледная, осунувшаяся, с закрытыми глазами. Она их приоткрыла, как только мы зашли за ширму.

— Джордж… Джордж… — произнесла она едва слышно.

— Дейзи... моя дорогая…

Полковник приблизился к ней, взял её маленькую слабую руку.

— Дейзи… — повторил он снова. — Слава богу, что всё обошлось.

Его затуманенные глаза излучали глубокую любовь и нежность, и мне стало очень стыдно за все наши мерзкие подозрения.

Я тихо выскользнул из комнаты. Да уж, замаскированная случайность! Нельзя было сомневаться в искренности слов Латрелла. Мне стало намного легче.

Идя по коридору, я вздрогнул от звука гонга. Я совершенно забыл о времени. Происшествие выбило всех из колеи. Одна кухарка признавала обычный распорядок и призывала к обеду в положенное время.

Большинство из нас не успели переодеться, а полковник Латрелл даже не появился.

Только миссис Фрэнклин, выглядевшая необыкновенно очаровательной в бледно — розовом вечернем платье, немедленно сошла вниз. Она, казалось, неплохо себя чувствовала и была в хорошем настроении. Фрэнклин же был задумчив и рассеян.

После обеда, к моему неудовольствию, Аллертон и Джудит вместе направились в сад. Какое-то время я сидел и слушал разговор Фрэнклина и Нортона о тропических болезнях. Нортон оказался интересным собеседником, хотя практически ничего не знал о предмете разговора.

Миссис Фрэнклин и Бойд Каррингтон разговаривали в другом конце комнаты. Он показывал ей рисунки росписей по шелку.

Элизабет Коул читала книгу. Похоже, она была полностью поглощена ею. Мне показалось, что она несколько смущена и скована в моем обществе. Это, возможно, естественно после её признания, сделанного днём. Тем не менее, мне хотелось, чтобы она не жалела о том, что всё рассказала мне. Следовало дать ей понять, что я ценю её доверие и никто не узнает о нашем разговоре. Однако я этого не сделал.

Спустя какое-то время я поднялся к Пуаро.

В его комнате я увидел полковника Латрелла. Он сидел близ настольной лампы, и всё говорил и говорил, а Пуаро слушал. Думаю, полковник скорее высказывался для себя, чем для Пуаро.

— Я очень хорошо помню, как встретил её на балу. На ней было что-то белое, кажется, газовое платье. Оно всё струилось. Дейзи просто очаровала меня. «На этой девушке я женюсь», — сказал, я себе. И, ей — богу, я сделал это. Она была необыкновенно милой, весёлой щебетуньей. — Он захихикал.

Я мысленно представил эту сцену. Я увидел Дейзи Латрелл молодой, оживлённой, очаровательной девушкой, со временем превратившуюся в хитрую и жестокую женщину.

Но в этот вечер полковник Латрелл вспоминал о ней как о молодой девушке, о своей первой настоящей любви, о своей Дейзи. И вновь мне стало стыдно за наши подозрения.

Конечно, как только полковник Латрелл отправился к себе, я заговорил с Пуаро обо всём происшедшем. Он слушал очень спокойно. На лице его я не заметил никаких эмоций.

— Итак, Гастингс, вы подумали, что выстрел был сделан намеренно?

— Да. Мне сейчас так стыдно…

Пуаро отмахнулся от моих слов.

— Вы сами додумались до этого, или кто-то навёл вас на эту мысль?

— Нечто подобное высказал Аллертон, — возмущенно произнёс я. — Это, конечно, в его духе.

— Кто-нибудь ещё?

— Бойд Каррингтон.

— А! Бойд Каррингтон.

— В конце концов, он видел свет и знает людей.

— О, конечно, конечно. Правда, он не видел, как всё произошло.

— Он был на прогулке. Небольшой моцион перед обедом.

— Понятно.

— Не думаю, что можно серьёзно думать об этом подозрении, — выдавил я с трудом. — Только…

— Не надо раскаиваться в своих предположениях, Гастингс, — прервал меня. Пуаро. — Неудивительно, что при таких обстоятельствах возникла эта мысль. Это вполне естественно.

Поведение Пуаро было каким-то необычным. Он что-то скрывал. Он смотрел на меня со странным выражением лица.

— Может быть, — медленно произнёс я. — Но сейчас, видя как он предан ей…

— Вот именно, — кивнул Пуаро. — Поймите, именно так и бывает. За ссорами, непониманием, явной враждебностью повседневной жизни скрывается настоящая, искренняя привязанность.

Я согласился с ним. Я вспомнил, каким любящим, нежным взглядом смотрела миссис Латрелл на мужа, склонившегося над её постелью. Никакой злобы, язвительности, нетерпения.

«Семейная жизнь, — размышлял я, отправляясь спать, — полна странностей».

И всё же что-то в поведении Пуаро тревожило меня. Этот странный настороженный взгляд, будто он хотел во мне что-то увидеть, но что именно?

Я вновь подумал об этом, когда уже засыпал.

Если бы миссис Латрелл была убита, этот случай был бы похож на другие, рассматривался бы как случайность. Никто не смог бы точно сказать, был выстрел преднамеренным или нет. Недостаточно улик, чтобы доказать убийство. А это значит — значит… Что это значит?

Это значит — даже если это бессмысленно — что выстрел произвел не полковник Латрелл, а мистер Икс.

Это было, однако, невозможно. Я всё видел сам. Стрелял полковник Латрелл. Второго выстрела не было. Если не… Да, это, конечно, возможно. Да… Допустим, что кто-то ожидал именно этой минуты и в то самое мгновение, когда полковник Латрелл выстрелил в кролика, тот, другой, произвёл выстрел в миссис Латрелл. В таком случае все услышали бы только один выстрел или, через какие-то секунды, его эхо. (И тут я подумал о том, что эхо, похоже, было).

Но это невероятно. Есть, конечно, способ определить из какого оружия произведён выстрел — по пуле, но установить это может только полиция — причём только в тех случаях, когда она занимается расследованием.

Полковник же Латрелл, также как и все остальные, был твёрдо убеждён, что именно он произвёл фатальный выстрел. Этот факт был принят единодушно, поэтому и не поднимался вопрос о необходимости проведения экспертизы. Сомнение заключалось только в одном — был ли выстрел произведён ошибочно или с преступным намерением. На этот вопрос никогда не будет ответа.

В то же время этот случай удивительно совпадал с другими — с делом рабочего Риггса, не знавшего, как произошёл выстрел, но уверенного, что именно он сам произвёл его, с делом Мэгги Литчфилд, которая сошла с ума и сама отдалась в руки полиции за преступление, которого она никогда не совершала.

Да, происшествие с миссис Латрелл было того же типа. И тут я понял поведение Пуаро. Он ждал, когда до меня дойдёт этот факт.


Глава 10

<p>Глава 10</p>
1

Я заговорил об этом с Пуаро на следующий день. Лицо его при этом просветлело, он одобрительно закивал голевой.

— Прекрасно, Гастингс. Мне было интересно, заметите ли вы сходство. Я не хотел подсказывать. Надеюсь, вы понимаете.

— Значит, я прав. Это очередное дело Икса?

— Вне всякого сомнения.

— Но почему, Пуаро? Где мотив?

— Неужели вы не понимаете? — Пуаро покачал головой. — Неужели никаких мыслей? Сам то я знаю, — медленно добавил он.

— Это как-то связано с другими преступлениями?

— Думаю, да.

— Ну, тогда… — Я едва сдерживал нетерпение.

— Нет, Гастингс.

— Но я должен знать!

— Лучше не стоит.

— Почему?

— Попробуйте понять это без всяких объяснений.

— Вы — неисправимы, — заметил я. — Искалечены артритом, беспомощны, и всё же пытаетесь вести игру в одиночку.

— Вы не правы, Гастингс. Вы в этой игре занимаете значительное место. Вы — мои глаза и уши. Я только отказываюсь дать вам информацию, которая может быть опасной.

— Для меня?

— Для убийцы.

— Вы хотите, — медленно произнёс я, — чтобы преступник даже не подозревал, что идут по его следу. Так? Или же вы думаете, что я не смогу о себе позаботиться?

— Гастингс, вы должны понять, по крайней мере, следующее: человек, который убил хоть раз, будет убивать снова, снова и снова.

— В любом случае, — мрачно заметил я, — в этот раз не было убийства. По крайней мере, одна пуля улетела в сторону.

— Да, повезло, очень повезло. Как я уже говорил вам, такой исход трудно предвидеть.

Он вздохнул. На лице его было беспокойство.

Я тихо удалился, с печалью думая о том, насколько ослабел Пуаро. Ум его был по-прежнему острым, но сам он уже был больным и уставшим человеком.

Пуаро попросил меня даже не пытаться установить личность Икса, но я был твёрдо убеждён, что знаю его. Только один человек в Стайлзе поразил меня своей злобностью. Простой вопрос и всё станет ясно, даже если ответ будет отрицательный.

После завтрака я столкнулся с Джудит.

— Где ты была вчера вечером, после того как я встретил тебя с майором Аллертоном?

Плохо то, что, когда мы интересуемся чем-то одним, мы зачастую забываем обо всем другом. Я был ужасно удивлён, когда Джудит набросилась на меня.

— Это тебя вообще не касается, папа.

— Я ведь... только спросил.

— Да? А зачем? Что ты всё время лезешь с вопросами? Что я делала? Куда ходила? С кем была? Это просто невыносимо.

Самое смешное в том, что на этот раз я не спрашивал, где она была. Меня интересовал только Аллертон.

— Не понимаю, Джудит, почему я не имею права задавать тебе самые обыкновенные вопросы? — Я попытался её успокоить.

— Я не знаю, зачем тебе это нужно.

— Мне просто стало интересно, почему никто из вас.., э.., не знал о том, что произошло.

— Ты говоришь о выстреле? Ну, если тебя это так интересует, я ходила в деревню за почтовыми марками.

— А разве Аллертон не был с тобой?

— Нет, нет, — произнесла она в бешенстве. — Мы столкнулись у самого дома, а через пару минут увидели тебя. Надеюсь, теперь ты доволен. Хочу, однако, сказать, что если бы я даже провела с Аллертоном весь день, это не твоё дело. Мне двадцать один год, я сама зарабатываю себе на жизнь и имею право проводить время так, как считаю нужным.

— Безусловно, — быстро произнёс я, стараясь ослабить её возмущение.

— Рада, что ты согласен со мной, — Джудит, казалось, успокоилась. Она немного улыбнулась. — Отец, дорогой, не будь таким. Ты же знаешь, что это меня бесит. Если бы ты не был так любопытен…

— Обещаю в будущем не делать этого. В этот момент к нам подошёл Фрэнклин.

— Привет, Джудит. Пойдёмте. Мы опаздываем. Движения его были резкими, манеры едва ли можно было назвать учтивыми. Я знал, что у него с Джудит была назначена встреча и, поскольку доктор платил ей, он имел право отдавать приказы. Тем не менее, я не понимал, почему нельзя вести себя вежливее. Его манеры вряд ли кто-нибудь назвал бы изящными, но по отношению к большинству людей, надо сказать, он вед себя довольно сдержанно и корректно. Его отношение к Джудит, особенно в последнее время, стало резким и необычайно категоричным. Во время разговора он почти не смотрел на неё, просто отдавал приказы. Джудит это никогда не задевало. Меня это, однако, возмущало. И тут мне пришло в голову, что поведение Фрэнклина сильно контрастирует с утончёнными манерами Аллертона. Джон, без сомнения, был намного лучше Аллертона.

Фрэнклин зашагал по направлению к своей лаборатории. Походка вразвалку, угловатая фигура, худощавое скуластое лицо, рыжие волосы, веснушки! Уродливый, неприятный мужчина! Никаких явных достоинств! Конечно, у него ясный, здравый ум, но женщин редко привлекает только это. Я, к сожалению, отметил для себя, что Джудит из-за своей работы, фактически никогда не бывает в мужском обществе. У неё нет реальной возможности оценить других мужчин. По сравнению с грубостью и непривлекательностью Фрэнклина очарование и любезность Аллертона особенно выделялись.

А что, если Джудит серьёзно влюбится в него? Только что проявленная ею раздражительность — плохой признак. Аллертон, как мне было известно, не только плохой человек, но, может быть, даже.., сам мистер Икс?

Он, между прочим, мог им быть. Ведь во время выстрела его не было с Джудит.

Но каков мотив всех этих бессмысленных, на первый взгляд, преступлений? Я чувствовал, что Аллертон — отнюдь не сумасшедший. Он в здравом, абсолютно здравом уме, но он — человек без всяких принципов. И вот Джудит — моя Джудит — чересчур часто встречается с ним.



2

До этого самого момента, поскольку я был занят поисками Икса и предотвращением возможного убийства, я почти не беспокоился о своей дочери. Все личные проблемы отошли на задний план.

И вот сейчас, когда выстрел уже был произведён, когда предполагаемое преступление, удалось счастливым образом избежать, я вдруг забеспокоился. Чьё-то случайно произнесённое слово поставило меня перед фактом, что Аллертон, оказывается, женат.

Бойд Каррингтон, который знал абсолютно всё обо всех, ещё больше прояснил обстановку. Жена Аллертона была ярой католичкой. Она покинула мужа вскоре после свадьбы, но из-за её вероисповедания вопрос о разводе не поднимался.

— И это, — откровенно заметил Бойд Каррингтон, — как нельзя лучше его устраивает. Намерения Аллертона всегда были бесчестны, а наличие жены очень даже удобно.

Приятная новость для отца!

Дни, последовавшие за выстрелом, прошли без особых происшествий. Что же касается меня, то нетерпение моё постоянно росло.

Полковник Латрелл большую часть времени проводил у постели жены. Прибыла новая сиделка, так что Кравен, смогла вернуться к своим прямым обязанностям у миссис Фрэнклин.

Я не хочу быть несправедливым, однако должен заметить, что раздражение со стороны миссис Фрэнклин росло, потому что она уже не была больной номер один. Привыкшая к тому, чтобы разговоры о её здоровье всегда были главной темой, маленькая леди была явно недовольна тем вниманием, которое оказывалось миссис Латрелл. Разыгрывая из себя терпеливую больную, она, сидя в шезлонге и прижав руку к груди, жаловалась на сердцебиение и на отсутствие аппетита.

— Я так не люблю тревожить кого — либо, — жалобно бормотала она, обращаясь к Пуаро. — Мне так стыдно, что у меня слабое здоровье. Это так.., так унизительно. Всегда просить других что-нибудь для себя сделать. Мне иногда кажется, что плохое здоровье — это сродни преступлению. Если человек не здоров или сошёл с ума, значит он не от мира сего и с ним следует покончить.

— Ну что вы, мадам, — Пуаро как всегда был любезен. — Нежный экзотический цветок всегда нуждается в тепле, он не «в состоянии вынести холодный ветер. Лишь простая трава растёт в любых условиях, но она от этого не становится дороже. Взгляните на меня — изуродованный, страдающий от судорог, неспособный двигаться — я, тем не менее, не собираюсь уходить из жизни. Я до сих пор наслаждаюсь едой, питьём, игрой ума.

— Да, но вы — другое дело, — вздохнула миссис Фрэнклин. — Вам не о ком беспокоиться, а у меня бедный Джон. Я для него — гиря на шее. Больная, беспомощная жена.

— Ничего подобного он мне не говорил.

— Не говорил. Конечно, нет. Мужчины, бедняги, от природы так откровенны. Мой Джон, например, не может скрыть своих эмоций. Это, конечно, не значит, что он злой человек, но он очень невнимателен. Он не испытывает никаких чувств и считает, что то же самое происходит с другими. Чертовски хорошо родиться толстокожим.

— Я бы не назвал доктора Фрэнклина толстокожим.

— Да? Вы не знаете его так хорошо, как я. Если бы меня не было, он чувствовал бы себя свободнее. Иногда у меня такое настроение, что кажется, лучший выход — это покончить со всем этим.

— Ну что вы, мадам. Успокойтесь.

— В конце концов, какая польза от меня? Покончить с этим миром и отправиться в просторы неизвестности. — Она покачала головой. — Джон тогда будет свободен.

— Вздор, — сказала сиделка Кравен, когда я передал ей весь этот разговор. — Она не сделает ничего подобного. Не беспокойтесь, капитан Гастингс. Люди, которые умирающим, мрачным голосом говорят о том, что хотят покончить с жизнью, не имеют ни малейшего намерения сделать это.

Следует отметить, что, как только разговоры вокруг ранения миссис Латрелл затихли и сиделка Кравен вновь вернулась к своим обязанностям, настроение миссис Фрэнклин существенным образом улучшилось.

Однажды утром Кёртисс предложил Пуаро посидеть среди буковых деревьев недалеко от лаборатории доктора Фрэнклина. Пуаро любил этот уголок, ограждённый от любых ветров. Ведь маленький детектив не переносил сквозняков и всегда подозрительно относился к свежему воздуху. Мне кажется, он предпочитал находиться в помещении, но, бывая на свежем воздухе, тщательно укутывался пледом.

Я решил присоединиться к нему. Когда я подошёл к Пуаро, из лаборатории вышла миссис Фрэнклин, подобающим образом одетая и очень весёлая. Она сказала, что собирается съездить с Бойдом Каррингтоном посмотреть его дом и дать советы относительно его благоустройства.

— Вчера, во время разговора с Джоном, я оставила в лаборатории свою сумочку, — сказала она. — Бедный Джон! Он и Джудит уехали в Тэдкастер за каким-то реактивом.

Она села рядом с Пуаро и покачала головой с комическим выражением лица.

— Бедняжки! Я так рада, что не интересуюсь наукой. В такой прекрасный день, как сегодня, заниматься ею — просто ребячество.

— Смотрите, мадам, как бы вас не услышали наши учёные!

— Да, конечно, — выражение её лица стало серьёзным.

— Вы не должны думать, месье Пуаро, — произнесла она спокойно, — что я не восхищаюсь своим мужем. Напротив, мне кажется, что он живёт только ради своей работы — это просто потрясающе! — с волнением произнесла она.

Я невольно подумал, что миссис Фрэнклин любит играть разные роли. В данную минуту она играла роль преданной жены, обожающей мужа — героя.

Она наклонилась вперёд и положила руку на колено Пуаро.

— Джон, — сказала она, — святой. Иногда это меня просто пугает.

Назвать Фрэнклина святым, по моему мнению, было просто невозможно.

— Он будет делать всё возможное, идти на любой риск, только для того, чтобы увеличить знания человечества, — продолжала Барбара Фрэнклин, глаза её сверкали. — Ведь это очень хорошо, как вы считаете?

— Конечно, конечно, — быстро ответил Пуаро.

— Но иногда, знаете, я очень беспокоюсь за него. А эти ужасные бобы, с которыми он сейчас экспериментирует. Я так боюсь, как бы он не задумал испытывать их на себе.

— Наверняка он принял все меры предосторожности, — быстро сказал я. Она покачала головой с печальной улыбкой.

— Вы не знаете Джона. Вы когда-нибудь слышали, как он испытывал какой-то газ?

Я покачал головой.

— Это был какой-то газ, о котором все хотели знать абсолютно всё. Джон изъявил желание провести необходимые опыты для того, чтобы изучить последствия воздействия газа на животных и человека. Он закрылся в боксе на 36 часов, измерял свой пульс, температуру, дыхание. Это был ужасный риск, как сказал мне один профессор. Он вполне мог умереть, но таков уж Джон, его совершенно не волнует собственная безопасность. Мне он кажется таким самоотверженным человеком, а вы как думаете? У меня никогда не хватило бы мужества на такие опыты.

— Да, нужна огромная сила воли, — вставил Пуаро, — чтобы хладнокровно проводить такие опыты.

— Конечно. Вы знаете, — сказала Барбара Фрэнклин, — я ужасно горжусь им, но в то же время очень беспокоюсь за него. В конце концов, от этих морских свинок и лягушек никакого толку нет, просто нужна реакция человека. Вот почему я так боюсь, что Джон как-нибудь решит испытать на себе эти ужасные бобы и может случиться непоправимое. — Она вздохнула и покачала головой. — Он только смеется над моими опасениями. Он действительно святой.

В эту минуту к нам подошёл Бойд Каррингтон.

— Привет, Барбара. Вы уже готовы?

— Да, Билл, я жду вас.

— Надеюсь, это вас не утомит.

— Конечно, нет. Сегодня я чувствую себя намного лучше, чем обычно.

Она встала, мило улыбнулась нам обоим и со своим сопровождающим двинулась через лужайку.

— Доктор Фрэнклин… Современный святой… Хм… — сказал Пуаро.

— Какие перемены в её поведении! — заметил я.

— Например?

— Любит выставлять себя в различных ролях. То изображает из себя покинутую жену, которую никто не понимает, то страдающую женщину, способную на самопожертвование, чтобы не быть камнем на шее любимого человека, а сегодня — помощницу обожаемого ею героя. Однако она несколько переигрывает.

— А вам не кажется, — задумчиво произнёс Пуаро, — что миссис Фрэнклин просто глупа?

— Я бы этого не сказал, хотя она и не очень умна.

— Ясно. Она не вашего круга.

— Моего круга? — выпалил я.

— Откройте рот, — неожиданно сказал Пуаро, — закройте глаза, и вы сразу же увидите, что посылают вам феи…

Я не успел ответить, так как появилась сиделка Кравен. Она быстро шла по траве. Бросив на нас сияющую улыбку, она открыла дверь лаборатории, вошла в неё и скоро вновь появилась с парой перчаток.

— Вначале носовой платок, а вот сейчас перчатки. Обязательно что-нибудь да оставит, — заметила она, направляясь туда, куда ушли миссис Фрэнклин и Бойд Каррингтон.

Миссис Фрэнклин, должен заметить, была довольно беззаботным существом. Всегда что-то теряла, что-то где-то оставляла и ждала, пока кто-нибудь найдёт это и принесёт ей. Я заметил, она была горда тем, что у нее так получалось. Как-то раз она жалобно прошептала: «Конечно, у меня голова как решето».

Я сидел и смотрел как сиделка Кравен бежала через лужайку. Вскоре она исчезла из виду, потому что бегала очень хорошо и быстро.

— Мне кажется, — импульсивно произнёс я, — с детьми не надо нянчиться, надо воспитывать их в здоровом духе. А миссис Фрэнклин, между прочим, отнюдь не добра и внимательна к другим.

Реакция Пуаро была довольно странной. Он закрыл глаза и пробормотал:

— Каштановые волосы.

У сиделки Кравен, правда, были каштановые волосы, но я не понял, что он хотел этим сказать. Я не произнёс ни слова.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

На следующий день, перед обедом, произошёл разговор, взволновавший меня.

Нас было четверо — Джудит, Бойд Каррингтон, Нортон и я.

Как-то случайно у нас зашла речь об эутаназии[20].

Говорил в основном Бойд Каррингтон. Нортон вставил всего несколько слов, а Джудит молчала и внимательно слушала.

Я заявил, что имеются все основания для поддержания практики «лёгкой смерти», хотя чисто по-человечески я против этого. Кроме того, подчеркнул я, эутаназия даёт слишком много власти родственникам умирающего.

Нортон согласился со мной и добавил, что умерщвление должно происходить с согласия и одобрения самого больного, если исход продолжительной болезни все равно будет смертельным.

— Да, но вот в этом-то и загадка, — заметил Бойд Каррингтон. — Вряд ли найдутся люди, желающие, как мы обычно говорим, «прекратить своё существование».

Затем он рассказал историю, которая, по его словам, произошла с человеком, страдавшим раком, а оперировать было уже поздно. Этот больной попросил дежурного врача дать ему какое-нибудь лекарство, чтобы навсегда покончить с жизнью. Доктор, однако, отказался. «Не могу, старина», — сказал он. Позднее, уходя домой, он оставил пациенту несколько таблеток морфия, тщательно объяснив при этом, сколько таблеток можно принять за один раз и какова опасная доза. Таблетки остались у больного, который мог легко принять смертельную дозу, но не сделал этого, доказав тем самым, что, несмотря на просьбы, человек быстрой и лёгкой смерти предпочитает страдание.

В этот самый момент в разговор вступила Джудит.

— Конечно, он предпочёл страдание, — резко произнесла она. — Ведь у него не было другого выхода.

Бойд Каррингтон попросил объяснить, что она имеет в виду.

— Я хочу сказать, что у больных душой и телом нет силы принять решение. Это должны сделать за них. Это обязанность тех, кто их любит.

— Обязанность? — с сомнением спросил я.

— Да, именно обязанность тех, у кого здравый ум, и кто может взять на себя всю ответственность.

— И оказаться в тюрьме за преднамеренное убийство? — Бойд Каррингтон покачал головой.

— Не обязательно. В любом случае, если вы кого-то любите, то следует рискнуть.

— Послушайте, Джудит, — вставил Нортон, — вы просто предлагаете брать на себя ужасную ответственность.

— Не думаю. Люди слишком боятся ответственности. Они берут её на себя, когда дело касается собаки, а почему нет, когда речь идёт о человеке?

— Это другое дело, разве не так?

— Да, так, — ответила Джудит. — Оно важнее.

— Я умолкаю, — пробормотал Нортон.

— Так значит, — с интересом спросил Бойд Каррингтон, — вы бы пошли на риск?

— Думаю, что да, — ответила Джудит. — Я не боюсь риска.

Бойд Каррингтон покачал головой.

— Вы же прекрасно знаете, что так никогда не будет. Вы не сможете дать людям право самим решать вопросы жизни и смерти.

— Бойд, — вставил Нортон, — у многих просто не хватит духа взять на себя такую ответственность. Я не думаю, что вы пошли бы на это, если бы встал такой вопрос.

— Конечно, нельзя быть абсолютно во всём уверенной, но, мне кажется, — произнесла Джудит, — я бы пошла на такой риск.

— Только в том случае, если это коснётся ваших личных интересов, — с усмешкой заметил Нортон.

Джудит вспыхнула и резко ответила:

— Ваши слова лишний раз подтверждают, что вы ничего не понимаете. Напротив, я ничего не смогла бы сделать, если бы это касалось лично меня. Неужели вы не понимаете? — спросила она, обращаясь ко всем нам. — Это не должно иметь никакого отношения к вашей личной жизни. Только при таких условиях вы сможете взять на себя тяжелую ответственность прервать чью-то жизнь! Здесь нет места личному эгоизму.

— Всё равно, — сказал Нортон, — вы бы не сделали этого.

— Нет, сделала бы, — настаивала Джудит. — Для начала должна сказать, что, в отличие от большинства людей, не считаю жизнь священной. В жизни не должно быть неудачников, бесполезных людей. И так слишком много грязи. Жить должен только тот, кто может внести честный вклад в развитие общества, с другими же следует решительно бороться. Разве вы не согласны со мной? — неожиданно обратилась она к Бонду Каррингтону.

— В принципе согласен, — медленно произнёс он. — Только достойные должны жить.

— А вы взяли бы всё на себя, если бы это было необходимо?

— Возможно. Я не знаю… — Бойд Каррингтон отвечал нерешительно.

— Многие согласились бы с вами в теории, — спокойно заметил Нортон, — но практика — это другое дело.

— Нелогично.

— Конечно, — нетерпеливо парировал Нортон. — В сущности это вопрос мужества, но у большинства людей, грубо выражаясь, кишка тонка.

Джудит молчала, а Нортон продолжал:

— Честно говоря, Джудит, вы такая же как все и у вас не хватило бы мужества в нужную минуту.

— Вы так думаете?

— Уверен в этом.

— Боюсь, вы ошибаетесь, Нортон, — произнёс Бойд Каррингтон. — Мне кажется, у Джудит мужества более чем предостаточно. К счастью, подобные проблемы редко возникают.

Из дома послышался звук гонга. Джудит поднялась.

— И всё же вы не правы, — произнесла она чётко, обращаясь к Нортону. — У меня гораздо больше силы духа, чем вы думаете.

Она медленно пошла в сторону дома.

— Эй, подождите меня, Джудит, — крикнул Бойд Каррингтон и последовал за ней.

Поднялся и я, чувствуя себя несколько обескураженным. Нортон, который всегда быстро чувствовал настроение, попытался успокоить меня.

— Она это несерьёзно, — сказал он. — Такие глупые идеи всегда бывают у молодых. К счастью, они их никогда не осуществляют. Это просто болтовня.

Мне кажется, Джудит слышала эти слова, так как бросила на нас через плечо яростный взгляд. Нортон понизил голос.

— Теории не должны никого беспокоить, но послушайте, Гастингс…

— Да?

Нортон казался несколько смущённым.

— Я не хочу вмешиваться, но что вы знаете об Аллертоне?

— Аллертоне?

— Да. Возможно, я сую нос не в свои дела, но будь я на вашем месте, я не позволил бы своей дочери слишком часто видеться с ним. Он... у него, видите ли, не совсем хорошая репутация.

— Я сам вижу, что он за тип, — горько произнёс я. — Но в наши дни всё не так просто.

— Да, конечно. Большинство девушек сами о себе заботятся, но, видите ли, Аллертон — большой специалист в этой области.

После некоторого колебания он добавил:

— Чувствую, я должен рассказать вам всё. Не позволяйте развиваться их отношениям дальше — мне удалось узнать достаточно много скверного о нём.

И тогда Нортон рассказал мне во всех подробностях потрясающую историю о самоуверенной, современной, независимой девушке. Аллертон воспользовался всем своим опытом, чтобы завоевать её, а затем наступил финал — бедная девушка покончила с собой, приняв смертельную дозу веронала.

Самое ужасное заключалось в том, что эта девушка была того же типа, что моя Джудит — независимая и высокомерная. Уж если она в кого — либо влюбится, то всей душой, со всей глубиной отчаяния, что не характерно для женщин глупых и кокетливых.

Я шёл на обед со странным предчувствием близкого несчастья.


Глава 12

<p>Глава 12</p>
1

— Вы чем-нибудь обеспокоены, mon ami? — спросил Пуаро, когда я позже навестил его.

Я ничего не ответил, просто покачал головой. Я чувствовал, что не имею права взваливать свою ношу, свои трудности, на плечи Пуаро. Здесь он ничем не смог бы помочь.

Джудит с улыбкой бы встретила любые увещевания с его стороны. Так обычно молодежь относится к нудным нотациям стариков.

Джудит, моя Джудит…

Трудно описать мои чувства в тот день. Впоследствии, размышляя над событиями этого дня, я пришёл к выводу, что на моём настроении сказалась атмосфера самого Стайлза: его прошлое и настоящее. Тень убийцы призраком бродила по дому.

Я был абсолютно уверен, что убийца — Аллертон. Подумать только: Джудит отдала своё сердце ему! Это было просто невероятно, ужасно, я не знал, что делать.

После обеда Бойд Каррингтон отвёл меня в сторону. Несколько минут он говорил о всякой чепухе, а затем перешёл к делу.

— Не думайте, — довольно резко произнёс он, — что мне нравится вмешиваться в ваши дела, но, мне кажется, что я должен поговорить с вами о вашей дочери. Её следует предостеречь. Вы не знаете Аллертона. У него неважная репутация, а ваша девочка, похоже, влюбилась в него.

Как легко другим, особенно бездетным, произносить подобные слова! Предостеречь? А будет ли от этого польза? Не будет ли ещё хуже?

Если бы только Сайндерс была со мной! Она бы знала, что делать, что сказать…

Должен признаться, я хотел сдержаться и промолчать, но, немного поразмыслив, пришёл к выводу, что это будет трусостью. Я всегда уклонялся от неприятных разговоров с Джудит, потому что несколько побаивался своей высокомерной красивой дочери.

Я бродил по саду и, наконец, оказался в розарии, где в полном одиночестве скрывалась Джудит. Никогда в жизни не видел я более несчастного выражения на женском лице. Маска была сброшена.

Я взял себя в руки и незаметно подошёл к ней.

— Джудит, — заговорил я. — Ради бога, Джудит, не думай об этом так много.

Вздрогнув от неожиданности, она повернулась ко мне.

— Отец? Я не слышала, как ты подошёл.

— О, моя дорогая, не думай, что я ничего не знаю и не вижу, — продолжил я разговор, понимая, что ситуация коренным образом изменится, если Джудит сведет его к обычной повседневной беседе. — Он не стоит того, поверь мне.

— А ты уверен в том, что говоришь?

— Я знаю, тебя интересует этот человек. Но, моя дорогая, из этого не выйдет ничего хорошего.

Она скромно улыбнулась обезоруживающей улыбкой.

— Возможно, я это знаю не хуже тебя.

— Нет, не знаешь, не можешь знать. Джудит, из этого ничего не выйдет. Он женат. У тебя с ним нет будущего. Только печаль и стыд. Всё закончится горьким самобичеванием.

Улыбка Джудит стала печальной.

— Как гладко ты говоришь.

— Брось ты это всё, Джудит, брось.

— Нет!

— Он не стоит того, дорогая.

— Он для меня дороже всего на свете, — произнесла она медленно.

— Нет, нет, Джудит, прошу тебя…

Улыбка исчезла. Джудит моментально взорвалась.

— Какое право ты имеешь вмешиваться в мои дела? Я не потерплю этого. Не смей со мной так разговаривать. Я ненавижу тебя — ненавижу. Это не твоё дело. Это моя жизнь, моя собственная жизнь!

Она встала, твёрдой рукой отстранила меня и прошла мимо. В смятении я смотрел ей вслед.



2

Ещё примерно четверть часа я стоял в розарии — беспомощный, ошарашенный, не зная, что предпринять. Именно там на меня натолкнулись Элизабет Коул и

Нортон.

Они были, как я понял позже, очень внимательны ко мне, потому что видели, как я сильно расстроен, но не сделали ни малейшего намёка на это. Напротив, они предложили мне прогуляться. Оба обожали природу. Элизабет Коул показывала мне различные цветы, а у Нортона был полевой бинокль, и он показывал мне птиц.

Их разговор меня успокаивал, он касался только пернатых и дикой флоры. Постепенно я вернулся к нормальному состоянию, хотя в глубине души ещё был в сильном смятении. Я был убеждён, что происшествия того дня были неразрывно связаны с моими личными делами.

Вот почему, когда Нортон, глядя в бинокль, воскликнул:

— Неужели это пёстрый дятел?! Я никогда… — Он тут же вдруг резко прервал себя, у меня невольно возникло подозрение. Я протянул руку за биноклем.

— Дайте посмотреть, — властно потребовал я.

— Я... я… — заикаясь, произнёс Нортон, — ошибся. Он улетел… Это была самая обыкновенная птица.

Он резко побледнел, старался не смотреть на нас, казался потрясённым, опечаленным и каким-то встревоженным.

Даже сейчас я думаю, что не ошибся: он что-то увидел в бинокль, что, по его мнению, было не для моих глаз. Нортон был настолько ошарашен, что его смятение заметили и я и мисс Коул. Бинокль у него был очень сильный, рассчитан на дальние расстояния. Что же он там увидел?

— Дайте взглянуть, — потребовал я и стал хватать бинокль. Помню, что он пытался удержать его, но я вырвал его из рук Нортона.

— Это был не дятел.., а птица улетела… Я хотел бы… Мои руки дрожали. Я поднёс бинокль к глазам и направил в ту сторону, куда смотрел Нортон, но ничего не увидел, кроме белого пятна (возможно, это было белое женское платье), исчезающего среди деревьев.

Я вернул бинокль Нортону. Он старался не смотреть на меня, был сильно смущён и обеспокоен.

Мы двинулись по направлению к дому. Как я помню, Нортон всю дорогу молчал.



3

Вслед за нами в дом вошли миссис Фрэнклин и Бойд Каррингтон. Он возил её на своей машине в Тэдкастер за покупками, на которые она, видимо, затратила не один час. Из машины вынесли множество различных пакетов. Миссис Фрэнклин была необычайно оживлена, бесконечно болтала и смеялась. На её щеках играл румянец.

Она послала Бойда Каррингтона наверх, вручив ему какую-то хрупкую вещицу, часть покупок любезно перенёс я.

— Ужасно жарко, — быстрее обычного, несколько возбужденно произнесла она. — Думаю, будет гроза. Погода скоро изменится. Говорят, наступила ужасная засуха, какой не было долгие годы.

— Что вы все здесь делали? — спросила она, обращаясь к Элизабет Коул. — Где Джон? Он сказал, что у него головная боль и что он собирается совершить прогулку. Это так непохоже на него. У него редко болит голова. Я думаю, он чересчур поглощён своими экспериментами. Что-то там не всё в порядке. Хотелось бы, чтобы он больше о них рассказывал.

Она замолчала, а затем обратилась к Нортону:

— А вы что молчите, мистер Нортон? Что-нибудь случилось? Вы так… испуганы. Может быть перед вами предстал призрак миссис.., как её звали?

— Нет, нет, — Нортон вздрогнул. — Я… я просто задумался.

В этот момент в дверях показался Кёртисс. Он вёз в коляске Пуаро. В холле он остановился, приготовившись взять своего хозяина на руки и отнести его наверх.

Пуаро окинул всех нас встревоженным взглядом.

— В чём дело? — резко спросил он. — Что-нибудь произошло?

Все молчали, затем Барбара Фрэнклин с натянутым смехом произнесла:

— Конечно, ничего, да и что могло произойти? О, дорогие, я ужасно устала. Отнесите эти вещи наверх, капитан Гастингс. Будьте так любезны. Благодарю вас.

Я последовал за ней. Мы поднялись по лестнице и повернули в восточное крыло. Её комната была в самом конце коридора.

Миссис Фрэнклин открыла дверь. Я стоял позади неё, руки мои были заняты пакетами.

Она резко остановилась в дверях. У окна стоял Бойд Каррингтон, ему по руке гадала сиделка Кравен. Он поднял голову и несколько трусливо улыбнулся.

— Хэлло, а мне судьбу рассказывают. Мисс Кравен может прочитать по руке абсолютно всё.

— Неужели? Не знала об этом, — голос Барбары Фрэнклин звучал резко. Я вдруг подумал, что её раздражает присутствие сиделки Кравен. — Сестра, пожалуйста, возьмите и уберите эти вещи. Можете сделать мне гоголь-моголь. Я очень устала. Да, горячую грелку, пожалуйста. Я сразу же лягу в постель.

— Конечно, миссис Фрэнклин.

Сиделка Кравен нисколько не возмутилась, вела себя профессионально и сдержанно. Она вышла из комнаты.

— Да, Билл, пожалуйста, идите, я ужасно устала, — сказала миссис Фрэнклин.

Бойд Каррингтон был очень встревожен.

— О, Барбара, я как-то не подумал, что это такая нагрузка для вас. Я так виноват. Я — набитый дурак. Вам не следовало переутомляться.

Миссис Фрэнклин одарила его ангельской улыбкой мученика.

— Я не хочу ничего говорить. Я ненавижу быть усталой.

В некотором замешательстве мы оба вышли из комнаты, оставив женщин одних.

— Какой я дурак! — сокрушенно воскликнул Бойд Каррингтон. — Барбара выглядела такой весёлой и живой, поэтому я совершенно забыл, что ей нельзя переутомляться.

— О, я думаю, — заметил я, — она отдохнёт и завтра всё будет в порядке.

Мы спустились вниз. Я колебался, идти к себе или к Пуаро, который меня ждал. Впервые за всё время мне не хотелось идти к нему. Я был так занят своими мыслями, что мне было ни до чего.

Я медленно шёл по коридору.

Из комнаты Аллертона раздались голоса. Не думаю, что я сознательно хотел подслушать, хотя и остановился на минуту около дверей его комнаты. Дверь вдруг открылась, и вышла моя дочь Джудит.

Она замерла, увидев меня. Я схватил её за руку, и потащил в свою комнату. Я был ужасно зол.

— Зачем ты заходила в его комнату?

Она посмотрела мне прямо в глаза. В ней не чувствовалось раздражения, только холодность. Несколько секунд она молчала.

Я опять схватил её за руку.

— Я не потерплю этого, говорю тебе. Ты не понимаешь, что делаешь.

— Я думаю, у тебя пошлый склад ума, — язвительно произнесла она.

— Как сказать. Ваше поколение любит унижать нас, но у нас, по крайней мере, были определённые принципы.

Пойми, Джудит, я запрещаю тебе иметь какие — либо дела с этим человеком.

Она пристально посмотрела на меня и спокойно произнесла:

— Понимаю. Так вот в чём дело.

— Ты любишь его?

— Да.

— Ты не знаешь, что это за человек. Не знаешь! Затем слово в слово я передал ей всё, что услышал об Аллертоне.

— Теперь ты понимаешь, — сказал я, — что это подлое животное.

Казалось, её не тронул мой рассказ. Она презрительно усмехнулась.

— Уверяю тебя, никогда не считала его святым.

— Разве это не имеет для тебя никакого значения? Джудит, ты не можешь быть такой испорченной.

— Называй это как хочешь.

— Джудит, ты не.., ты не…

Я не мог произнести этих слов. Она вырвала свою руку.

— Послушай, отец. Я делаю то, что считаю нужным. Не запугивай меня. Не нужно проповедей. Ты не сможешь остановить меня.

В следующий момент она выбежала из комнаты.

Ноги мои дрожали. Я опустился на стул. Всё было хуже, гораздо хуже, чем я предполагал. Мне не к кому было обратиться за помощью. Её матери, единственного человека, который мог бы помочь, уже не было в живых. Теперь всё зависело от меня.

Не думаю, что я когда — либо страдал так сильно, как в те минуты…



4

Наконец я заставил себя подняться, умылся, побрился, переоделся и спустился к обеду. Вёл я себя, как мне кажется, обычно. Никто, по-моему, ничего не заметил.

Джудит бросала на меня странные взгляды. «Она, должно быть, смущена», — подумал я.

С каждой минутой я чувствовал себя всё более и более решительным.

Единственное, чего мне не хватало — храбрости и сообразительности.

После обеда мы вышли в сад, посмотрели на небо, посетовали о духоте и пришли к выводу, что будет гроза. Краем глаза я заметил, что Джудит скрылась за углом дома. Вскоре в том же направлении поспешил Аллертон.

Поспешно закончив разговор с Бондом Каррингтоном, я двинулся вслед за ними. Нортон, как мне кажется, пытался остановить меня. Он взял меня под руку и предложил прогуляться к розарию. Я не обратил на это никакого внимания. Вместе со мной он завернул за угол.

Да, они были там. Я видел, как Аллертон наклонился к Джудит, обнял её и поцеловал в губы. Затем они резко отпрянули друг от друга.

Я сделал шаг вперёд. Нортон силой удержал меня и затащил за угол.

— Послушайте, вам не следует… — начал он.

— Следует, — прервал я его. — И я это сделаю.

— В этом нет смысла. Это всё очень неприятно, но всё равно вы не сможете ничего сделать.

Я молчал, и Нортон продолжал:

— Я понимаю, насколько это неприятно, как это бесит, но единственное, что вы можете сделать, — это признать свое поражение. Признать его, понимаете!

Я не возражал ему, ждал, пока он закончит. Затем твёрдым шагом вновь завернул за угол дома.

Они уже исчезли, но я смутно догадывался, что они в летнем домике, который был скрыт кустами сирени. Я двинулся в том направлении. Нортон, как мне кажется, был всё ещё со мной, но я в этом не уверен. Подойдя поближе, я услышал голоса и остановился. Я разобрал слова Аллертона:

— Ну, тогда, моя дорогая девочка, всё утрясено. Не надо больше возражать. Ты завтра поедешь в город. Я скажу, что собираюсь пару дней провести с приятелем в Ипсвиче. Ты позвонишь из Лондона и скажешь, что задерживаешься. Кто узнает о встрече в моей квартире? Ты не пожалеешь об этом, обещаю тебе.

Я почувствовал, что Нортон дёргает меня за рукав. Я повернулся и увидел его встревоженное лицо. Он потащил меня к дому. Я притворился, что уступаю ему, так как точно знал в ту минуту, что собираюсь сделать…

— Не беспокойтесь, старина, — сказал я ему. — Всё напрасно. Нельзя контролировать жизнь своих детей. Я упустил своё время.

Как ни странно, он вздохнул с облегчением.

Вскоре я заявил, что у меня головная боль и я собираюсь рано лечь спать. Он даже не подозревал, что я собираюсь сделать на самом деле.



5

На мгновение я остановился в коридоре, осмотрелся. Вокруг никого не было. Царила полнейшая тишина. Нортона я оставил внизу. Элизабет Коул играла в бридж. Кёртисс, как мне было известно, ужинал внизу. Коридор был в моём полном распоряжении.

Я утешал себя тем, что долгие годы проведённые вместе с Пуаро, не пропали впустую. Я знал, какие меры предосторожности следует принять.

Встреча Аллертона с Джудит произойдёт в Лондоне только завтра, но завтра Аллертон никуда не поедет…

Всё так удивительно просто!

Я зашел к себе в комнату и взял бутылочку с таблетками аспирина, затем прошёл через комнату Аллертона в его ванную. Таблетки сламберила были в шкафчике. «Восьми таблеток, — подумал я, — будет достаточно, ведь нормальная доза — одна — две». Сам Аллертон говорил, что смертельная доза всего несколько таблеток, так что восьми, наверное, будет вполне достаточно.

Я улыбнулся про себя, когда прочитал на этикетке: «Опасно превышать установленную дозу».

Я обмотал кисть руки носовым платком, затем осторожно открыл бутылку. На ней не должно остаться отпечатков пальцев. Я высыпал таблетки. Они были почти точно того же размера, что и таблетки аспирина. Я положил в бутылку восемь таблеток аспирина, остальное заполнил таблетками сламберила, восемь из которых оставил себе. Подмену невозможно было заметить.

Я вернулся в свою комнату. У меня была бутылка виски. Я достал два стакана и сифон. Не помню, чтобы Аллертон когда — либо отказывался От выпивки. Когда он пойдёт в свою комнату, я предложу ему выпить перед сном.

Я бросил таблетки в небольшое количество виски. Они полностью растворились. Я осторожно попробовал — напиток был едва горьковат. У меня был план. Я буду наливать себе виски как раз в тот момент, когда войдёт Аллертон. Я протяну ему свой стакан, а себе налью другой. Всё очень просто и естественно.

Вряд ли он может что — либо знать о моих переживаниях — конечно, — если Джудит не поставила его в известность. Я на секунду задумался над этим, но потом решил, что не стоит беспокоиться, так как Джудит никогда ничего никому не рассказывает.

Вероятно, он думает, что я не догадываюсь об их планах.

Мне оставалось только ждать. Наверное пройдёт достаточно времени, возможно час или два, прежде чем Аллертон отправится спать Он всегда очень поздно ложился.

Я сидел тихо и ждал.

Неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Это оказался всего лишь Кёртисс. Пуаро спрашивал меня.

Я едва пришёл в себя от шока. Пуаро! За весь вечер я ни разу с нём не вспомнил. Он, должно быть, подумал, что со мной что-то произошло. Это меня несколько взволновало. Во-первых, мне было стыдно, что я не зашёл к нему, во-вторых, я не хотел, чтобы он думал, что что-нибудь случилось.

Я последовал за Кёртиссом.

— Eh bien, — воскликнул Пуаро. — Итак, вы бросили меня, да?

Я зевнул и выжал из себя виноватую улыбку.

— Ужасно виноват, старина, — сказал я, — но, говоря по правде, меня мучает такая сильная головная боль, что я едва открываю глаза. Это, наверное, из-за грозы. Я чувствую себя настолько одуревшим, что даже забыл пожелать вам спокойной ночи.

Как я и думал, Пуаро сразу же проявил беспокойство. Он предложил мне различные лекарства, обвинив меня в том, что я обычно сижу на сквозняке (это в тёплый летний день), но я отказался от аспирина на том только основании, что уже принял несколько таблеток. Выпалив всё это, он заставил меня осушить чашку сладкого, но совершенно невкусного шоколада!

— Это успокоит ваши нервы, поверьте мне, — заметил Пуаро.

Я выпил до дна, чтобы не спорить, а затем (взволнованные восклицания Пуаро всё ещё звучали у меня в ушах) пожелал ему доброй ночи.

Я вернулся к себе в комнату и чуть — чуть приоткрыл дверь, чтобы слышать, когда Аллертон пойдёт по коридору. Конечно, нужно было ещё какое-то время подождать.

Я сидел и ждал, думая о своей покойной жене. Раз, чуть слышно, я прошептал:

— Понимаешь, дорогая, я хочу спасти её.

Ведь она предоставила Джудит моим заботам. Я не должен обмануть её.

И в этой тишине и неподвижности я вдруг почувствовал, что Сайндерс рядом со мной. Мне казалось, что она в комнате.

Я продолжал сидеть в мрачном ожидании.


Глава 13

<p>Глава 13</p>
1

Беспристрастно описывать события — всё равно, что бить по собственному самолюбию.

Дело в том, что я сидел, ждал Аллертона и заснул!

Конечно, в этом нет ничего удивительного. Я очень плохо спал в предыдущую ночь, а на следующий день всё время был на свежем воздухе. Я был истерзан переживаниями и довёл себя до нервного истощения мыслью о том, что собирался сделать. Кроме всего прочего, я очень плохо переношу дождливую, грозовую погоду. Концентрация воли стоила мне немалых усилий.

Тем не менее, это произошло, и я сидя заснул. Когда я проснулся, солнце было уже высоко, птицы весело щебетали. Я обнаружил, что всю ночь провёл в кресле, не раздеваясь, и всё тело моё затекло от неудобной позы, голова раскалывалась, а во рту ощущалась горечь.

Вначале я был смущён, затем ошарашен, возмущён и наконец почувствовал огромное облегчение.

Чьи же это слова: «Самый тёмный в жизни день обязательно пройдёт! (Доживите до завтра!)»? Насколько это верно! Я вдруг отчётливо понял, что был не прав и вёл себя глупо, потеряв всякое чувство меры. Ведь я хотел убить человека!

В этот момент мой взгляд упал на стакан виски. Я вздрогнул, встал, отдернул занавески и вылил содержимое стакана за окно. Я, видимо, вчера сошёл с ума!

Затем я побрился, принял ванну и оделся. Чувствуя себя намного лучше, я отправился к Пуаро, который всегда вставал очень рано, и откровенно всё ему рассказал.

Должен признаться, я почувствовал огромное облегчение.

— Боже мой, какие глупости вас беспокоят, — Пуаро покачал головой, — но я очень рад, что вы пришли и исповедались мне в своих грехах. Но почему, мой дорогой друг, вы не рассказали мне этого вчера вечером?

— Я боялся, — стыдливо признался я, — что вы попытаетесь остановить меня.

— Конечно, я сделал бы это, вне всяких сомнений. Неужели вы думаете, что мне хочется видеть вас повешенным из-за какого-то негодяя по имени Аллертон?

— Меня бы никто не нашёл, — заметил я. — Ведь я принял все меры предосторожности.

— Каждый убийца всегда в этом уверен, но у вас же здравый рассудок! Позвольте, однако, заметить, мой друг, что вы не так умны, как вам это кажется.

— Я всё предусмотрел. Я стер отпечатки пальцев на бутылке.

— Верно, но вместе со своими вы уничтожили и отпечатки пальцев Аллертона. Представим, что его нашли мёртвым. Что за этим последует? Делают вскрытие и устанавливают, что он умер от смертельной дозы сламберила. Возникает вопрос: случайность это или нет? Tiens[21], отпечатков его пальцев на бутылке нет. Почему? Случайность это или самоубийство? Но у него не было причин стирать их. Затем вдруг устанавливают, что примерно половина оставшихся в бутылке таблеток — это таблетки аспирина.

— Но таблетки аспирина есть почти у каждого, — едва слышно пробормотал я.

— Да, но не у каждого есть дочь, которую Аллертон, говоря языком мелодрамы, преследует с бесчестными намерениями. Накануне вы поссорились с вашей дочерью именно по этому поводу. Два свидетеля — Бойд Каррингтон и Нортон — могут не только подтвердить это, но и рассказать о вашей ненависти к Аллертону. Нет, Гастингс, даром вам это бы не прошло. Всё внимание следствия сосредоточилось бы на вас. Причем, от страха и ужаса вы дошли бы до такого состояния, что следователь наверняка бы пришёл к выводу, что именно вы — преступник. Более того, вполне возможно, что кто-нибудь видел ваши манипуляции с таблетками.

— Не может этого быть. Вокруг никого не было.

— Окно в комнате Аллертона выходит на балкон. Там мог кто-нибудь оказаться и подсматривать за вами. И потом, кто знает, может за вами подсматривали в замочную скважину?

— Эти скважины не выходят у вас из головы, Пуаро. Люди гораздо реже подсматривают в них, чем вам кажется.

Пуаро прикрыл глаза и заметил, что я всегда был слишком доверчив.

— Должен сказать, что в этом доме происходят странные вещи с ключами. Лично я люблю, чтобы дверь моей комнаты была заперта изнутри, даже если мой верный Кёртисс находится в соседнем помещении. И вот представьте — вскоре после моего приезда сюда, мой ключ бесследно исчез! Пришлось сделать другой.

— Ну что же, — произнёс я с облегчением, продолжая думать о своих проблемах. — Как бы то ни было, ничего плохого не произошло. Ужасно думать, что кто-то может вынашивать планы преступления. Пуаро, — продолжал я, понизив голос, — а вам не кажется, что всё это происходит потому.., потому что когда-то здесь было совершено убийство. Вся атмосфера кажется зараженной…

— Вирусом убийства? Что ж, интересное предположение.

— У каждого дома своя атмосфера, а у этого плохое прошлое.

— Да, это так, — Пуаро кивнул. — Когда-то здесь жили несколько человек, каждый из них жаждал чьей-то смерти. Да, это действительно так.

— Мне кажется, нечто подобное происходит и сейчас. Скажите мне, Пуаро, что я должен делать — я имею в виду Джудит и Аллертона? С этим надо что-то делать. Как вы думаете, что мне лучше всего предпринять?

— Ничего, — с чувством произнес Пуаро.

— Да, но…

— Поверьте мне, будет лучше, если вы не будете вмешиваться.

— Если бы мне пришлось взяться за Аллертона…

— А что вы можете сказать или сделать? Джудит — двадцать один год, она сама себе хозяйка.

— Но я чувствую, что смогу…

— Нет, Гастингс, — прервал меня Пуаро. — Не думайте, что вы настолько умны и хитры, что можете повлиять на кого-нибудь из них двоих. Аллертон привык иметь дело со взбешёнными и бессильными отцами. Это, наверняка, доставляет ему огромное удовольствие. Джудит тоже не просто запугать. Я бы посоветовал вам, если вообще следует советовать, ничего не предпринимать. На вашем месте я доверился бы вашей дочери. Я в недоумении уставился на него.

— Джудит, — сказал Эркюль Пуаро, — слеплена из прекрасного теста. Я восхищаюсь ею.

— Я тоже люблю её, — неуверенно произнёс я, — но боюсь за неё.

Пуаро несколько раз энергично кивнул головой.

— Мне тоже за нее страшно, — сказал он, — но совершенно по другой причине. Я ужасно боюсь, потому что совершенно беспомощен. А дни идут. Опасность, Гастингс, очень близка.



2

Я не хуже Пуаро знал, что опасность крайне близка. Я знал это даже лучше, так как многое слышал предыдущим вечером.

Спускаясь к завтраку, я вспомнил слова Пуаро: «На вашем месте я бы доверился ей».

Мысль эта возникла неожиданно и успокоила меня.

Вскоре стало очевидно, что Пуаро был прав, так как Джудит явно не собиралась в тот день ехать в Лондон.

Вместо этого, после завтрака, как обычно, она вместе с Фрэнклином отправилась в лабораторию. Было видно, что им предстоит тяжёлый трудовой день.

Чувство раскаяния охватило меня. Как я сходил с ума, в каком отчаянии был ночью! Я был абсолютно уверен, что Джудит уступит Аллертону. Только сейчас я понял, что ни разу не слышал согласия с её стороны. Нет, она была слишком умна, честна и чиста, чтобы так быстро уступить. Она явно отказалась от встречи.

Вскоре я узнал, что Аллертон позавтракал ещё рано утром и укатил в Ипсвич. Следовательно, он придерживался своего плана и, должно быть, полагал, что Джудит всё равно приедет в Лондон.

«Представляю, как он будет поражен!», — мрачно подумал я.

Ко мне подошёл Бойд Каррингтон и угрюмо сказал, что сегодня утром я выгляжу очень жизнерадостным.

— Просто я получил хорошие известия, — ответил я.

Бойд Каррингтон заметил, что у него, напротив, всё очень плохо, что только что у неги был утомительный телефонный разговор с архитектором по поводу трудностей в строительстве, вызванных возражениями со стороны местной администрации, что он получил несколько тревожных писем, что до сих пор терзается мыслью, что именно из-за него миссис Фрэнклин так сильно переутомилась накануне.

А миссис Фрэнклин, в свою очередь, начала очередной раунд жалоб на болезни и настроение. Она, как сказала сиделка Кравен, стала совершенно невыносимой.

С самого утра миссис Фрэнклин постоянно требовала то нюхательную соль, то грелку, то разные кушанья и напитки. То у неё разыгрывалась мигрень, то она чувствовала боли в сердце, в ногах, то её бил озноб, то бог знает что. Она не разрешала сиделке покидать комнату. Бедной Кравен пришлось отказаться от обещанного ей выходного дня.

Должен, однако, заметить, что никого не взволновали жалобы миссис Фрэнклин. Мы сочли её состояние обычным проявлением мнительности.

Равнодушно отнеслись к ним и сиделка Кравен, и доктор Фрэнклин. Он терпеливо выслушал жалобы жены, предложил вызвать местного врача (что она резко отклонила), дал ей какие-то успокоительные капли, долго — долго, как только мог, утешал её, а затем вновь вернулся к своей работе.

— Он, конечно, знает, — сказала мне сиделка Кравен, — что его жена просто притворяется.

— А может, у неё действительно что-то не в порядке?

— Что с ней может быть? Температура у неё нормальная, пульс просто великолепный. Это обыкновенное притворство, вот и всё.

Кравен была взбешена и говорила более дерзко, чем обычно.

— Ей нравится вмешиваться в жизнь других, постоянно беспокоить их. Ей бы хотелось, чтобы все весь день бегали только вокруг неё? чтобы даже сэр Уильям чувствовал себя виноватым, поскольку, видите ли, — «переутомил её вчера». Вот что это за человек.

Сиделка Кравен считала, что её пациентка просто невыносима. Я понял, что миссис Фрэнклин чрезвычайно грубо ведёт себя с ней, что она из того разряда женщин, кого сиделки и слуги инстинктивно не любят — не из-за хлопот, которые они доставляют, а за их манеру поведения и отношение к людям. Поэтому, как я уже отмечал, никто из нас не отнесся серьезно к её жалобам на недомогание.

Единственным исключением был Бойд Каррингтон, который ходил с видом маленького мальчика, только что наказанного.

Сколько раз впоследствии я вспоминал события того дня, пытаясь припомнить что-нибудь необычное, какие-то мелкие детали, особенности поведения, которые выходили бы из привычных рамок.

Разрешите мне ещё раз восстановить события того дня.

Бойд Каррингтон, как я уже отмечал, чувствовал себя неловко. Он считал, что накануне был слишком деятелен и эгоистичен, не беспокоился о слабом здоровье миссис Фрэнклин. Несколько раз он осведомлялся о состоянии её здоровья, а сиделка Кравен, будучи не в лучшем настроении, отвечала ему ехидно и зло. Он даже побывал в деревне и купил там коробку шоколадных конфет, но её отослали обратно. «Миссис Фрэнклин терпеть не может шоколад», — передали ему.

В расстроенных чувствах он принёс коробку в курительную комнату. Мы с Нортоном помогли ему опустошить её.

Нортона в то утро, как мне сейчас кажется, мучила какая-то мысль. Он был необычайно рассеян, временами морщил лоб, как будто пытался что-то вспомнить, и машинально ел конфету за конфетой.

Погода резко испортилась. С десяти часов утра дождь лил как из ведра.

Обычно в дождливый день у всех мрачное, подавленное настроение, чего нельзя было сказать о нас. Мы, напротив, почувствовали какое-то облегчение.

В полдень Кёртисс отнес Пуаро вниз, в гостиную. Элизабет Коул была очень мила, сыграла ему на рояле Баха и Моцарта — любимых композиторов моего друга.

Примерно без четверти час из сада показались Фрэнклин и Джудит. Она была бледной, молчаливой, какой-то натянутой. Погруженная в себя, она окинула нас рассеянным взглядом и вышла. Фрэнклин же присоединился к нашей компании. Он выглядел как человек, едва сдерживающийся.

Помню, я что-то сказал относительно того, какое облегчение чувствуешь в дождливую погоду. Фрэнклин на это ответил:

— Да. Бывают времена… когда что-то должно произойти…

Я почувствовал, что он говорит отнюдь не о погоде. Он неловко задел стол и рассыпал шоколадные конфеты. Со своим обычным отсутствующим видом, он извинился, обращаясь при этом скорее не к нам, а к коробке конфет.

Затем Фрэнклин наклонился и собрал рассыпавшиеся конфеты. Нортон заметил, что у него наверняка было чересчур насыщенное утро.

— Нет, нет, что вы! — по-мальчишески, очень живо улыбнулся Фрэнклин. — Я, наконец, понял, что шёл по не правильному пути, а результатов можно достичь гораздо проще. Пожалуй, мне нужно сделать небольшой срез.

Он стоял, покачиваясь с пятки на носок. Взгляд у него был отсутствующий, но решительный.

— Да, небольшой срез. Пожалуй, это лучший способ.



3

К середине дня погода неожиданно улучшилась. Показалось солнце, подул прохладный, свежий ветерок. Миссис Латрелл снесли вниз и усадили на террасе. Она была доброжелательна, менее болтлива, чем обычно, в голосе не чувствовалось никакой язвительности. Нежно, как-то любя, она подшучивала над своим мужем. Полковник, сияя, не сводил с неё глаз. Было очень приятно видеть их в таком хорошем настроении.

Пуаро также позволил снести себя вниз, и он тоже был в хорошем настроении. Мне кажется, он был рад видеть улыбающихся супругов. Полковник даже помолодел. Исчезла его нерешительность, он уже не дёргал себя за усы, и даже сказал, что неплохо бы вечером сыграть в бридж.

— Дейзи скучает без бриджа.

— Да, это так, — согласилась миссис Латрелл. Нортон заметил, что это может утомить её.

— Мы сыграем только один роббер, — сказала миссис Латрелл и добавила, прищурив глаза:

— Я буду вести себя хорошо и не буду набрасываться на бедного Джорджа.

— Дорогая, я и так знаю, что я потрясающий игрок!

— Ну и что из этого? — спросила миссис Латрелл. — Дразнить и задевать тебя доставляет мне удовольствие.

Все рассмеялись, а миссис Латрелл продолжала:

— Я знаю все свои недостатки, но я не собираюсь отказываться от них ни за что на свете. Джорджу приходится мириться с этим.

Полковник Латрелл смотрел на неё с довольно бессмысленным выражением лица.

Я думаю, то обстоятельство, что Латреллы в тот день были в хорошем настроении, прекрасно понимали друг друга, в конечном итоге привело к дискуссии о браке и разводах.

Становятся ли мужчины и женщины действительно счастливее от свободы, получаемой в результате развода, и не лучше ли переждать какой-то период раздражения, отчуждения или же тревог, вызванных вмешательством третьего лица, чтобы возобновилась былая любовь и дружба.

Интересно отметить, что точки зрения людей отличаются в зависимости от их жизненного опыта.

Моя собственная семейная жизнь была невероятно удачной и счастливой. Я человек старого воспитания, но, всё, равно, был за развод — разорвать и начать всё заново. Бойд Каррингтон, который был несчастен в семейной жизни, напротив, высказывался за неразрывный брак. «Семья, — заявил он, — основа государства».

Нортон, старый холостяк, встал на мою сторону. Фрэнклин — типичный современный ученый, как ни странно, резко высказался против развода, так как это противоречит его идеалам. По его мнению, каждый должен иметь определённые обязанности и неукоснительно их выполнять. «Брачный контракт, — сказал он, — есть контракт, который каждый подписывает по собственной воле и обязан соблюдать его». Всё остальное: свободную любовь, адюльтер, он назвал чепухой.

Откинувшись на спинку стула, Фрэнклин произнёс:

— Мужчина сам выбирает себе жену. Он несёт за неё ответственность до её или до своей смерти.

— Или иногда.., до долгожданной смерти, да? — с усмешкой заметил Нортон.

Мы все рассмеялись, а Бойд Каррингтон сказал:

— Не стоит так говорить, старина. Вы никогда не были женаты.

— Да, — покачал головой Нортон, — ну а сейчас уже поздно.

— Так ли это? — прищурившись, спросил Бойд Каррингтон. — Вы уверены?

В этот момент к нам подошли Элизабет Коул и миссис Фрэнклин.

Не знаю, но у меня сложилось впечатление, что Бойд Каррингтон перевёл многозначительный взгляд с Элизабет Коул на Нортона, который, кажется, покраснел.

Я внимательно посмотрел на Элизабет. Она была ещё сравнительно молодой, приятной женщиной. Очаровательное, милое создание, которое может сделать жизнь любого мужчины счастливой. В последнее время она и Нортон часто проводили время вместе. В погоне за цветами и птицами они стали друзьями. Я вспомнил, что она отзывалась о Нортоне как об очень добром человеке.

Что ж, если так, я рад за неё. Её голодное, скучное детство не будет препятствием на пути к счастью. Трагедия, потрясшая её жизнь, не прошла даром. Глядя на неё, я вдруг подумал, что с тех пор, как приехал в Стайлз, никогда еще не видел её такой счастливой и весёлой.

Элизабет Коул и Нортон — что ж, может быть.

И вдруг меня охватило странное чувство беспокойства. Небезопасно думать о счастье здесь! Что-то роковое ощущалось в атмосфере Стайлза, и я это почувствовал — именно в эту минуту, почувствовал приближение опасности.

Через несколько секунд это состояние прошло. Никто не заметил моего смятения, за исключением Бойда Каррингтона.

— Что-нибудь не так, Гастингс? — шепотом спросил он меня.

— Нет. А что?

— Ну.., вы так странно посмотрели.., даже не знаю как объяснить.

— Просто у меня возникло какое-то предчувствие.

— Предчувствие зла?

— Пожалуй, можно сказать и так. Я почувствовал, что что-то должно произойти.

— Странно, но у меня такое предчувствие возникало уже не раз. Как вы думаете, почему это?

Он внимательно посмотрел на меня.

Я покачал головой, так как не представлял, чем это вызвано. Просто меня охватила волна депрессии и страха.

Из дома показалась Джудит. Она шла медленно, высоко подняв голову, сжав губы. Прекрасное её лицо было печально.

Я подумал, как она не похожа ни на меня, ни на Сайндерс. Она напоминала молоденькую — монашку. Нортон это тоже почувствовал. Он сказал ей:

— Вы похожи на вашу тезку[22] в тот самый момент, когда она отрубает голову Олоферну.

Джудит улыбнулась, слегка приподняв брови.

— Не помню, почему вдруг она решила это сделать.

— Ради высоких моральных принципов! Насмешливый тон, которым были произнесены эти слова, вызвал недовольство Джудит. Она вспыхнула, и не говоря ни слова, прошла мимо Нортона и села рядом с Фрэнклином.

— Миссис Фрэнклин, — произнесла Джудит, — чувствует себя намного лучше. Она хочет, чтобы сегодня вечером мы все поднялись к ней на чашку кофе.



4

«Мисс Фрэнклин — человек настроения», — подумал я, когда после обеда мы все поднялись к ней. Целый день она всех терзала, и вдруг её настроение резко изменилось. Сейчас она была сама любезность.

В пеньюаре бледно — голубого цвета она сидела в кресле. Рядом с ней стоял низкий вращающийся книжный шкафчик с кофейным набором. С помощью сиделки Кравен она совершила ритуал приготовления кофе. К миссис Фрэнклин поднялись почти все, за исключением Пуаро, который всегда отдыхал после обеда, Аллертона, ещё не вернувшегося из Ипсвича, полковника и миссис Латрелл, оставшихся внизу.

Мы чувствовали восхитительный аромат настоящего кофе. В Стайлзе под кофе подразумевался мутный безвкусный напиток. Вот почему мы как завороженные смотрели на священнодействие миссис Фрэнклин.

Сидя по другую сторону книжного шкафчика, служившего кофейным столиком, Фрэнклин передавал чашки по мере их наполнения. Бойд Каррингтон стоял у дивана, Элизабет Коул и Нортон — у окна. Сиделка Кравен пристроилась рядом с креслом миссис Фрэнклин. Я сидел в кресле, ломая голову над кроссвордом из «Тайме».

— «Почти возлюбленный или третий в игре?» — прочитал я. — Восемь букв.

— Вероятно какая-то анаграмма, — бросил Фрэнклин. После некоторого размышления я продолжал:

— «Типы, промышляющие в безлюдных местах».

— Грабители, — быстро произнёс Бойд Каррингтон.

— Цитата: «И Эхо, что бы ни спросили, отвечало ей…?» Теннисон. Шесть букв.

— «Отвечало ей: „Смерть“, — сказала Элизабет Коул, стоявшая у окна.

Кто-то позади меня затаил дыхание. Я обернулся. Это была Джудит. Она прошла мимо нас к окну и вышла на балкон.

— «Почти возлюбленный или третий в игре», — вновь прочитал я, после того как заполнил ещё несколько клеточек кроссворда. — Вторая буква «ю».

— Интересно, что же это может быть?

— Любовник, — сказал Бойд Каррингтон.

У миссис Фрэнклин дрогнула рука, и она невольно звякнула ложечкой о блюдце. Я перешёл к следующему вопросу.

— Персонаж, сказавший: «Ревности остерегайтесь, зеленоглазой ведьмы…», — прочитал я.

— Это из Шекспира, — подсказал Бойд Каррингтон.

— Может быть, это слова Отелло или Эмилии? — предположила миссис Фрэнклин.

— Слишком много букв, а в этом слове их должно быть всего три.

— Яго.

— Я уверена, это Отелло.

— Это вовсе не Отелло. Ромео обращается с этими словами к Джульетте.

Мы все стали высказывать свои мнения, и вдруг с балкона раздался голос Джудит:

— Посмотрите, звезда упала. А вот и другая!

— Где? — спросил Бойд Каррингтон. — Следует загадать желание.

Он вышел на балкон и присоединился к обществу Элизабет Коул, Нортона и Джудит. Затем к ним подошла сиделка Кравен. Поднялся и Фрэнклин. Они дружно вглядывались в тёмное небо и восторгались.

Я остался на месте, ещё больше погрузившись в кроссворд. Зачем мне смотреть на падающие звёзды? Мне нечего пожелать…

Вдруг в комнату вбежал Бойд Каррингтон.

— Барбара, вам тоже следует посмотреть.

— Нет, не могу, я слишком устала, — резко возразила миссис Фрэнклин.

— Чепуха, Барба. Вам следует загадать желание! — Он засмеялся. — Не надо противиться. Я вас отнесу.

Резко наклонившись вперёд, он подхватил её на руки.

— Билл, оставьте меня, — смеясь, запротестовала она, — не глупите.

— Малышкам следует загадывать желание! — воскликнул он и понес ее на балкон.

Я еще больше склонился над газетой, потому что вспомнил.., яркую тропическую ночь, кваканье лягушек и падающие звёзды. Я стоял у окна, потом взял на руки Сайндерс и понес ее к звездам…

Линии кроссворда стали расплываться у меня перед глазами.

От перил балкона отделился человек и вошёл в комнату. Это была Джудит.

Ей не следовало видеть моих слёз. Я быстро подошёл к книжному шкафчику и сделал вид, что ищу книгу. Я вспомнил, что видел в нём старое издание Шекспира. Да, оно было на месте. Я стал перелистывать «Отелло».

— Что ты делаешь, отец?

Я что-то пробормотал относительно кроссворда и продолжал листать книгу. Да, это были слова Яго:

Ревности остерегайтесь,Зеленоглазой ведьмы, генерал,Которая смеётся над добычей.

Проникновенным голосом Джудит прочитала следующие строчки:

Вот он идёт. Уже ему ни мак,Ни сонная трава, ни мандрагора,Ничто, ничто не восстановит сна,Которым спал он нынешнею ночью.[23]

В комнату вернулись остальные. Они весело болтали. Миссис Фрэнклин вновь уселась в кресло. Фрэнклин вернулся на своё место и стал пить кофе. Нортон и Элизабет Коул выпили кофе, поднялись и, извинившись, заявили, что им нужно спуститься вниз, так как они обещали супругам Латрелл сыграть с ними в бридж.

Миссис Фрэнклин допила кофе и потребовала свои капли. Джудит принесла их из спальни.

Фрэнклин бесцельно бродил по комнате. Случайно он наткнулся на столик.

— Как ты неуклюж, Джон, — резко заметила его жена.

— Извини, Барба. Я просто задумался.

— Ты настоящий медведь, — как можно нежнее произнесла миссис Фрэнклин.

Он посмотрел на неё отсутствующим взглядом.

— Прекрасный вечер, — произнёс он. — Пожалуй, я пройдусь.

Он вышел.

— Знаете, он — гений, — сказала миссис Фрэнклин. — Это видно даже по его поведению. Я просто восхищаюсь им! Такая преданность работе!

— Да, да, он умница, — несколько небрежно произнёс Бойд Каррингтон.

Джудит резко выскочила из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с сиделкой Кравен.

— А что если нам сыграть в пикет, Барба? — спросил Бойд Каррингтон.

— О, прекрасная мысль. Кравен, вы можете принести нам карты?

Сиделка Кравен пошла за картами, я же поблагодарил миссис Фрэнклин за кофе, пожелал ей спокойной ночи и вышел.

В коридоре я увидел Фрэнклина и Джудит. Они молча стояли бок о бок у окна.

Бросив взгляд через плечо и заметив моё приближение, Фрэнклин отодвинулся от Джудит, а затем в нерешительности произнёс:

— Джудит, может быть прогуляемся?

Моя дочь покачала головой.

— Не сегодня, — резко ответила она. — Я иду спать. Спокойной ночи.

Я спустился с Фрэнклином вниз. Он что-то напевал себе под нос и улыбался.

— Похоже, вы сегодня довольны собой, — сердито заметил я, чувствуя себя задетым.

— Да, — согласился он. — Я сегодня добился того, к чему стремился долгое время. Очень хорошие результаты.

Внизу я оставил его и в течение некоторого времени наблюдал за игроками в бридж. Игра протекала в дружеской атмосфере. Нортон подмигнул мне, когда миссис Латрелл не видела.

Аллертона всё ещё не было. Дом без него казался мне менее мрачным.

Я поднялся к Пуаро и застал там Джудит, которая встретила меня с молчаливой улыбкой.

— Она простила вас, mon ami, — сказал Пуаро. Какое оскорбительное замечание!

— Как! — воскликнул я. — Кто бы мог подумать. Джудит встала, обняла и поцеловала меня.

— Бедный папа. Дядя Эркюль не хотел затрагивать твоего чувства собственного достоинства. Это меня следует простить. Прости меня и пожелай мне спокойной ночи.

— Извини меня, Джудит, — произнёс я, сам не зная, почему. — Я очень виноват. Я не хотел…

— Всё хорошо, — прервала она меня. — Давай забудем. Всё сейчас хорошо. — Она одарила меня загадочной улыбкой, ещё раз произнесла:

— Всё сейчас хорошо, — и тихо выскользнула из комнаты.

Когда она ушла, Пуаро посмотрел на меня.

— Ну, а сегодня вечером, — спросил он, — что происходит?

Я развёл руками.

— Ничего не произошло и, похоже, не произойдёт. Как я ошибался! Той самой ночью миссис Фрэнклин серьёзно заболела. Вызвали двух врачей, но ничего не помогло. Под утро она скончалась.

Примерно через сутки мы узнали, что её смерть наступила в результате отравления фисостигмином.


Глава 14

<p>Глава 14</p>
1

Дознание проводилось через два дня. Вторично я оказался свидетелем происшествия в Стайлзе!

Коронером был мужчина примерно пятидесяти лет, малоразговорчивый, с проницательным, умным лицом.

Вначале слушалось медицинское заключение. Было установлено, что смерть наступила в результате отравления фисостигмином. В организме умершей были обнаружены также другие алкалоиды калабарского боба. Отравление произошло накануне смерти, между семью часами вечера и полночью. Медэксперты не смогли установить более точное время.

Первым был вызван доктор Фрэнклин. В целом он произвёл хорошее впечатление. Показания его были просты и точны. После смерти жены он проверил все химические составы в своей лаборатории и обнаружил, что бутылка, в которой ранее находился концентрированный алкалоид калабарского боба, с ним часто производились опыты, заполнена простой водой. Когда произошла подмена, он не мог сказать, так как не пользовался этим составом уже в течение нескольких дней.

Затем его спросили, кто имел доступ в его лабораторию. Доктор Фрэнклин сказал, что обычно она была закрыта и что ключ, как правило, был у него. У его помощницы, мисс Гастингс, есть дубликат этого ключа. Каждый, кто хотел попасть в лабораторию, должен был взять ключ или у него или у неё. Иногда ключ от лаборатории брала его жена. Она постоянно забывала там какие-нибудь вещи. Состав с фисостигмином он никогда не приносил ни в дом, ни в комнату жены. Фрэнклин заявил, что его жена вряд ли могла случайно взять эту бутылку.

Отвечая на дальнейшие вопросы коронера, Фрэнклин сказал, что его жена временами бывала в плохом настроении, но это была не болезнь, а просто она страдала от депрессии.

Однако в последнее время, заметил он, она часто была весёлой, и ему казалось, что здоровье её и настроение улучшились. У него с женой не было ссор, они всегда были в хороших отношениях. В последний же вечер его жена была просто в прекрасном состоянии, не проявляла никаких признаков подавленности.

Фрэнклин заметил, что иногда жена говорила ему о своём желании умереть, но он не воспринимал её слова серьёзно. Когда же его спросили почему, он объяснил, что его жена не относится к суицидному типу. Такова его точка зрения и как врача и как человека.

Затем на допрос вызвали сиделку Кравен. Она выглядела очень мило и деловито в своей опрятной униформе, отвечала быстро и чётко. Она сказала, что ухаживала за миссис Фрэнклин более двух месяцев. Её хозяйка сильно страдала от депрессии, постоянно была в меланхолии. Сиделка заявила, что, по крайней мере, раза три слышала, как миссис Фрэнклин говорила о своей готовности «покончить со всем этим», потому что жизнь её бесполезна, а она сама — камень на шее мужа.

— Почему она так говорила? Может быть, у неё постоянно были ссоры с мужем?

— О нет, но она была уверена, что именно из-за неё муж отказался от предложения работать заграницей.

— И она считала себя виноватой в этом?

— Да. Проклинала своё слабое здоровье.

— Доктор Фрэнклин знал об этом?

— Не думаю, что она говорила ему об этом.

— У нее часто были приступы меланхолии?

— О да.

— Она хоть раз упоминала о своём желании покончить жизнь самоубийством?

— Я слышала только слова: «Хотелось бы покончить со всем этим».

— Она когда-нибудь высказывалась о конкретных способах самоубийства?

— Нет. Все её заявления были очень туманными.

— Её что-нибудь угнетало в последнее время?

— Нет. Напротив, она была в довольно хорошем состоянии.

— Доктор Фрэнклин заявил, что вечером, накануне смерти, она была в прекрасном состоянии. Вы подтверждаете его слова?

— Она скорее была возбуждена, — осторожно произнесла сиделка Кравен. — Весь день она жаловалась на боли и тошноту, но к вечеру почувствовала себя гораздо лучше, хотя и казалась возбуждённой. Поведение её было неестественным, довольно наигранным.

— Вы случайно не видели какую-нибудь бутылку, в которой мог храниться яд?

— Нет.

— Что ела миссис Фрэнклин в тот день?

— Суп, котлету с картофельным пюре и зелёным горошком, кусочек торта. Выпила стакан бургундского.

— Откуда бургундское?

— В её комнате была одна бутылка. Насколько мне известно, содержимое этой бутылки уже проверяли и нашли, что яда там нет.

— Могла ли она незаметно положить себе что-нибудь в стакан?

— Конечно. Я постоянно выходила из комнаты, делала уборку, так что у меня не было времени наблюдать за ней. На столике, рядом с её постелью, лежали небольшая сумочка и косметичка. Она спокойно могла что угодно положить в бургундское, в кофе или в молоко, которое пила перед сном.

— Как вы думаете, приняв яд, что она могла сделать с бутылкой, в которой он находился?

Сиделка Кравен задумалась.

— Она могла выкинуть её в окно, положить в корзинку для бумаг или даже вымыть её в ванной и поставить в шкафчик для лекарств. Там есть пустые бутылки, которые я храню на всякий случай.

— Когда вы в последний раз видели миссис Фрэнклин?

— В десять тридцать. Я готовила её ко сну. Она выпила горячего молока и сказала, что примет аспирин.

— Как она себя тогда чувствовала? Свидетельница на несколько минут задумалась.

— Думаю, как обычно. Нет, пожалуй, я бы сказала, что она была чуть — чуть возбуждена.

— Но не в угнетённом состоянии?

— Нет, скорее в взвинченном, если так можно сказать. Если вы думаете, что она могла покончить жизнь самоубийством, то это в её духе. Она любила играть в благородство, и эта мысль могла вызвать у неё состояние экзальтации.

— Так вы считаете, что она могла пойти на самоубийство?

Последовало молчание. Казалось, сиделка Кравен никак не может прийти к какому-то определённому мнению.

— Не знаю, — произнесла она наконец. — И да и нет. Хотя скорее — да. В целом, да. Она была очень неуравновешенным человеком.

Следующим вызвали на допрос сэра Уильяма Бойда Каррингтона. Он был сильно расстроен, но на вопросы отвечал чётко.

Вечером, накануне смерти миссис Фрэнклин, он играл с ней в пикет и не заметил у неё никаких признаков депрессии. Правда, за несколько дней до этого, миссис Фрэнклин в разговоре упомянула о самоубийстве. Эта женщина была совершенно лишена чувства эгоизма и сильно страдала от того, что мешала карьере мужа. Она бы да необычайно предана своему супругу и очень гордилась его успехами. Временами она была в подавленном настроении, так как опасалась за его здоровье.

Вызвали Джудит, но она мало что могла сказать.

Она не знала, что фисостигмин вынесли из лаборатории. Вечером, накануне трагедии, миссис Фрэнклин, казалось, была несколько возбуждена. Нет, она никогда, не слышала от миссис Фрэнклин разговоров о самоубийстве.

Последним свидетелем был вызван Эркюль Пуаро. Его показания вызвали особый интерес. Он описал свой разговор с миссис Фрэнклин за день до её смерти. Она была очень расстроена и несколько раз выразила желание «покончить со всем этим». Миссис Фрэнклин призналась ему, что несколько раз у нее случались приступы глубокой меланхолии, когда казалось, что не стоит жить, что было бы лучше заснуть и никогда не просыпаться.

Его последующие показания ещё больше поразили всех.

— Утром 10 июня вы отдыхали близ лаборатории?

— Да.

— Вы видели, как миссис Фрэнклин вышла из неё?

— Да.

— В руках у неё ничего не было?

— В правой руке она держала небольшую бутылочку.

— Вы абсолютно уверены в этом?

— Да.

— Она смутилась, увидев вас?

— Она вздрогнула, вот и всё.

Коронер подвёл итоги. «Теперь, — сказал он, — присяжным остаётся вынести свое решение относительно причин смерти покойной. Впрочем, это сделать нетрудно, так как медэкспертизой установлено, что смерть наступила вследствие отравления сульфатом фисостигмина. Необходимо только выяснить — случайно или намеренно приняла покойная этот яд или, возможно, кто-нибудь подлил ей его. Установлено, что у покойной были тяжёлые приступы меланхолии. Мистер Эркюль Пуаро, одно имя которого говорит о том, что его показаниям можно доверять, подтвердил, что видел, как миссис Фрэнклин выходила из лаборатории с маленькой бутылочкой в руке и вздрогнула, заметив его. Можно прийти к заключению, что она специально взяла яд с целью покончить жизнь самоубийством. Она, видимо, страдала от мысли, что стоит на пути мужа и мешает его карьере. Справедливости ради стоит отметить, что доктор Фрэнклин действительно был добрым и преданным мужем, никогда не выражал недовольства ею и не жаловался на то, что она мешает его работе. Эта мысль была плодом её собственной фантазии. У женщин в состоянии сильного нервного расстройства, такие идеи могут стать навязчивыми. Нет данных, когда, и каким путем был принят яд. Бутылка из — под яда не найдена, но вполне возможно, если следовать предположениям сиделки Кравен, что миссис Фрэнклин вымыла её и поставила в шкафчик в ванной. Присяжным остаётся вынести своё решение».

После короткого перерыва был оглашен вердикт.

Жюри присяжных пришло к выводу, что миссис Фрэнклин покончила жизнь самоубийством вследствие временного помутнения рассудка.



2

Полчаса спустя я был у Пуаро. Он выглядел очень уставшим. Кёртисс уложил его в постель и дал ему что-то выпить.

Я горел желанием поговорить, но вынужден был сдерживаться, пока слуга не вышел.

— Неужели это правда, Пуаро, — воскликнул я, — и вы действительно видели бутылку в руке миссис Фрэнклин, когда она выходила из лаборатории?

Слабая улыбка показалась на посиневших губах Пуаро.

— Разве вы не видели её, мой друг? — прошептал он.

— Нет.

— Может быть, вы её не заметили, а?

— Нет, хотя утверждать категорически я не могу, — я с сомнением посмотрел на него. — Меня волнует другое: вы сказали правду?

— Неужели вы думаете, мой друг, что я стал бы лгать?

— Я бы вам этого не простил.

— Гастингс, вы меня поражаете и удивляете. А как же ваша вера в меня?

— Хорошо, — уступил я, — я не думаю, что вы могли бы пойти на лжесвидетельство.

— Даже если бы это произошло, это не было бы лжесвидетельством, — мягко заметил Пуаро, — потому что я не давал клятву говорить только правду.

— Значит, вы солгали?

Пуаро отмахнулся.

— Что сказано, mon ami, — TO сказано. Не стоит обсуждать.

— Я не понимаю вас, — воскликнул я.

— Что не понимаете?

— Ваши слова о том, что миссис Фрэнклин говорила о самоубийстве, что у неё были приступы меланхолии.

— Enfin[24], вы сами слышали, как она говорила об этом.

— Да, но это только отражение одного из её многочисленных состояний. Более того, она не высказывалась конкретно. Так что вы не имели права делать определённые выводы.

— Возможно, я и не хотел… Я уставился на него.

— Вы хотели, чтобы присяжные вынесли вердикт: «Самоубийство»?

Пуаро некоторое время молчал, затем сказал:

— Мне кажется, Гастингс, вы не понимаете всей сложности ситуации. Да, если вам так нравится, я хотел, чтобы вердикт гласил: «Самоубийство»…

— Но сами-то вы не считаете, что она пошла на самоубийство?

Пуаро медленно покачал головой.

— Вы полагаете, — произнёс я, — что её убили?

— Да, Гастингс, её убили.

— Тогда зачем скрывать, это, говорить о самоубийстве? Это мешает расследованию.

— Вот именно.

— Вы хотите этого?

— Да.

— Но почему?

— Неужели вы не понимаете? Впрочем, оставим это. Можете поверить мне на слово, это было убийство, — причём преднамеренное. Я говорил вам, Гастингс, что здесь произойдёт убийство и что вряд ли мы сможем предотвратить его, так как преступник безжалостен и решителен.

Меня пробрала дрожь.

— Что будет дальше? — спросил я.

Пуаро улыбнулся.

— Это дело закончено, на нём ярлык самоубийства. Но мы, Гастингс, как кроты, должны продолжать нашу невидимую работу. Рано или поздно мы доберёмся до Икса.

— А если, предположим, — сказал я, — тем временем, ещё кто-нибудь будет убит?

Пуаро отрицательно покачал головой.

— Не думаю. До тех пор, конечно, пока кто-нибудь что — либо не увидит или не услышит. Но, если это произойдёт, об этом ведь станет известно…?


Глава 15

<p>Глава 15</p>
1

Я смутно помню события последующих дней. Были, конечно, похороны миссис Фрэнклин, на которых присутствовало много любопытных из деревни Стайлз — Сент — Мери.

При выходе с кладбища меня остановила старушка. Глаза её слезились.

— Неужели это вы, сэр?

— Э.., может быть…

— Это было более двадцати лет назад, — продолжала старушка, едва обращая внимание на мои слова, — когда убили старую леди. Это было первое убийство в Стайлзе, но не последнее, сказала я тогда. Старую миссис Инглторп прикончил её муженёк, так мы все говорили. Уверена, что именно так и было, — старуха искоса посмотрела на меня. — Может, и сейчас муж виноват?

— Что вы имеете в виду? — резко спросил я. — Разве вы не слышали вердикт: «Самоубийство»?

— Так решил коронер, но он ведь мог ошибиться, разве не так? — она, видимо, решила довести меня. — Доктора знают, как избавляться от своих жен, а она, похоже, не очень-то хорошо относилась к нему.

Я сердито повернулся к старухе. Она отпрянула в — сторону, бормоча, что не имела в виду ничего плохого, что никто бы не обратил на это внимания, если бы это не произошло в Стайлзе вторично.

— И вот что странно, сэр, в обоих случаях вы ведь присутствовали, разве не так?

На какое-то мгновенье я даже подумал, что она подозревает меня в обоих убийствах. Это было просто ужасно. И тут я отчётливо понял, что такое деревенские слухи.

В конце концов, они были не так уж далеки от истины. Ведь миссис Фрэнклин действительно кто-то убил!

Как я уже упоминал, я плохо помню события тех дней, потому что меня сильно беспокоило здоровье Пуаро. Как-то ко мне подошёл Кёртисс (его непроницаемое лицо было несколько встревожено) и сообщил, что у Пуаро, по-видимому, сильный сердечный приступ.

— Мне кажется, сэр, следует вызвать доктора.

Я поспешил к Пуаро, который резко отклонил это предложение. «Странно, — подумал я, — это так не похоже на него». Он всегда, по-моему, чересчур бережно относился к своему здоровью. Боялся сквозняков и носил тёплый шарф, испытывал ужас при одной только мысли о возможности промочить ноги, постоянно измерял температуру и немедленно ложился в постель при малейшем подозрении на простуду. «А вдруг у меня будет fluxion de poitrine[25]!» Сколько я себя помню, при самом незначительном недомогании он сразу же вызывал врача.

И вот сейчас, когда он был по-настоящему болен, его отношение к болезням, казалось, изменилось.

Возможно, именно в этом заключалась основная причина. Другие болезни были пустяковыми, но теперь, заболев основательно, он, вероятно, опасался признать реальность этого факта.

Он энергично и зло отвечал на все мои возражения.

— А меня уже осматривали врачи — и не один! Я был у Бланка и Дэша (он упомянул двух известных специалистов). И что же они посоветовали? Они отослали меня в Египет, где мне сразу же стало хуже. Я также консультировался у Р.

Р., насколько мне было известно, — специалист по сердечным болезням.

— И что он вам сказал? — спросил я.

Пуаро бросил быстрый взгляд в сторону. Моё сердце сильно, словно в агонии, забилось.

— Он сделал всё, что было в его силах, — спокойно сказал он. — Все лекарства у меня под рукой, но больше — ничего. Вызывать других врачей, Гастингс, как вы видите, бесполезно. Мотор мой, mon ami, на пределе. К сожалению, в отличие от машины, его нельзя заменить.

— Но, послушайте, Пуаро, надо что-то делать. Кёртисс…

— Кёртисс? — резко прервал Пуаро.

— Да, он вызвал меня. Он встревожен.., сказал, что у вас приступ…

Пуаро закивал головой.

— Да, эти приступы неприятно наблюдать. Кёртисс, как видно, не привык к ним.

— Так вы не хотите вызвать врача?

— Это бесполезно, мой друг.

Он говорил спокойно и решительно. Вновь моё сердце тревожно забилось.

— Гастингс, это будет последнее моё дело, — Пуаро улыбнулся. — Моё самое интересное дело, мой самый интересный преступник, потому что у Икса отличная техника и мастерство, а это вызывает восхищение, несмотря ни на что. Этот Икс, мой друг, действовал так ловко, что победил даже меня — Эркюля Пуаро! Он нанёс удар, который я не смог отбить.

— Если б не ваше здоровье…, — начал я его успокаивать.

Этих слов явно не стоило произносить. Эркюль Пуаро немедленно взорвался.

— Разве не говорил я вам десятки раз, что здесь не нужно физических усилий? Необходимо только думать!

— Да, конечно.., это вы хорошо умеете.

— Хорошо? Не просто хорошо, а прекрасно! Мое тело беспомощно, моё сердце устраивает всякие сюрпризы, но мой ум, Гастингс, мой ум работает превосходно. Он ещё в прекрасном состоянии — мой ум!

— Ну и великолепно, — спокойно произнёс я. Однако, спускаясь по лестнице, я думал о том, что ум

Пуаро отнюдь не так быстро реагирует на события, как прежде. Вначале — случайное спасение миссис Латрелл, а затем — смерть миссис Фрэнклин. А что мы сделали? Фактически ничего.



2

На следующий день Пуаро сказал мне:

— Вы предлагали, Гастингс, чтобы меня осмотрел врач, так ведь?

— Да, — с чувством отвечал я, — я был бы рад, если бы вы согласились.

— Хорошо, я согласен. Я хотел бы видеть Фрэнклина.

— Фрэнклина? — я был удивлён.

— Да. Он же врач, разве не так?

— Да, но он врач — исследователь.

— Ну и что. Я уверен, что он никогда не достигнет успеха как практик, поскольку недостаточно опытен, чтобы ухаживать за больными у постели, но знания его необычайно обширны. Он из тех, о которых говорят, что они «знают своё дело лучше других».

Всё же я не был удовлетворён его объяснением. Я не сомневался в способностях Фрэнклина, но он меня всегда поражал своим безразличным отношением к людским страданиям. Возможно, он обладал большими знаниями и имел склонность к научной работе, но больным от него было мало пользы.

Со стороны Пуаро, однако, это была значительная уступка. Фрэнклин с готовностью согласился осмотреть его. Правда, он заметил, что если необходимо постоянное медицинское наблюдение, тогда следует вызвать местного врача — практика. Он не сможет взять это на себя.

Фрэнклин провёл у Пуаро много времени.

Я дождался, пока он выйдет, затащил его в свою комнату и закрыл дверь.

— Ну? — нетерпеливо спросил я.

— Замечательный человек, — задумчиво произнёс Фрэнклин.

— О да, — я отмахнулся от этого, и так очевидного факта. — Что вы скажете о состоянии его здоровья?

— Здоровья? — доктор был удивлён, как будто я упомянул о чём-то маловажном. — Состояние его, конечно, ужасно.

Я почувствовал, что это не профессиональное заключение, хотя и слышал от Джудит, что Фрэнклин в своё время был одним из лучших специалистов.

— Насколько он плох? — нетерпеливо продолжал я. Он бросил на меня взгляд.

— Вы хотите знать?

— Конечно.

— О чём этот дурак думает? Многие, напротив, не хотят ничего знать, — произнёс Фрэнклин. — Они ждут утешения, надежды, уверенности, что произойдёт счастливое исцеление. Совсем другое дело с Пуаро…

— Вы хотите сказать…, — и вновь моё сердце тревожно забилось.

Фрэнклин кивнул.

— Да, именно так, и, должен сказать, очень скоро. Я бы умолчал об этом, если бы вы так не настаивали.

— Значит.., он это знает?

— Да, знает. Его сердце может остановиться... в любую минуту, но никто, конечно, не сможет точно сказать, когда именно.

Он замолчал, затем медленно произнёс:

— Из его слов я понял, что он беспокоится о завершении какого-то.., как он говорит.., начатого им дела. Вы, наверное, знаете, что он имеет в виду?

— Да, знаю.

Фрэнклин бросил на меня заинтересованный взгляд.

— Он хочет быть уверенным в его завершении.

— Понимаю.

Мне было интересно, имеет ли Фрэнклин хоть какое-нибудь представление о том, что это за дело?

— Надеюсь, — медленно произнёс Фрэнклин. — Пуаро сможет его завершить. Из его слов я понял, что это имеет для него особое значение.

Фрэнклин замолчал и после короткой паузы добавил:

— У него необыкновенный склад ума.

— Можно ли ему чем-нибудь помочь? — с надеждой спросил я.

— Абсолютно ничем. У него есть специальные ампулы амилнитрита на случай, если он почувствует приближение приступа.

Затем Фрэнклин произнёс довольно странные слова:

— Он высоко ценит человеческую жизнь, да?

— Да.., думаю, что да.

Как часто я слышал от Пуаро: «Не одобряю убийства». Эта фраза, часто произносившаяся им с некоторым самолюбованием, всегда щекотала моё воображение.

Фрэнклин продолжал:

— А я вот нет! И в этом наше отличие друг от друга. Я с интересом посмотрел на него.

— Да, это так, — улыбнулся доктор. — Поскольку смерть всё равно наступит, какая разница, когда это произойдёт — рано или поздно? Это не имеет никакого значения.

— Что же тогда побудило вас стать врачом? — воскликнул я с некоторым раздражением.

— Врачевание, мой дорогой друг, это не способ увернуться от неизбежного конца. Это значительно больше — это поиски улучшения образа жизни. Если умирает здоровый человек, не стоит особенно огорчаться. Если же умирает глупец, кретин, это даже хорошо. Если же путём лечения его щитовидной железы, вы превратите этого кретина в нормального здорового человека — это, по-моему, ещё лучше.

Я взглянул на него с ещё большим интересом. Я понял, что даже если бы заболел простой простудой, ни за что на свете не позвал бы доктора Фрэнклина. Однако следует отдать должное его честности и горячности. Он сильно изменился после смерти жены — не выказывал никаких признаков печали, напротив, стал менее рассеянным, более живым, полным энергии и огня.

— Вы ведь не похожи с Джудит друг на друга, а? — резко прервал он мои размышления.

— Думаю, что да.

— Она похожа на свою мать?

— Пожалуй, нет, — сказал я после некоторого молчания. — Моя жена была весёлым, жизнерадостным человеком. Она ничего не воспринимала серьёзно, хотела, чтобы и я так же легко относился к жизни, но, боюсь, она этого не достигла.

Фрэнклин едва улыбнулся.

— У вас довольно тяжелый характер, не правда ли? По крайней мере, так утверждает Джудит. Да и она сама слишком серьёзна. Видимо, из-за работы. Это моя вина.

Он вновь погрузился в размышления.

— Вы, наверное, занимаетесь очень интересным делом? — задал я ему избитый вопрос.

— Что?

— Я говорю, ваша работа, должно быть, очень интересная.

— Она может заинтересовать только немногих, для большинства — она ужасно монотонна. Как бы то ни было, — Фрэнклин резко откинул голову назад, расправил плечи и вновь стал властным и сильным мужчиной, — у меня сейчас есть шанс! Слава богу, я могу говорить во весь голос! Мне сегодня сообщили из министерства, что место, которое мне предлагали, до сих пор ещё вакантно, и я могу занять его. Я отправлюсь в дорогу через десять дней.

— В Африку?

— Да, и это просто великолепно!

— Так скоро! — я был слегка шокирован. Фрэнклин уставился на меня.

— Что вы имеете в виду — скоро! А…, — лицо его прояснилось. — Вы хотите сказать, что после смерти Барбары… А почему бы и нет? Зачем притворяться — её смерть явилась для меня огромным облегчением.

Его, казалось, забавляло выражение моего лица.

— У меня, боюсь, нет времени для соблюдения обычных условностей. Я влюбился в Барбару, когда она была ещё девочкой, женился, но через год её разлюбил. Думаю, её любовь ко мне длилась не дольше. Барбара, конечно, во мне быстро разочаровалась. Она думала, что сможет повлиять на меня, но её надежды не оправдались. Я — жестокий, упрямый эгоист и всегда делаю то, что считаю нужным.

— Вы же, однако, отказались по её просьбе от работы в Африке? — напомнил я ему.

— Да, но только из чисто финансовых соображений.

Мне нужно было содержать Барбару. Если бы я уехал, она бы осталась без средств к существованию. Ну, а сейчас, — он улыбнулся совершенно открытой мальчишеской улыбкой, — всё обернулось для меня как нельзя лучше.

Я был изумлен. Всем хорошо известно, что многие мужчины после смерти своих жён отнюдь не унывают. Но так откровенно говорить об этом — просто кощунство.

По моему лицу он, видимо, понял, что происходит у меня в душе, но не смутился.

— Правда глаза колет, — сказал он, — но зато не надо говорить лишних слов.

— Вам совсем безразлично, что ваша жена покончила жизнь самоубийством? — резко спросил я.

— Откровенно говоря, — задумчиво произнёс он, — мне в это не верится. Маловероятно…

— Что же тогда, по вашему мнению, произошло?

Он схватил меня за руку.

— Я не знаю и не думаю, что хотел бы знать. Понимаете?

Я уставился на него. Глаза его были жёсткими и холодными.

— Не желаю знать, — вновь повторил Фрэнклин. — Меня это не интересует. Понятно?

Я ничего не понял. Это мне ужасно не понравилось.



3

Не знаю, что случилось, но однажды я заметил, что Стивен Нортон что-то задумал. После дознания он стал необычайно молчалив, ходил, устремив взгляд в землю, и о чём-то постоянно думал, морща при этом лоб. У него появилась привычка ерошить волосы. Делал он это неосознанно. Погруженный в себя, он рассеянно отвечал на вопросы. Наконец, меня осенило, что его, несомненно, что-то беспокоит. Я попытался его расспросить, поинтересовался, не получал ли он какие-нибудь плохие вести, но Нортон всё отрицал. Какое-то время вопросов я больше не задавал.

Вскоре мне стало ясно, что он пытается окольными путями узнать моё отношение к какому-то делу.

Как-то раз, немного заикаясь — явный признак его волнения, он выпалил мне явно надуманную историю по вопросам этики.

— Знаете, Гастингс, удивительно просто сказать, что правильно, а что нет, но когда доходит до дела, всё совсем иначе. Я хочу сказать, что каждый может столкнуться с чем-то или увидеть что-то, не предназначенное для его глаз. Просто случайность, которая не принесет ему никакой выгоды, а если он вдруг увидел что-то важное? Понимаете, что я имею в виду?

— Боюсь, что нет, — признался я.

Нортон вновь нахмурился, взъерошил волосы.

— Это так трудно объяснить. Ну, скажем, вы случайно что-то увидели в частном письме, открыли его по ошибке. Вы начали читать, полагая, что оно адресовано вам, дочитали его до конца и тут поняли, что оно предназначено другому. Может же такое случиться?

— Конечно, может.

— Вот мне и хотелось бы знать, что делать в этом случае.

— Ну, — задумался я, — можно пойти к этому человеку и сказать: «Извините, но я по ошибке вскрыл ваше письмо».

— Всё не так просто. Видите ли, Гастингс, вы могли прочитать что-то сугубо личное, что…

— Может вызвать его недовольство. Это вы имеете в виду? В этом случае вам придётся выкручиваться, говорить, что письмо вы не читали, так как сразу же обнаружили ошибку.

— Да…, — произнёс Нортон после некоторого молчания. Чувствовалось, что он так ещё и не пришёл к определённому решению.

— Хотелось бы знать, что же мне делать? — задумчиво продолжал он.

Я ответил, что даже не представляю, что ещё можно предпринять.

Нортон нахмурился и сказал:

— Видите ли, Гастингс, ситуация ещё сложнее… Предположим, то, что вы увидели в письме, имеет особо важное значение для кого-то ещё, понимаете?

Терпение моё лопнуло.

— Нортон, я совсем не понимаю, чего вы добиваетесь. Вы что, собираетесь всё время читать чужие письма?

— Нет, конечно, нет. Я не это имел в виду, да и дело в общем-то не в письме. Просто я хотел выяснить, что делать в подобной ситуации. Скажем, вы случайно что-то увидели, услышали или прочитали. Вы об этом молчите, до тех пор пока…

— Пока что?

— Пока это не является чем-то, — медленно проговорил он, — о чём вы должны заявить.

Я взглянул на него с внезапно проснувшимся интересом.

— Послушайте, — продолжал он, — предположим, что вы что-то увидели через... э... замочную скважину…

Одно это упоминание сразу же заставило меня подумать о Пуаро!

— Допустим, — заикаясь, продолжал Нортон, — у вас было вполне достаточно оснований посмотреть в замочную скважину — из лучших побуждений.., и вы совершенно не ожидали увидеть то, что увидели…

На какое-то мгновенье я потерял нить его размышлений! Меня вдруг пронзила мысль… Я вспомнил тот день, когда Нортон пытался в бинокль рассмотреть дятла. Я вспомнил его разочарование и смущение, его попытки отнять у меня бинокль. И в этот момент я пришёл к заключению, что Нортон увидел то, что имело прямое отношение ко мне, наверное, это были Аллертон и Джудит. А если всё не так? Если он увидел что-то другое? Вряд ли. Мысли об отношениях Аллертона и Джудит так преследовали меня, что я не мог думать ни о чём ином.

— Может быть, вы что-то увидели в бинокль? — резко спросил я.

Нортон вздрогнул, а затем вздохнул с облегчением.

— Как вы догадались, Гастингс?

— Это случилось в тот самый день, когда мы гуляли вместе с Элизабет Коул, и вы увидели дятла, не так ли?

— Да, верно.

— Может быть, вы не хотели, чтобы я что-то увидел?

— Не совсем так, просто эта сцена не предназначалась ни для кого из нас.

— Что же это было?

— Стоит ли об этом говорить? — Нортон вновь нахмурился. — В конце концов, это подглядывание. Я увидел то, что не предназначалось для моих глаз. Правда, всё получилось случайно… Вначале я действительно увидел дятла — прекрасный экземпляр, а затем…

Он замолчал. Я был заинтригован, необычайно заинтригован.

— Вы увидели что-то важное? — спросил я.

— Возможно, — медленно произнёс он. — Скорее всего. Даже не знаю.

— Это имеет какое-то отношение к смерти миссис Фрэнклин?

Он вздрогнул.

— Странно, что вы так говорите

— Значит, да?

— Может быть. Этот эпизод может бросить иной свет на.., это будет означать… Чёрт побери, я не знаю, что делать!

Я стоял перед дилеммой. С одной стороны, я сгорал от любопытства, с другой, — понимал, что Нортон не желает открываться передо мной. В подобной ситуации я, наверное, чувствовал бы себя так же. Неприятно обладать информацией, полученной, как это принято считать, сомнительным путём.

Затем меня осенила прекрасная мысль.

— А почему бы вам не обратиться к Пуаро?

— Пуаро? — Нортон с сомнением посмотрел на меня.

— Да, посоветоваться с ним.

— Ну, что ж, — промолвил Нортон, — это мысль! Он, конечно, иностранец… — он в смущении замолчал.

Я прекрасно понимал, что он имеет в виду. Едкие замечания Пуаро типа «играть в игру» были хорошо знакомы мне. Интересно, а сам Пуаро хоть раз додумался посмотреть в бинокль! Наверняка он так и сделал бы, если бы ему в голову пришла такая мысль.

— Вы можете спокойно ему довериться, — увещевал я Нортона, — выслушать его советы, а следовать им или нет — это уже ваше личное дело.

— Действительно, — согласился Нортон. Лицо его прояснилось. — Знаете, Гастингс, пожалуй, я так и сделаю.



4

Я был удивлён немедленной реакцией Пуаро на мою Информацию.

— Что вы сказали, Гастингс!

Он выронил хлебец, который держал в руке, и стукнул себя по лбу.

— Ну-ка, быстро расскажите все еще раз!

Я повторил свой рассказ.

— В тот день он что-то увидел в бинокль, — задумчиво произнес Пуаро, — а что именно, говорить не хочет. — Пуаро схватил меня за руку. — Он кому-нибудь рассказывал об этом?

— Думаю, что нет. Уверен, что нет.

— Будьте осторожны, Гастингс. Крайне важно, чтобы он никому ничего не рассказал, даже не сделал намёка. Иначе возникнет опасная ситуация.

— Опасная?

— Да, очень.

Лицо Пуаро стало мертвенно-бледным.

— Убедите его, мой друг, навестить меня сегодня вечером. Просто дружеский визит. Понимаете? Причём сделайте так, чтобы ни у кого не возникло и мысли об истинной причине нашей встречи. И будьте осторожны, Гастингс, очень, очень осторожны. Кто с вами ещё был в тот день?

— Элизабет Коул.

— Она заметила что-нибудь странное в его поведении?

— Не знаю. — Я тщетно пытался вспомнить. — Может быть, а если спросить у неё…

— Вы ей не скажете ни слова, Гастингс, ни слова!


Глава 16

<p>Глава 16</p>
1

Я передал Нортону приглашение Пуаро.

— Я, конечно, с удовольствием навещу его, но знаете, Гастингс, я очень сожалею, что всё вам рассказал.

— Кстати, — спросил я, — вы об этом больше никому не говорили?

— Нет.., по крайней мере.., нет, конечно, нет.

— Вы абсолютно в этом уверены?

— Да. Я никому ничего не говорил.

— И не говорите, пока не увидите Пуаро.

Я почувствовал, что в первый раз Нортон ответил на мой вопрос с некоторым колебанием.



2

Я вновь решил пройти в ту часть парка, где совсем недавно гулял с Элизабет Коул и Нортоном. Кто это там вдали? Мисс Коул! Она обернулась при моём приближении.

— Вы такой встревоженный, капитан Гастингс, — сказала она. — Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, ничего не произошло. Просто я несколько устал от быстрой ходьбы, — сказал я, пытаясь отдышаться. — Похоже, будет дождь, — произнёс я избитую фразу. Она взглянула на небо.

— Пожалуй, да.

Некоторое время мы молчали. В этой женщине было что-то притягательное. С тех пор как я узнал о её трагедии, я проникся к ней огромной симпатией. Люди, такие как мы с ней, бывшие когда-то несчастными, имеют много общего. И всё же в её жизни, так мне показалось, началась вторая весна.

— Я сегодня так расстроен! — неизвестно почему вдруг выпалил я. — Получил плохие известия о здоровье моего друга.

— Месье Пуаро?

Понимая, что она на самом деле сочувствует мне, я рассказал ей о своих тревогах.

— Значит, — мягко произнесла она, когда я замолчал, — конец может наступить в любое время?

Я кивнул, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Когда он умрёт, — произнёс я спустя несколько минут, — я останусь совершенно один на всём свете.

— Ну что вы. У вас же есть Джудит и другие дети.

— Они далеко от меня, а Джудит чересчур предана своей работе. Я ей не нужен.

— Да, дети вспоминают о своих родителях только тогда, когда попадают в беду. Вы должны воспринимать это как вполне естественное явление. Я не менее одинока, чем вы. Мои сестры живут вдали от меня: одна — в Америке, а другая — в Италии.

— Моя дорогая, — сказал я, — ваша жизнь только начинается.

— В тридцать пять лет?

— А что такое тридцать пять лет? Если бы мне было тридцать пять! Я же не слепой, всё вижу — добавил я с подтекстом.

Она вопросительно взглянула на меня, затем покраснела.

— Вы же не думаете… Стивен Нортон и я — только друзья. У нас много общего…

— Тем лучше.

— Он... он такой добрый.

— Дорогая, не верьте в мужскую доброту. Мы, мужчины, редко бываем добрыми.

Элизабет Коул неожиданно побледнела.

— Вы злой, ничего не видящий человек, — произнесла она тихим натянутым голосом. — Как я могу думать о замужестве, имея такую семью? Сестру, если не убийцу, так сумасшедшую! Не знаю, что лучше!

— Не думайте об этом, — с чувством произнёс я. — В отношении вашей сестры могла произойти ошибка.

— Что вы говорите! Ведь это же правда!

— А помните, как вы мне сказали: «Это была не Мэгги».

Мисс Коул затаила дыхание.

— Я чувствую, что это так.

— А раз чувствуете, значит — это правда. Она уставилась на меня.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ваша сестра не убивала своего отца.

Она прикрыла рот рукой, испуганно взглянула на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы наверное сошли с ума. Кто сказал вам это?

— Не имеет значения, но это правда, и в один прекрасный день я докажу вам это.



3

Вблизи дома я наткнулся на Бойда Каррингтона.

— Я сегодня здесь последний день, — сообщил он мне. — Завтра утром уезжаю.

— В Нэттон?

— Да.

— Мне кажется, вы рады своему отъезду.

— Да? Что ж, может быть и так, — он вздохнул. — Да, Гастингс, должен признаться вам, я действительно рад, что уезжаю отсюда.

— Питание здесь довольно плохое, обслуживание — не лучше.

— Не это я имею в виду. В конце концов, что ещё можно ожидать от постоялых дворов, да ещё за небольшую плату. Нет, Гастингс, я имел в виду не удобства. Мне не нравится этот дом, эта атмосфера зла. Тут происходят странные вещи.

— Да, действительно, происходят.

— Я не знаю, что это. Возможно, если в доме когда-то произошло убийство, он уже никогда не будет прежним. Мне это не нравится. Вначале — нелепая случайность с миссис Латрелл, а затем — бедная Барбара.

Он замолчал.

— Я бы сказал, что она — самая неподходящая личность для самоубийства.

— Не знаю, стоит ли мне… — колеблясь, произнёс я.

— Чёрт побери, — прервал он меня, — я ведь был с ней чуть ли не весь день накануне её смерти. Она была в отличном настроении, радовалась нашей прогулке. Её только беспокоило, что Джон слишком увлечён своими экспериментами, может сделать какую-нибудь глупость, скажем, испытать свой реактив на себе. Знаете, что я думаю, Гастингс?

— Нет.

— Что именно муж виноват в её смерти. Я полагаю, он специально изводил её. Только находясь со мной, Барбара была всегда счастлива. Он же дал ей понять, что она сломала его карьеру (я покажу ему карьеру!). Это надломило её, но у этого сухаря даже сердце не дрогнуло. Он совершенно спокойно заявил мне, что собирается в Африку. Знаете, Гастингс, я не удивлюсь, если вдруг окажется, что именно он убил её.

— Но вы же не думаете так, — резко заметил я.

— Нет, конечно. Потому что знаю, что если бы он решился на это, то сделал бы это иным способом. Ведь всем известно, что он работает над фисостигмином — поэтому для достижения своей цели он не стал бы пользоваться этим веществом. Как бы то ни было, Гастингс, не только я думаю о том, что Фрэнклин — подозрительное лицо. Мне кое-кто об этом намекнул.

— Кто? — резко спросил я. Бойд Каррингтон понизил голос.

— Сиделка Кравен.

— Что? — я был поражен.

— Ш-ш... не кричите. Да, именно сиделка Кравен подбросила мне эту мысль. Вы же знаете, она смышлёная девушка. Она не любит Фрэнклина и никогда его не любила.

Я был удивлён. Мне всегда казалось, что сиделка Кравен терпеть не может свою хозяйку, а не её мужа. И тут вдруг я подумал, что сиделка может знать очень многое о семействе Фрэнклинов.

— Она приедет сегодня вечером, — сказал Бойд Каррингтон.

— Что? — Я был поражен, ведь сиделка Кравен уехала сразу же после похорон.

— Она приедет только на один вечер, — пояснил Бойд Каррингтон.

— Понятно.

Я был встревожен её возвращением, сам не знаю почему. Что толкнуло её на этот шаг? Ей не нравился Фрэнклин, если верить словам Бойда Каррингтона…

— Она не имеет права делать такие намёки в адрес Фрэнклина, — произнёс я с горячностью. — В конце концов, именно её показания привели дознание к выводу о самоубийстве. Ну, конечно, и то обстоятельство, что Пуаро видел, как миссис Фрэнклин вышла из лаборатории с бутылкой в руке.

— С какой ещё бутылкой? — взорвался Бойд Каррингтон. — Женщины всегда имеют дело со всякими пузырьками, где у них духи, лосьоны, лак для ногтей. Ну и что из этого? Ваша собственная служанка в тот вечер ходила с бутылкой. Это же не значит, что она собиралась покончить жизнь самоубийством. Так ведь? Всё это чепуха.

Он замолчал, увидев приближение Аллертона. Как будто нарочно где-то вдали раздался удар грома. Тут я подумал, что именно Аллертон мог пойти на преступление.

Правда, в день смерти Барбары Фрэнклин он был вдалеке от этого дома. И потом, какой у него мог быть мотив?

Но ведь у Икса никогда не было мотива, в этом заключалась его сила, и именно это постоянно подстёгивало, так как выстрел мог раздаться в любую минуту.



4

Должен признаться, мне ни разу не приходила в голову мысль, что Пуаро может потерпеть поражение. В столкновении между Пуаро и Иксом я даже не допускал возможность, что Икс может выйти победителем. Несмотря на слабость и болезнь Пуаро, я верил в него, считая его сильнее. Думаю, вы понимаете, что я просто привык к его успехам.

Сам Пуаро первым зародил у меня сомнения.

Я зашёл к нему по пути на обед. Не помню, чем это было вызвано, но он вдруг произнёс:

— Если что-нибудь произойдёт со мной.

Я сразу же энергично запротестовал, что ничего не произойдёт, да и не может произойти.

— Eh bien, значит вы невнимательно слушали доктора Фрэнклина

— Он ничего точно не знает. Может быть, у вас целый год впереди, Пуаро.

— Возможно, мой друг, но маловероятно, и потом, я говорю это на всякий случай. Если я вдруг скоро умру, это не означает, что наш друг Икс успокоится.

— Что? — Я был ошарашен. Пуаро кивнул.

— Да, Гастингс. Икс — умён. Наверное, он самый умный преступник, с которым я когда — либо сталкивался. Икс не может не понимать, что моя смерть, даже вызванная естественными причинами, ему на руку.

— Что же тогда произойдёт? — Я был совсем сбит с толку.

— Когда погибает командир, мой друг, его место занимает следующий по званию. Вы продолжите это дело.

— Я? Но я брожу в потёмках.

— Я всё устроил. Если что-нибудь со мной случится, мой друг, вы найдёте здесь, — он указал на небольшую шкатулку, — ключ к разгадке. Как видите, я всё предусмотрел.

— Не нужно ничего этого, просто расскажите мне всё, что знаете.

— Нет, мой друг. Очень важно, чтобы вы не знали того, что известно мне.

— Вы, наверное, оставили мне подробное описание событий?

— Конечно, нет. Эти записи могут попасть в руки Икса.

— Что же вы тогда мне оставили?

— Своеобразные ключи к разгадке тайны. Для Икса, в этом вы можете быть абсолютно уверены, они не будут представлять никакого интереса.

— Я не уверен в этом. У вас странный ум, Пуаро. Почему вы всё усложняете? Всегда!

— Вы хотите сказать, что это моя страсть? Так? Возможно. Однако можете быть уверены, мои указатели обязательно приведут вас к истине. Возможно тогда, — помолчав, добавил Пуаро, — вы подумаете, что лучше бы их не было, и скажете про себя: «Опустим занавес».

Что-то в его голосе вновь вызвало у меня смутное ощущение опасности, ощущение, которое уже не раз тревожило меня. Складывалось такое впечатление, что вне поля моего зрения лежал какой-то факт, который я просто не хотел замечать и признавать, хотя подспудно я его уже знал…

Я отбросил все сомнения и поспешил обедать.


Глава 17

<p>Глава 17</p>
1

Обед прошёл довольно весело. Миссис Латрелл была в ударе. Фрэнклин был возбуждённее и веселее, чем обычно. Впервые я увидел сиделку Кравен в обыкновенном платье. Сменив одежду, она оказалась довольно привлекательной девушкой.

После обеда миссис Латрелл предложила сыграть в бридж. После нескольких партий, в половине десятого, Нортон заявил о своём желании навестить Пуаро.

— Прекрасная мысль, — воскликнул Бойд Каррингтон. — Жаль, что из-за плохой погоды старина себя так плохо чувствует. Пожалуй, я тоже поднимусь к нему.

— Послушайте, — сразу же вмешался я, — вам не кажется, что ему будет очень тяжело говорить сразу с двумя посетителями.

Нортон уловил мою мысль и быстро сказал:

— Я обещал ему принести книгу о птицах.

— Хорошо, а вы назад вернётесь, Гастингс? — спросил Бойд Каррингтон.

— Да.

Я поднялся вместе с Нортоном. Пуаро уже ждал. Перекинувшись с ним несколькими словами, я спустился вниз. Мы стали играть в румми[26].

Бойду Каррингтону не нравилась беззаботная атмосфера Стайлза, видимо, он считал, что слишком быстро все забыли о трагедии. Он был рассеян, часто забывал, что делал, и, наконец, извинился и вышел из игры.

Бойд Каррингтон подошёл к окну и открыл его. Вдали были слышны раскаты грома. Где-то шла гроза. Закрыв окно, Бойд вернулся на место, пару минут наблюдал за игрой, а затем вышел из комнаты.

Я отправился спать без четверти одиннадцать. Я не стал заходить к Пуаро, который мог уже лечь спать. Более того, мне не хотелось больше думать о Стайлзе и его проблемах. Я хотел забыться и уснуть.

Я уже засыпал, когда меня разбудил какой-то звук. Похоже, постучали в мою дверь. «Войдите», — сказал я. Но поскольку ответа не последовало, я включил свет, поднялся и выглянул в коридор.

Я увидел, как из ванной комнаты вышел Нортон. На нём был клетчатый халат довольно неприятного цвета, волосы его, как обычно, были взъерошены. Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь, и я услышал звук поворачиваемого ключа.

Вдали раздался удар грома. Гроза приближалась.

Я лёг в постель, всё ещё испытывая неприятное чувство.

Почему он так сделал? Может, Нортон всегда на ночь закрывался на ключ? А может, Пуаро посоветовал ему так сделать? И тут я вспомнил, как неожиданно исчез ключ от комнаты Пуаро.

Лёжа в постели, я всё думал, думал и думал. Чувство тревоги и какой-то нервозности росло. Наконец, я не вытерпел, встал и закрыл дверь на ключ. Затем вновь лёг и быстро заснул.



2

Я зашёл к Пуаро перед завтраком. Он был в постели. Меня поразил его больной вид. Глубокая усталость была у него на лице.

— Как вы себя чувствуете, старина?

— Пока существую, мой друг, — грустно улыбнулся он мне.

— Что-нибудь болит?

— Нет, я просто устал, — вздохнул он. — Ужасно устал.

Я кивнул.

— Нортон рассказал вам, что видел в тот день?

— Да.

— И что же это было?

Пуаро долго и задумчиво смотрел на меня, а затем сказал:

— Не уверен, Гастингс, что следует говорить вам об этом. Вы можете не так понять.

— О чём вы говорите?

— Нортон сказал, что видел двоих людей…

— Джудит и Аллертона. Я так и думал! — воскликнул я.

— Нет. Не их. Разве я не говорил, что вы не так поймёте? Вы можете думать только об одном!

— Извините, — произнёс я смущённо. — Но кто же это был?

— Завтра скажу. Мне надо ещё о многом подумать.

— Это имеет какое-нибудь отношение к делу?

Пуаро кивнул. Он прикрыл глаза и откинулся назад на подушки.

— Дело закончено. Да, закончено. Необходимо только связать кое-какие концы. Идите завтракать, мой друг. По дороге пришлите мне Кёртисса.

Я так и сделал. Мне хотелось увидеть Нортона и узнать, что же он рассказал Пуаро.

В глубине души я был несчастлив. Меня раздражало недоверие Пуаро. Зачем эти постоянные секреты? Откуда эта необъяснимая печаль? Чем это всё вызвано?

Нортона за завтраком не было.

Затем я решил прогуляться по саду. Воздух после грозы был свежий и прохладный. Накануне шёл сильный дождь. На лужайке я увидел Бойда Каррингтона. Мне было приятно его видеть и очень хотелось ему довериться, в особенности, сейчас. Пуаро не прав, держа всё в секрете.

В это утро Бойд Каррингтон был таким живым, таким уверенным в себе.

— Вы сегодня поздно встали, — сказал он. Я кивнул.

— Я вчера долго не мог заснуть.

— Наверное, из-за грозы. Слышали гром?

Тут я вспомнил, что сквозь сон слышал раскаты грома.

— из-за грозы я вчера чувствовал себя неважно, — сказал Бойд Каррингтон. — Сегодня мне гораздо лучше. — Он потянулся и зевнул.

— А где Нортон? — спросил я.

— Наверное, спит. Он чертовски ленив.

Мы вместе взглянули наверх, потому что стояли как раз под окнами Нортона. Они были зашторены, единственные во всём доме. Я невольно вздрогнул.

— Странно, — заметил я. — Может, его забыли разбудить?

— Действительно, странно. Надеюсь, он не заболел. Давайте поднимемся наверх.

В коридоре мы натолкнулись на служанку, довольно тупое создание. В ответ на наши вопросы она заявила, что Нортон не ответил, когда она к нему стучала несколько раз, но он, наверное, не слышал. Дверь его комнаты изнутри закрыла на ключ.

Ужасное предчувствие охватило меня. Я громко постучал в дверь, несколько раз позвал:

— Нортон… Нортон. Проснитесь!

И вновь с растущим беспокойством:

— Проснитесь…



3

Когда стало ясно, что ответа не последует, мы отправились на поиски полковника Латрелла. Он выслушал нас, в бледно — голубых глазах его появилась тревога. В нерешительности он дёрнул себя за ус.

Миссис Латрелл, у которой всегда был готов ответ, не знала, что сказать.

— Надо как-то открыть комнату. Другого выхода нет.

Второй раз в жизни я видел, как взламывают дверь в Стайлзе, а за нею то же, что и в первом случае — насильственная смерть.

Нортон в халате лежал на постели. Ключ от двери был у него в кармане. В руке он держал небольшой пистолет — настоящую игрушку, способную, однако, сделать своё дело. Прямо посередине лба покойника была небольшая дырочка.

Несколько секунд я не мог понять, что это мне напоминает. Это уже было — давно, очень давно… Я был слишком утомлён и не мог ничего вспомнить.



4

Едва я вошёл к Пуаро, он сразу же, взглянув на меня, спросил:

— Что произошло? Нортон?

— Мёртв!

— Как? Когда?

Вкратце я ему всё рассказал и закончил словами:

— Говорят, это самоубийство. Конечно, что ещё могут сказать? Дверь была закрыта, окна — тоже, ключ в кармане. И потом, я сам видел, как он вошёл в свою комнату, и слышал, как он запер дверь на ключ.

— Вы его видели, Гастингс?

— Да, минувшей ночью.

— Вы уверены, что это был Нортон?

— Конечно. Я его халат везде узнаю.

— А! Мы же говорим о человеке, а не о халате. Ма foi![27] Каждый может надеть такой халат.

— Я не видел его лица, — медленно произнёс я, — но его волосы, прихрамывающая походка…

— Каждый может хромать, mon Dieu!

— Вы хотите сказать, что я видел не Нортона?

— Ничего я не хочу сказать. Просто меня раздражают те признаки, по которым вы определяете, что это был именно Нортон. Нет, нет, я ни на минуту не предполагаю, что это был не Нортон. Вряд ли это был кто-нибудь другой. Все мужчины в этом доме высокого роста, и вы же не сможете скрыть рост — нет! А у Нортона рост всего пять с половиной футов, tout de meme[28]. Это похоже на шутку чародея, не правда ли? Нортон входит в свою комнату, закрывается на ключ, который кладёт к себе в карман, а утром его находят убитым с пистолетом в руке. Ключ по-прежнему лежит у него в кармане.

— Вы не верите, что он застрелился? — спросил я. Пуаро медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нортон не застрелился. Он был убит.



5

Я спустился вниз как в тумане. Дело было настолько неясным, что я даже не подумал о последующих шагах преступника. Разум мой был в смятении.

Но всё же какая-то логика должна была быть!

Нортон был убит, но почему? Чтобы он не смог никому рассказать о том, что видел?

Но он уже доверился другому человеку.

А если так, значит, этот человек тоже в опасности?

Да, это была настоящая опасность, но я был не в состоянии что — либо сделать, я был беспомощен.

А ведь мне следовало об этом знать.

Мне следовало предвидеть…

«Cher ami! — произнёс Пуаро, когда я выходил из его комнаты.

Это были последние слова, которые я слышал от него, потому что, когда Кёртисс поднялся к нему, он увидел, что его хозяин мёртв…


Глава 18

<p>Глава 18</p>
1

Совсем не хочется думать об этом, а писать тем более.

Эркюль Пуаро умер, а вместе с ним по существу умер и Артур Гастингс.

Я приведу вам только голые факты. Это единственное, что я могу сделать.

Пуаро умер, говорят, естественной смертью, — от сердечного приступа. Произошло то, о чём предупреждал доктор Фрэнклин. Вне всякого сомнения, смерть Нортона повлияла на Пуаро. По странному недосмотру в нужный момент рядом с маленьким детективом не оказалось ампул амилнитрита.

Была ли эта оплошность случайной? Может, кто-нибудь специально спрятал их? Нет, дело, наверное, не только в этом. Не мог же Икс точно знать, когда у Пуаро произойдёт сердечный приступ.

Я не верю, что Пуаро умер естественной смертью. Он был убит, также как Нортон и Барбара Фрэнклин. Я не знаю, почему их убили, я не знаю, кто их убил!

При расследовании причин смерти Нортона все пришли к выводу о самоубийстве. Сомневался только судебный медик. Он заявил, что неестественно стрелять себе прямо в центр лба. Только он бросил тень сомнения. Все остальные смотрели на это дело просто: дверь комнаты закрыта изнутри, ключ в кармане пострадавшего, окна закрыты, пистолет в руке. Кроме того, Нортон жаловался на головные боли. В последнее время он также испытывал серьёзные финансовые затруднения. Едва ли это основательные причины для самоубийства, но на определённые размышления они наводили.

Пистолет явно принадлежал Нортону. Его дважды видела горничная на туалетном столике в комнате покойного. Так-то вот! Очередное, прекрасно инсценированное преступление — и никаких следов, указывающих на преступника.

В противоборстве с Пуаро, Икс выиграл.

Теперь дело было за мной.

Я прошёл в комнату Пуаро и взял шкатулку, которую он мне показывал.

Я имел на это полное право, так как Пуаро назначил меня своим душеприказчиком. Ключ был на шнурке вокруг шеи маленького детектива.

В своей комнате я открыл шкатулку и вновь был потрясен, потому что досье преступника Икса там не было. А ведь я видел это досье всего день или два тому назад. Это было доказательством того, что Икс не дремлет. Эти бумаги мог уничтожить как сам Пуаро, что маловероятно, так и Икс. Негодяй!

Шкатулка, однако, не была совершенно пустой. Я вспомнил обещание Пуаро, что найду предметы, которые послужат ключом к разгадке.

Может быть, эти предметы он имел в виду?

В шкатулке лежала пьеса Уильяма Шекспира «Отелло» в небольшом дешевом издании, а также пьеса Джона Эрвина «Джон Фергусон» (в ней лежала закладка в третьем акте).

Я в растерянности уставился на эти книги.

Вот «ключи» Пуаро, но они мне ни о чем не говорили!

Что они могли означать?

Я сразу же подумал о шифре — слоговом шифре, основанном на тексте этих пьес.

Но, если есть такой шифр, как узнать его? Нигде не было подчёркнутых букв или слов. Все мои попытки были тщетны.

Я очень внимательно прочитал третий акт «Джона Фергусона». Там есть великолепная сцена — монолог «придурковатого» Джона Клути, а в конце акта появляется молодой Фергусон, который ищет человека, обидевшего его сестру. Характеры выписаны просто прекрасно, но не думаю, что Пуаро хотел обратить мое внимание на них, чтобы улучшить мои познания в литературе.

Когда я листал книжку, из неё выпала записка. «Поговорите с моим слугой Джорджем», — было написано в ней рукой Пуаро.

Ну что ж, это уже было кое-что. Возможно, ключ к шифру, если он существовал, был в руках Джорджа. Я должен разузнать его адрес и поговорить с ним.

Вначале, однако, мне надо было похоронить друга.

Стайлз — первое место, которое он посетил, когда оказался в нашей стране, и здесь же он нашел своё последнее пристанище.

Все эти дни Джудит была необыкновенно нежна со мной, проводила со мной много времени и во всём мне помогала.

Я также ощущал глубокое сочувствие со стороны Элизабет Коул и Бойда Каррингтона.

Мисс Коул была гораздо меньше потрясена смертью Нортона, чем можно было бы предполагать. Если же я ошибаюсь, значит она умело это скрывала. Итак, всё кончилось…



2

Да, об этом необходимо рассказать. Как-то после похорон Пуаро, я сидел с Джудит и строил планы на будущее. И вот тогда она сказала:

— Меня не будет здесь, папа.

— Здесь?

— Я имею в виду Англию. Я уставился на неё.

— Я не хотела говорить тебе об этом, папа, расстраивать тебя раньше времени, но ты должен знать, и, надеюсь, ты меня поймешь. Я уезжаю в Африку с доктором Фрэнклином.

Услышав эти слова, я взорвался и заявил, что это невозможно, что ей не стоит делать этого, так как пойдут разговоры. Быть ассистентом в Англии при живой жене — одно дело, а поехать с ним в Африку — совершенно иное. Нет, это невозможно, вновь повторял я, категорически запретив Джудит делать такую глупость!

Она меня не прерывала и дала закончить. Затем слабо улыбнулась.

— Дорогой мой, я ведь еду не в качестве его ассистента, а в качестве его жены.

Это был гром среди ясного неба.

— А… Ал... лертон? — невнятно пробормотал я.

— Да у меня с ним ничего не было, — с усмешкой произнесла Джудит. — Я бы тебе сказала об этом, если бы ты не был так зол. Кроме того, мне хотелось, чтобы ты думал на него, а не на Джона.

— Но я сам видел, как ты однажды вечером целовалась с Аллертоном.

— О, у меня в тот день, — нетерпеливо бросила она, — было просто плохое настроение. Такое иногда случается. Надеюсь, тебе это известно?

— Ты не можешь выйти замуж за Фрэнклина, — возразил я, — так скоро…

— Нет, могу. Я хочу поехать с ним. Ты сам сказал, что это проще. Нам не надо ничего ждать.

Джудит и Фрэнклин. Фрэнклин и Джудит. Можете ли вы представить, какие мысли тревожили меня тогда?

Джудит с бутылкой в руке. Её заявление, что жить должны только нужные, полезные люди, что ни к чему жить бесполезным, никчемным людям. Джудит, которую я любил, да и Пуаро тоже. Нортон видел двоих — Джудит и Фрэнклина? Но если это так.., если так… Нет, не может быть. Только не Джудит! Фрэнклин? Может быть. Странный, циничный человек, который, если настроился на убийство, будет убивать и убивать!

Пуаро хотел проконсультироваться с Фрэнклином.

Почему? Что доктор мог сказать ему в то утро?

Но только не Джудит, моя милая Джудит!

Как странно посмотрел на меня Пуаро. А его слова: «Опустим занавес»…

Неожиданно у меня возникла новая мысль. Ужасно! Невозможно! А что если вся история об Иксе — фабрикация? Может, Пуаро приехал в Стайлз, потому что предчувствовал приближение трагедии в семействе Фрэнклинов? А может, он приехал из-за Джудит? Почему он мне ничего не рассказал? Вся история об Иксе — фабрикация и пыль в глаза?

Неужели центр всей трагедии — Джудит, моя дочь?

«Отелло»! Именно «Отелло» я вынул из шкафа в тот вечер, когда умерла миссис Фрэнклин. Может, в этой книге ключ к разгадке?

Кто-то тогда сказал, что Джудит похожа на свою тёзку, отрубившую голову Олоферну. Джудит?! Неужели убийство на её совести?


Глава 19

<p>Глава 19</p>

Я пишу эти строчки в Истборне, куда приехал, чтобы повидать Джорджа, бывшего слугу Пуаро.

Джордж служил у Пуаро в течение многих лет. Это был простой, обыкновенный человек, абсолютно без воображения, но знающий своё дело. Он всегда называл вещи своими именами и оценивал людей по их достоинству.

Итак, я приехал к нему и рассказал о смерти Пуаро. Джордж отреагировал так, как и должен был отреагировать. Он был опечален, сильно расстроен, хотя и пытался скрыть это.

— Он оставил у вас письмо для меня, не так ли? — спросил, я.

— Для вас, сэр? — сразу же ответил Джордж. — Нет, иначе бы я знал.

Я был удивлён, настаивал, что он, может быть, забыл об этом, но Джордж был твёрд.

— Тогда, значит, я ошибся, — наконец произнёс я. — Ну что ж. Как бы мне хотелось, чтобы вы были с Пуаро до конца.

— Я бы тоже этого хотел, сэр.

— Если бы, конечно, не болезнь вашего отца, вы бы приехали к нему.

Джордж как-то странно посмотрел на меня.

— Извините, сэр, — сказал он. — Я не совсем вас понимаю.

— Ведь вы уехали, чтобы ухаживать за отцом, не так ли?

— Я не собирался уезжать, но месье Пуаро сам отослал меня.

— Отослал? — удивленно спросил я.

— Я не хочу сказать, сэр, что он рассчитал меня. Мы договорились, что я вернусь к своим обязанностям несколько позже. Я уехал по его желанию. Он снабдил меня достаточной суммой денег на тот период, пока я буду здесь с отцом.

— Но почему, Джордж, почему?

— Я ничего не знаю, сэр.

— А вы не спрашивали у него?

— Нет, сэр. Я не считал себя вправе это делать. У месье Пуаро, как вы знаете, иногда возникали какие-нибудь идеи, но я его всегда считал очень умным и весьма уважаемым джентльменом, сэр.

— Да, да, — рассеянно пробормотал я.

— Необычайно приятный мужчина, несмотря на то, что иностранец. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Всегда следил за своей причёской, усами.

— А! Его знаменитые усы, — я почувствовал боль при воспоминании о том, с какой гордостью Пуаро относился к своим усам.

— Очень заботился о своих усах, — продолжал Джордж. — Не очень модно одевался, но одежда была всегда как раз по нему, сэр, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, я это знаю. Скажите, — деликатно прошептал я, — а усы он подкрашивал также как и волосы?

— Э-13. дек. 2004 14:47э.., усы чуть — чуть, а вот волосы.., насколько я знаю, нет. Во всяком случае, не в последние годы.

— Чепуха, — сказал я. — Они были чёрными как смоль, выглядели несколько неестественно и были похожи на парик.

— Извините меня, сэр, — Джордж закашлялся, — но это действительно был парик. В последнее время у Пуаро сильно выпадали волосы, поэтому он носил парик.

«Как странно, — подумал я, — слуга знает о человеке больше, чем его ближайший друг».

Я вернулся к вопросу, который волновал меня.

— Может быть, вы всё-таки догадываетесь, по какой причине Пуаро отослал вас. Подумайте.

Тщетно. Джорджу ничего не приходило на ум.

— Можно только строить предположения, сэр, — наконец произнёс он. — Он избавился от меня, потому что хотел нанять Кёртисса.

— Кертисса? Но почему?

— Не знаю, сэр, — Джордж вновь закашлялся. — При встрече он мне не понравился, ничего особого. Кёртисс, конечно, силён физически, но едва ли можно его считать таким слугой, который был необходим Пуаро. Одно время, насколько мне известно, он был медбратом в психиатрической больнице.

Я уставился на Джорджа.

Кёртисс!

Не по этой ли причине Пуаро так мало рассказывал мне? Кёртисс — единственный человек, о котором я ни разу даже не подумал! Да… А Пуаро хотел, чтобы я искал Икса среди гостей Стайлза, но Икс не был гостем.

Кёртисс!

Какое-то время он был медбратом в психиатрической больнице!

Я где-то читал, что люди, бывшие некогда пациентами в домах умалишенных, позднее возвращаются туда уже в качестве медработников.

Замкнутый, молчаливый, с тупым взглядом человек. Человек, который может убивать по каким-то странным, только ему понятным, причинам…

Если это так.., если так…

Ну что ж, пелена с моих глаз спала!

Кёртисс?


Постскриптум

Запись капитана Артура Гастингса

<p>Постскриптум</p> <p>Запись капитана Артура Гастингса</p>

Следующая рукопись оказалась у меня спустя четыре месяца после смерти Эркюля Пуаро. Я получил письмо от фирмы адвокатов с просьбой заехать к ним. Там «в соответствии с инструкциями нашего клиента, покойного месье Пуаро», они протянули мне запечатанный пакет.

Ниже я привожу его содержание.

«Mon cher ami, меня не будет в живых уже четыре месяца к тому времени, когда вы прочтёте эти строки. Я долго думал: писать или не писать это письмо, и, наконец, решил, что кто-то должен знать всю правду о том, что произошло в Стайлзе. Кроме того, боюсь, вас одолевают самые нелепые, абсурдные идеи, которые причиняют вам огромную боль.

Хочу сказать следующее: вы, mon ami, легко могли бы сами придти к истине. Я видел, что вы идёте по правильному пути. Если же вы не узнали правды, то по одной простой причине — вы всегда слишком доверяли людям. A la fin comme au commencement[29].

Вам бы следовало, по крайней мере, знать, кто убил Нортона, даже если вы пока не знаете, кто убил миссис Фрэнклин. Это, кстати, для вас может явиться ударом.

Вначале, как вы помните, я вызвал вас в Стайлз. Я написал, что нуждаюсь в вашей помощи, и это так. Я сказал, что хочу, чтобы вы заменили мои глаза и уши. И опять это правда, но не в том смысле, как вы поняли: вы должны были видеть и слышать только то, что я считал нужным.

Вы выражали недовольство тем, cher ami, что я нечестно веду дело, все факты держу при себе и не называю вам Икса. Это так. Я вынужден был пойти на это, но не по тем причинам, о которых говорил. Истинные причины вы скоро поймёте.

А теперь давайте обратимся к самому Иксу. Я показал вам досье на пять различных преступлений. Я обратил ваше внимание на то, что в каждом отдельном случае было совершенно очевидно, что обвиняемый или обвиняемая действительно совершили преступление, но не было альтернативного решения. Затем я указал на другое важное обстоятельство — в каждом случае Икс либо принимал участие в событиях, либо был недалеко от места действия. И вы тогда пришли к заключению, что это, как ни странно, может быть и правдой и ложью. Вы решили, что Икс совершил все эти убийства.

Но, мой друг, обстоятельства таковы, что в каждом (или почти в каждом) случае только обвиняемый мог быть виноват. С другой стороны, если так, то причём тут Икс? Если не считать людей, связанных с полицией и адвокатами по уголовным делам, вряд ли найдётся человек, участвующий в пяти убийствах. Такого не бывает, поймите! Не встретите вы человека, который бы по секрету вам сказал: «Я, между прочим, знал пятерых убийц!» Нет, нет, mon ami, это невозможно. Так что мы оказываемся в странной ситуации, которая напоминает химическую реакцию между двумя веществами в присутствии третьего, причём третье вещество не принимает участия в реакции и не изменяется. Таково положение. Это означает, что там, где находится Икс, происходит преступление, но сам Икс активного участия в нём не принимает.

Удивительная, ненормальная ситуация! Я понял, что под конец жизни и в конце своей карьеры столкнулся с идеальным преступником, преступником, который разработал такую тактику, при которой его нельзя обвинить в преступлении.

Это было удивительно, но не ново, есть параллели. И вот здесь можно обратиться к первому «ключу», который я оставил вам. Пьеса «Отелло», потому что в ней мы сталкиваемся с прообразом Икса. Яго — идеальный убийца. Смерти Дездемоны, Кассио, самого Отелло, — всё это преступления Яго, спланированные и осуществлённые им. И он остаётся вне круга подозрений. Чтобы развенчать Яго, ваш великий соотечественник Шекспир вынужден был использовать все ресурсы своего мастерства и прибегнуть к грубому приёму — носовому платку — средству, не характерному для всей техники Яго.

Но, несмотря на это, в пьесе в совершенстве изображено искусство преступления. Здесь нет ни одного слова с прямым намёком. Он всегда удерживает других от насилия, опровергает ужасные подозрения до тех пор, пока это не становится выгодно ему!

Ту же тактику мы видим в третьем акте «Джона Фергусона», когда «слабоумный» Клути Джон подстрекает других убить человека, которого он сам ненавидит. Это прекрасный образец психологического внушения.

Вы должны понять следующее, Гастингс, что все мы — потенциальные убийцы. У каждого из нас время от времени возникает желание убить — но не намерение убить. Вспомните, как часто мы слышим: «Она меня так взбесила, что я готова была убить её», «Если бы Б сказал это.., я бы убил его!», «Я был так сердит, что готов был убить его!» Причем в этот момент говорящие находятся в ясном здравом уме. Вы бы хотели убить того или иного, но вы не делаете это. Ваша воля, однако, должна совпадать с вашим желанием. Я знал мальчика, у которого был котёнок. Он его очень любил, но как-то раз, раздражённый поведением этого котёнка, мальчик воскликнул: «Сиди смирно, а то я убью тебя!» — и действительно убил его, а через минуту с ужасом понял, что жизнь котёнку уже не вернуть. Таким образом, мы все — потенциальные убийцы. Тактика Икса такова: не просто вызвать желание убить, но и сломать при этом естественное сопротивление. Это искусство было доведено до совершенства долгой практикой. Икс знал точное слово, точную фразу, интонацию, которыми можно оказать каталитическое воздействие на слабое место. И это делалось так, что сама жертва ничего не подозревала. Это был не гипноз. Гипноз в подобных случаях не привёл бы к успеху. Это было нечто более коварное и ужасное. Это была игра человеческими чувствами. Цель её — растревожить рану, толкнуть человека из лучших побуждений пойти на союз со злом.

Вам это хорошо известно, Гастингс, так как вы попали в эти сети…

Теперь, надеюсь, вы понимаете, что на самом деле означали некоторые мои замечания, которые раздражали вас. Я сказал вам, что приехал в Стайлз специально, потому что там должно было произойти преступление. Вас поразила моя уверенность, но я знал это точно, так как преступление должен был совершить я сам…

Да, мой друг, это странно.., смешно.., и ужасно! Я — человек, высоко ставящий человеческую жизнь, — должен был закончить свою карьеру преступлением. Возможно, моя честность и самоуверенность привели меня к этой ужасной дилемме. Всю свою жизнь я спасал невиновных предотвращал убийства. Только так я мог бороться с преступностью! Не делать ошибок! Но Икса нельзя трогать. По закону он — не преступник. Я не знал, как можно иначе расстроить его планы.

И всё же, мой друг, я не хотел вмешиваться. Я видел, что необходимо сделать, но не мог себя заставить пойти на это.

Подобно Гамлету я долго откладывал зловещий день… И вот новая попытка — покушение на жизнь миссис Латрелл.

Мне было интересно, Гастингс, почувствуете ли вы истину. Да! Ваше первое, самое первое подозрение пало на Нортона. И вы были правы! У вас не было оснований, просто какое-то предчувствие, но вы были близки к разгадке. Нортон — именно тот человек.

Я очень тщательно проследил весь его жизненный путь. Он был единственным сыном властной, деспотичной женщины. Ему так и не удалось самоутвердиться. Нортон слегка хромал, поэтому в период обучения в школе не мог участвовать в спортивных играх.

Вы рассказывали мне о том, как в школе его осмеяли за то, что ему стало дурно при виде мёртвого кролика. Это очень важное обстоятельство. Именно этот инцидент, как мне кажется, наложил на него глубокий отпечаток. Он терпеть не мог кровь и насилие и, естественно, его чувство собственного достоинства было затронуто. Он стал ждать момента, вначале подсознательно, чтобы показать себя храбрым и жестоким человеком.

Думаю, ещё в молодости он обнаружил свою способность влиять на людей. Он — хороший слушатель, спокойный, симпатичный человек. Нортон нравился людям, хотя, в то же самое время, они практически его не замечали. Вначале он негодовал, а затем стал пользоваться этим. Он понял, насколько просто с помощью правильно выбранных слов и фраз влиять на людей. Для этого нужно только одно — понять их мысли, тайные желания, состояние духа.

Понимаете ли вы, Гастингс, что такое открытие может вызвать жажду власти? Таков и он — Стивен Нортон, человек, которого все любят и в то же время презирают, — человек, который может влиять на мысли людей и побуждать их (заметьте!) к преступным действиям.

Я могу представить, как возникла у него эта страсть.., и постепенно патологическая любовь к насилию, к преступлениям, совершить которые он сам физически был не способен.

Эта страсть росла и росла, пока не превратилась в навязчивую идею, в необходимость. Это подобно наркотику, Гастингс, подобно опиуму или кокаину.

Нортон, этот любитель природы, в душе был садистом. Подобно наркоману он жаждал боли, нравственной пытки. Это проявление эпидемии, разразившейся в мире в последние годы — Lappetit vient en mangeant[30].

Этот аппетит поддерживается двумя страстями — жаждой насилия и жаждой власти. У Нортона в руках были ключи к жизни и смерти.

Подобно любому рабу наркотиков он нуждался в постоянном пополнении своих запасов. Он находил жертву за жертвой. Я проследил только пять его преступлений, но их было, я в этом уверен, гораздо больше. И в каждом случае Нортон играл одну и ту же роль. Он знал Этерингтона; провёл целое лето в деревне, где проживал Риггс, и даже выпивал с ним в местном кабачке. Во время круиза он познакомился с Фрэдой Клэй, навёл её на мысль о том, что смерть её старой тётки действительно будет лучшим исходом, — и для её тётушки, так как освободит её от страданий, и для самой Фрэды, так как обеспечит ей жизнь в своё удовольствие. Он был другом Литчфилдов. В разговоре с ним Маргарэт Литчфилд вдруг представила себя героиней, освобождающей сестёр от пожизненного заключения. Я не верю, Гастингс, что кто-нибудь из этих людей совершил бы преступление, если бы не влияние Нортона.

И вот мы переходим к событиям в Стайлзе. В течение некоторого времени я шёл по следу Нортона. Как только он познакомился с семейством Фрэнклинов, я сразу же почувствовал опасность. Вы должны понять, что он принимался за дело только там, где разлад был уже налицо. Возьмём, к примеру, «Отелло». Я всегда считал, что Отелло был убеждён (и возможно правильно!), что любовь Дездемоны к нему — это страстное обожествление молодой девушкой известного героя — воина, а не уравновешенная любовь женщины к мужчине. Отелло наверняка понимал, что на самом деле Дездемона любит Кассио и со временем осознает это.

Фрэнклины представляли для Нортона прекрасное поле деятельности. Возможны любые варианты! Вы, Гастингс, без сомнения уже поняли (об этом можно было бы догадаться сразу), что Фрэнклин был влюблён в Джудит, а она в него. Его грубость, привычка не смотреть на неё, отсутствие учтивости должны были подсказать вам, что этот человек уже долгие годы любит вашу дочь. Фрэнклин, однако, — человек высокой нравственности, человек с сильным характером. Речь его лишена сентиментальности, однако он — человек определённых принципов, согласно которым мужчина должен быть с женой, которую он сам выбрал.

Джудит, я думаю, вы могли это и сами заметить, была несчастна в своей любви к нему. В тот день, когда вы разговаривали с ней в розарии, ей показалось, что вам всё известно. Вот чем объясняется её яростный взрыв. Такие характеры не терпят жалости или сочувствия. Это всё равно, что бередить открытую рану.

Затем она поняла, что вы думаете на Аллертона. Для неё это было лучше! Тем самым она огораживала себя от ненужного сочувствия. От отчаяния она флиртовала с Аллертоном. Она знала, что это за человек. Он развлекал её, но ни малейшего чувства к нему у неё не было.

Нортон, конечно, точно знал, откуда дует ветер. Здесь он увидел для себя большие возможности. Могу сказать, что он начал с Фрэнклина, но безуспешно. Доктор из того разряда людей, на которых не влияют коварные намёки Нортона. У Фрэнклина — ясный ум. Он всё видит только в белом или чёрном свете, точно знает, что ему нужно, и совершенно не поддаётся чьему — либо влиянию. Более того, главное в его жизни — работа. Увлеченность ею делает его ещё менее уязвимым.

Что касается Джудит, то здесь Нортон действовал успешнее. Он очень ловко сыграл на теме бесполезных жизней. Это своеобразное кредо Джудит. Нортон уцепился за противоположную точку зрения, подчёркивая, что у неё никогда не хватит сил сделать решительный шаг. «Такие глупые идеи всегда бывают только у молодых, — сказал он. — К счастью, они никогда не осуществляются!» Удивительно простой метод, Гастингс, но как он часто срабатывает! Дети так ранимы! А поскольку они не сознают этого, всегда помните об этом!

Если убрать бесполезную Барбару, то дорога для Фрэнклина и Джудит открыта. В разговоре эта мысль ни разу не высказывалась, подчёркивалось только, что в вопросе о бесполезных жизнях нет места личным интересам. Если бы Джудит поняла, на что её толкают, она бы взорвалась.

Однако страсть к убийствам настолько овладела Нортоном, что ему было недостаточно подкинуть дров в один костёр. Он везде искал возможности для развлечения, и одну из них нашёл в семействе Латреллов.

Оглянитесь назад, Гастингс. Вспомните самый первый вечер, когда вы играли в бридж. Слова Нортона, произнесённые так громко, что вы побоялись, не услышал ли их полковник Латрелл. Конечно же, он их слышал! Нортон сделал так специально. Он никогда не упускал возможности задеть кого — либо. И, наконец, его усилия увенчались успехом. Всё это произошло у вас под самым носом, а вы, Гастингс, этого даже не заметили. Базис был заложен — чувство постоянной подавленности и стыда за себя перед другими, растущее негодование на жену.

Давайте вспомним точно, как всё произошло. Нортон заявляет, что ему хочется пить. (Интересно, знал ли он, что миссис Латрелл находится в доме и появится на сцене?) Гостеприимный по природе полковник немедленно отреагировал. Он предлагает выпить. Идёт в дом. Вы сидите у открытого окна. Появляется миссис Латрелл — происходит неизбежная сцена, которую все слышат. Когда на террасу вышел полковник, вы все повели себя не лучшим образом. Можно было проигнорировать происшедшее, и Бойд Каррингтон мог бы исправить положение, а вместо этого он молчал. (Он, конечно, повидал мир, много знает, но в остальном это самый напыщенный, самый утомительный человек, с которым я когда — либо сталкивался! Такие люди вас и восхищают!) Да и вы сами могли вести себя лучше. Вместо этого выступает Нортон, начинает тяжёлый, бестактный разговор. Положение становится ещё хуже. Он что-то бубнит о бридже — лишнее напоминание об унижениях, ни к селу, ни к городу вспоминает о случайных выстрелах. И тут этот тупица Каррингтон выкладывает историю своего ирландского денщика, убившего родного брата. Именно на это и рассчитывал Нортон. Ведь эту историю, Гастингс, он сам рассказал Войду Каррингтону, зная прекрасно, что рано или поздно этот старый дурак преподнесёт её как свою собственную, — нужно только навести его на эту тему. Как видите, сам Нортон не сделал ни малейшего намёка.

И вот всё устроено. Потрясающий эффект! Переломный момент! Оскорблённый как хозяин, униженный перед друзьями, страдающий от сознания, что они убеждены в его неспособности быть решительным, — и вдруг ключевые слова о возможности освобождения. Случайности при обращении с оружием — человек, убивший своего брата, — и вдруг, случайно, его жена… «Совершенно безопасно, случайность.., я покажу им.., я покажу ей.., будь она проклята!.. что б она сдохла.., и она сдохнет!»

Он не убил её, Гастингс. Я лично думаю, что он инстинктивно промахнулся, потому что хотел этого. И впоследствии.., впоследствии злой дух был сломлен. Она — его жена, женщина, которую он любил, несмотря ни на что.

Это одно из неудавшихся преступлений Нортона.

Да, но его следующая попытка! Понимаете ли, — Гастингс, что следующим должны были стать вы? Да, вы — мой честный, добрый Гастингс! Оглянитесь назад, вспомните всё. Он нащупал ваше слабое место — честность и порядочность.

Аллертон — человек, которого вы инстинктивно не любили и опасались. Он принадлежит к тому разряду людей, которых, по вашему мнению, нужно уничтожать. Всё, что вы слышали о нём, правда. Нортон рассказал вам о нём целую историю, действительно правдивую, как показывают факты, хотя девушка, о которой шла речь, на самом деле была невротичкой и происходила из бедной семьи.

Эта история затронула ваши традиционные, несколько старомодные представления. Этот человек — негодяй, соблазнитель, калечащий жизнь девушек и доводящий их до самоубийства! Нортон побуждает Бойда Каррингтона навести вас на эту мысль и заставляет вас поговорить с Джудит. Она, как и следовало ожидать, немедленно заявляет, что будет жить так, как считает нужным. Это заставляет вас поверить в худшее.

Теперь посмотрите, из каких различных чувств строится ваша любовь к дочери. Старомодное чувство ответственности человека, подобного вам, за своё дитя. Ваша уверенность в своём авторитете. «Я должен что-то сделать. Это зависит от меня». И в то же время ваше чувство беспомощности из-за того, что рядом нет вашей спокойной, рассудительной жены. Ваша преданность — я не должен упускать её из виду, а в основе ваше тщеславие — хотя, зная меня, вы могли бы понять, что это такое! И, наконец, подсознательное чувство, появляющееся у большинства мужчин, имеющих дочерей, — неосознанная отцовская ревность и ненависть к мужчине, который уводит его дочь. Нортон виртуозно сыграл на всех этих чувствах, и вы отреагировали.

Вы видите всё, что на поверхности, но не стремитесь заглянуть вглубь, вот почему вы так легко поверили в то, что именно Джудит разговаривала с Аллертоном в летнем домике. А ведь вы не видели её, даже не слышали её голоса. Невероятно, но ещё на следующее утро вы полагали, что это была Джудит, и обрадовались тому, что она «изменила своё решение».

Но, если бы вы потрудились проверить факты, вы бы сразу обнаружили, что никогда вопрос о поездке Джудит в Лондон в тот день не поднимался! Вы не смогли придти и к другому явному выводу — что кто-то «ещё собирался уехать в тот день и был взбешен от невозможности сделать это. Сиделка Кравен! Аллертон не ограничивается преследованиями только одной женщины! Его роман с сиделкой Кравен развивался быстрее, чем простой флирт с Джудит.

И вот очередная инсценировка Нортона.

Вы видели как целуются Аллертон и Джудит. Затем Нортон силой уводит вас за угол. Он, без сомнения, знал, что у Аллертона была назначена встреча с сиделкой Кравен в летнем домике. После небольшого спора он даёт вам возможность идти, но всё ещё сопровождает вас. То обстоятельство, что вы слышите слова Аллертона, вполне отвечает его цели, и он быстро уводит вас прочь, чтобы у вас не было возможности понять, кто является собеседницей Аллертона.

Да, какой виртуоз! И вы немедленно реагируете на всё это! Вы принимаете решение совершить убийство.

Но, к счастью, Гастингс, у вас есть друг, чей ум ещё действует, и не только ум!

В самом начале письма я сказал, что если вы не придёте к истине, то только потому, что слишком доверяете людям. Вы верите всему, что говорят, и поверили тому, что я сказал вам…

И всё же вы легко могли докопаться до истины. Почему я отослал Джорджа? Почему я заменил его менее опытным и менее умным человеком? Меня не навещал врач, меня, так привыкшего заботиться о своём здоровье. Почему я не хотел видеть врача?

Теперь вы понимаете, почему вы были необходимы мне в Стайлзе. Мне нужен был человек, который воспринимал бы все мои слова без вопросов. Вы поверили моему заявлению, что я вернулся из Египта в ещё более худшем состоянии, чем был до этого. А ведь было как раз наоборот! И вы, при желании, могли бы обнаружить это. Но нет, вы поверили. Я отослал Джорджа, так как не смог бы заставить его поверить, что вдруг неожиданно потерял возможность ходить. Джордж прекрасно разбирается в том, что видит. Он понял бы, что я симулирую.

Вы понимаете, Гастингс? Всё то время, когда я притворялся совершенно беспомощным и обманывал Кёртисса, я вполне мог ходить, лишь чуть прихрамывая.

В тот вечер я слышал, как вы поднялись, после некоторого колебания вошли в комнату Аллертона, и я сразу же насторожился. Я уже достаточно хорошо знал ваше душевное состояние и не стал откладывать.

Я был один. Кёртисс спустился к ужину. Я выскользнул из комнаты и пересек коридор. Я слышал, как вы ходили по ванной комнате Аллертона. Не задумываясь я встал на колени и заглянул в замочную скважину — всё было прекрасно видно, так как ключ не был вставлен.

Я видел ваши манипуляции со снотворным и сразу же понял, что у вас на уме.

И тут, мой друг, я стал действовать. Я вернулся к себе в комнату и сделал все необходимые приготовления. Когда пришёл Кёртисс, я послал за вами. Вы пришли, зевали и жаловались на головную боль. Я, конечно, сразу же забеспокоился и стал предлагать различные средства. Вы согласились на чашку шоколада. Вы её быстро осушили и ушли, но у меня, мой друг, тоже есть снотворное.

Итак, вы заснули и проспали до утра, а когда проснулись, ужаснулись тому, что чуть было не сделали.

Теперь вы были уже в безопасности — такие порывы не возникают дважды у людей в здравом рассудке.

Для меня, однако, всё было решено. Я мог бы и не знать о других предполагаемых жертвах, но не о вас. Вы — не убийца, Гастингс! Однако вы могли бы быть повешены за преступление, за убийство, совершенное другим человеком, который в глазах закона невиновен.

Вы! Мой дорогой, честный, уважаемый и такой безобидный Гастингс!

Да, я должен был действовать. У меня было мало времени, и я был этому рад, ибо худшая сторона убийства, Гастингс, это его воздействие на убийцу. Я считал себя обязанным вступить в борьбу со злом. Времени было мало, конец был близок. Я опасался, что Нортон может наконец добиться успеха и будет затронут человек, близкий нам обоим. Я говорю о вашей дочери…

А теперь перейдём к смерти Барбары Фрэнклин. Какие бы мысли не возникали у вас, Гастингс, вряд ли вы сразу поймёте истину.

Ибо, Гастингс, вы убили её.

Mais oui, вы!

Как видите, это другая сторона дела. Я не сразу принял это во внимание. Когда всё произошло, действия Нортона для нас были совершенно незаметны, но я не сомневался, что и здесь он приложил руку…

Вы когда-нибудь задумывались над тем, Гастингс, почему миссис Фрэнклин пожелала приехать в Стайлз? Это ведь не в её духе — она любит комфорт, хорошую кухню и многочисленные знакомства. В Стайлзе скучно, обслуживание плохое, да и местечко находится в самой глуши. Всё же миссис Фрэнклин настояла на том, чтобы провести лето здесь.

Миссис Фрэнклин — разочарованная женщина. И вдруг появляется Бойд Каррингтон. Вот источник ее невроза. Она очень честолюбива, вышла замуж за Фрэнклина, потому что надеялась на его блестящую карьеру.

Она ошиблась. Он, безусловно, талантлив, но не из тех, о способностях которых пишут в газетах или говорят на Харли — стрит. Его знают примерно с десяток коллег, его статьи публикуются только в научных журналах. В большом мире его никто не знает. Он никогда не научится делать деньги.

И вот с Востока приезжает Бойд Каррингтон, только что получивший титул баронета и огромное наследство. Он всегда с нежностью вспоминал о семнадцатилетней девушке, которой едва не предложил выйти за него замуж. Он приезжает в Стайлз, полагая, что встретит здесь Барбару Фрэнклин.

Как это встревожило её! Очевидно, она не потеряла ещё своего очарования и способности влиять на богатого, привлекательного человека, но он — старомоден, выступает против разводов. Да и Джон Фрэнклин тоже против них. Вот если бы Джон умер, тогда она смогла бы стать леди Бойд Каррингтон. И какая прекрасная жизнь открылась бы перед ней!

Нортон, как мне кажется, считал её уже созревшей. Это было слишком очевидно, Гастингс. Её первоначальные утверждения о том, как она любит своего мужа. Она несколько переиграла, когда стала говорить о своей готовности «покончить со всем этим», поскольку она — камень на шее мужа.

И вот новая линия поведения: она вдруг начинает опасаться, что Фрэнклин задумает экспериментировать на себе.

Это так очевидно, Гастингс! Она готовила нас к смерти Фрэнклина от отравления фисостигмином. Подозрения в убийстве не будет, просто несчастный случай во время научных поисков. Он думал, что принимает безопасный алкалоид и ошибся!

Миссис» Фрэнклин несколько поспешила. По вашим словам, она была крайне недовольна, увидев, как сиделка Кравен гадает Бонду Каррингтону. Сиделка — привлекательная молодая особа с острым взглядом на мужчин.

Она попыталась заманить в свои сети доктора Фрэнклина, но безуспешно. Отсюда её неприязнь к Джудит. Тогда она взялась за Аллертона, но сразу же поняла, что это несерьёзно. В конце концов, она нацелилась на богатого и всё ещё привлекательного сэра Уильяма, а он, возможно, был рад этому. Ему нравилась эта здоровая, симпатичная девушка.

Барбара Фрэнклин решает действовать быстро. Она приходит к выводу, что, чем быстрее она станет не трогательно любящей, нежной женой, а безутешной вдовой — тем лучше.

Целое утро она всех терзала, а под вечер делает необходимые приготовления. Знаете, mon ami, я с уважением отношусь к калабарскому бобу. На сей раз он сработал — спас невиновного и покончил с убийцей.

Миссис Фрэнклин приглашает вас всех к себе в комнату. С показной суетой она приготовляет кофе. По вашим словам, её чашка кофе была у неё под рукой, а чашка её мужа — на другом конце вращающегося книжного шкафчика. Затем в небе появились падающие звёзды, и все выходят на балкон, за исключением вас. Вы решаете кроссворд и предаётесь воспоминаниям. Чтобы скрыть волнение, вы начинаете искать пьесы Шекспира и невольно поворачиваете шкафчик.

Все возвращаются, и миссис Фрэнклин, не заметив, что чашки поменялись местами, выпивает кофе с алкалоидом калабарского боба, предназначенный её дорогому мужу — учёному, а Джону Фрэнклину достаётся кофе, приготовленный для миссис Фрэнклин.

Если вы хотя бы на минуту задумаетесь над случившимся, Гастингс, то поймёте, что подозрение неизбежно пало бы на кого-то из двух ни в чём не повинных людей — либо на Фрэнклина, либо на Джудит, да, если бы не пришли к выводу, что смерть миссис Фрэнклин — не что иное как самоубийство. Я не смог бы ничего доказать, и вот тогда я принял единственное верное решение — подчеркнул, что миссис Фрэнклин в моём присутствии часто говорила о своём желании покончить жизнь самоубийством.

Я мог это сделать, возможно, единственный из всех, ибо мои слова имеют вес. Я — опытный человек по вопросам совершения преступлений, и, если я утверждаю, что это было самоубийство, значит так оно и было!

Я видел, что это поставило вас в тупик. Вы были недовольны, но, к счастью, вы не подозревали истинной опасности.

Но не станете же вы думать об этом, когда меня уже не будет в живых? Не возникало ли у вас когда-нибудь сомнение, и ваше второе я не говорило ли вам: «А если это Джудит?»

Ведь так может статься, вот почему я пишу это письмо. Вы должны знать правду.

Был только один человек, которого не удовлетворяло заключение о самоубийстве. Это Нортон. Его надежды не оправдались. Как я уже говорил, он — садист. Он жаждал всей полноты эмоций, подозрений и страха, но был лишен всего этого. Убийство, которое он подготовил, не удалось.

И тогда он находит способ компенсировать свой провал. Он начинает делать вам намёки. Раньше он притворялся, что видел в бинокль, — точнее, он хотел создать впечатление, что он видел Аллертона и Джудит в неподходящий момент, но поскольку он не сказал ничего определённого, он мог использовать это иным образом.

Предположим, к примеру, он заявит, что видел Фрэнклина и Джудит. Это открывает новую интересную страницу в деле о самоубийстве и, возможно, вызовет сомнение в том, было ли это вообще самоубийством.

Вот почему, мой друг, я решил, что то, что необходимо сделать, следует осуществить не откладывая. Я договорился, что вы приведёте его ко мне в тот вечер.

Я вам расскажу, что произошло. Нортон, без сомнения, был бы рад выдать мне свою новую ложь. Я не дал ему этой возможности и выложил всё, что мне о нём известно.

Он ничего не отрицал. Нет, mon ami, он просто откинулся на спинку кресла и ухмылялся. Mais oui, другого слова найти нельзя, — он ухмылялся. Он спросил меня, что же я собираюсь делать. Я ответил, что просто хочу уничтожить его.

— А, понятно, — ответил он. — Что это будет? Удар кинжалом или яд?

В это время нам подали шоколад. Он — сладкоежка, этот месье Нортон.

— Простейший способ, — сказал я, — принять яд. Я протянул ему чашку, шоколада.

— В таком случае, вы не возражаете, если я выпью не из своей, а из вашей чашки?

— Ну что ж, как пожелаете, — ответил я.

Разницы всё равно не было. Как я уже говорил, я принимаю снотворное. Единственное отличие в том, так как я принимал его каждую ночь в течение значительного времени, я к нему привык, и доза, от которой заснёт любой другой, была для меня явно недостаточной. Снотворное было в самом шоколаде. Оно подействовало на Нортона в нужное время, на меня же нет, особенно если учитывать, что оно было нейтрализовано принятым мною другим лекарством.

Переходим к последней главе. Когда Нортон заснул, я усадил его в свою коляску — это довольно легко — и откатил её на обычное место у окна, за занавесками.

Кёртисс затем уложил меня в кровать. Когда в доме наступила полнейшая тишина, я перевез Нортона в его комнату. Оставалось только, чтобы мой бдительный Гастингс увидел меня.

Вы вряд ли поверите в это, Гастингс, но я ношу парик. Вы будете ещё более удивлены, если узнаете, что у меня накладные усы. (Даже Джордж не знает об этом!)

Я надел халат Нортона, взъерошил волосы, вышел в коридор и постучал в вашу дверь. Вы выглянули и сонно посмотрели вдаль. Вы увидели, как Нортон, прихрамывая, вышел из ванны, пересёк коридор и прошёл в свою комнату. Вы слышали, как он повернул ключ в замке.

Затем я надел халат на Нортона, уложил его в постель и выстрелил в него из маленького пистолета, который купил за границей. Я скрывал этот пистолет от всех.

Я оставил ключ в кармане Нортона и затем вышел из его комнаты. Я закрыл дверь дубликатом ключа, который был сделан раньше, а коляску откатил в свою комнату.

Вот с той минуты я пишу это письмо.

Я очень устал — испытания, выпавшие на мою долю, утомили меня Я не думал, что на всё это уйдет столько сил и времени…

Я хочу обратить ваше внимание на следующее.

Преступления Нортона были идеальны, моё же — нет, да и не могло быть.

Мне следовало бы убить его совершенно открыто — инсценировать своего рода случайность при обращении с пистолетом.

Я бы изобразил испуг, сожаление, отчаяние. Все бы говорили: «Старый индюк не знал, что пистолет заряжен… Се pauvro vieux[31]».

Я не стал делать этого и объясню почему. Потому, Гастингс, что я люблю азарт.

Mais oui, азарт! Я всегда всё делал с таким азартом, что, если бы сделал иначе, вы бы мне не поверили.

У вас были все возможности докопаться до истины. Если вы не верите мне, давайте рассмотрим все факты.

Во — первых, ключи.

С моих слов вы знаете, что Нортон прибыл в Стайлз после меня. Вы также знаете, что я сменил комнату после своего прибытия сюда. Вам также говорили о том, что у меня исчезли ключи от комнаты, и я заказал другие.

Таким образом, если вы спросите себя: «Кто мог убить Нортона? Кто мог застрелить его и оставить в закрытой изнутри комнате с ключом в кармане?» — ответ будет: «Эркюль Пуаро, поскольку у него есть дубликат ключа от одной из комнат».

Во — вторых, человек, которого вы видели в коридоре.

Я спросил вас, уверены ли вы в том, что этот человек — Нортон? Вы были удивлены. Вы заявили, неужели я хочу сказать, что это был не Нортон. Я ответил, что не собираюсь доказывать обратного. (Вполне естественно, поскольку я приложил немало усилий, чтобы навести вас на мысль, что это был именно Нортон.) Затем я спросил о росте. «Все мужчины в доме, — сказал я, — намного выше Нортона». Но был человек ниже Нортона — Эркюль Пуаро. Сравнительно легко с помощью толстой подошвы или высоких каблуков увеличить рост.

У вас создалось впечатление, что я — беспомощный инвалид. Но почему? Только потому, что я сказал это. «Поговорите с моим слугой» — таков был мой последний указатель вам.

Отелло и Клути Джон должны были подвести вас к мысли о том, что Икс — это Нортон.

Затем, кто мог убить Нортона?

Только Эркюль Пуаро.

Если бы вы только додумались до этого, всё стало бы на свои места — всё, что я говорил и делал, моя необъяснимая скрытность, свидетельства от доктора в Египте, от моего доктора в Лондоне, что я был в состоянии ходить; свидетельство Джорджа, что у меня был парик, факт, который я не смог бы скрыть и который вы должны были заметить, — я хромаю сильнее Нортона.

И, наконец, выстрел из пистолета — моя единственная ошибка. Я знаю, мне следовало выстрелить ему в висок, чтобы навести на мысль о самоубийстве. Но, нет, я выстрелил ему прямо в лоб…

О, Гастингс, Гастингс! Всё это должно было открыть вам глаза.

Но, возможно, в конце концов, вы догадывались? Возможно, когда вы читаете эти строчки, вам уже всё известно.

Я, однако, так не думаю…

Нет, вы слишком доверяете людям.., вы слишком хороший человек…

Что вам ещё сказать? Мне кажется, впоследствии вы узнаете, что Фрэнклин и Джудит знали правду, хотя не говорили вам ни слова. Они будут счастливы, эти двое. Они не будут богаты, бесчисленные тропические насекомые будут кусать их, странные болезни будут терзать их, но у всех у нас свои представления об идеальной жизни, разве не так?

И вы, мой бедный одинокий Гастингс? О, моё сердце сжимается, когда я думаю о вас, дорогой друг. Последуете ли вы, наконец, совету своего старого Пуаро?

После того, как вы прочитаете это письмо, садитесь на поезд, в машину или в автобус, поезжайте и разыщите Элизабет Коул — она же Элизабет Литчфилд. Дайте ей прочитать эти записи или расскажите, что в них. Скажите ей, что вы, возможно, поступили бы также как и её сестра Маргарэт, только у Маргарэт Литчфилд не было под рукой бдительного Пуаро. Избавьте её от кошмара. Покажите ей, что её отец был убит не своей дочерью, а добрым, симпатичным другом семьи, «честнейшим Яго», — Стивеном Нортоном.

Несправедливо, мой друг, чтобы женщина, подобная ей — всё ещё молодая и все ещё привлекательная — отказывалась от жизни, так как полагает, что на её семье лежит пятно. Нет, несправедливо. Скажите ей это, мой друг, вы, который всё ещё нравитесь женщинам…

Eh bien, мне больше нечего сказать. Я не знаю, Гастингс, правильно ли я поступил или нет. Нет, не знаю. Я не думаю, чтобы человек имел право сам вершить суд…

Но, с другой стороны, я — этот суд. Ещё будучи молодым человеком, находясь на службе в бельгийской полиции, я застрелил отчаянного преступника, который сидел на крыше дома и стрелял в людей, проходивших внизу. В случае необходимости закон разрешает это.

Лишив жизни Нортона, я спас другие жизни — жизни невинных людей, но до сих пор я не знаю… И возможно к лучшему, что я не знаю. Я был всегда так уверен, слишком уверен…

Но теперь я как маленький ребёнок говорю: «Я не знаю…»

Прощайте, cher ami. Я убрал ампулы от сердечных приступов, которые лежали около моей постели. Я хочу отдать себя в руки bon Dieu[32]. Пускай быстрее свершится его суд!

Мы больше не будем вместе охотиться, мой друг. Здесь была наша первая охота и наша последняя…

Мы провели вместе прекрасные дни.

Да, это были прекрасные дни».

Я закончил чтение.., и всё ещё не мог поверить.., но Пуаро прав. Я должен был знать. Я должен был понять, когда увидел отверстие от пули прямо посередине лба.

Странно, только что вспомнил я, ведь эта мысль о пуле зародилась у меня в то утро.

След на лбу Нортона — как Каинова печать…