Аманда Эшли

Свет Во Тьме


Часть первая

ЛЮБОВЬ ВСЕЙ ЖИЗНИ

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

<p>Часть первая</p> <p>ЛЮБОВЬ ВСЕЙ ЖИЗНИ</p>
<p>ПРОЛОГ</p>

Саламанка, 1995 год

Одинокая каменная плита стояла на небольшом возвышении, белый мрамор сверкал в густом мраке, словно огонь маяка. Плотный серый туман окутывал землю, смыкаясь с нависшими над ней облаками, но ему не нужно было света, чтобы найти дорогу к могиле или прочитать надпись, выбитую на мраморе.

САРА-ДЖЕЙН ДУНКАН

1865-1940

Любима жена,

ушедшая с этой земли,

но оставшаяся навеки

в моем сердце.

Сара. Они вместе радовались жизни больше полувека. И могли бы быть вместе в пятьдесят, в сотню раз больше, и этого им было бы недостаточно. Она заполнила пустоту его жизни, осветила мрачные недра его проклятой души.

Он застонал, вновь переживая боль от ее ухода.

— Почему, Сара?

Вопрос исторгнутый из глубины сердца. эхом отдался в тишине.

Почему? Почему? Почему?..

Он проклинал себя за то, что позволил ей уйти, понимая одновременно, что любовь к ней не давала ему выбора.

— Сара, любимая, вернись ко мне!

Боль разлуки пронзила его так же резко как в ту ночь, когда он в последний раз держал ее в своих объятиях.

Он ласкал холодный мрамор, под которым покоились ее останки. Все тщетно. Женщины, которую он любил больше жизни, нет, она ушла. Ее душа, ее существо покинули землю, чтобы прильнуть к небесам, навеки отринувшим его.

Сара.

Она была частью его сердца.

Единственным утешением в его мрачном одиночестве.

— Сара, Сара, почему ты оставила меня? Мир мой настолько отвратителен, что душа твоя не выдержала?

При этом напоминании о собственной греховности из глубины его души вырвался стон. Но ведь она почти сразу поняла, кто он такой, и не отвергла, полюбила его, откликаясь каждым биением невинного сердца. Он проклят, виной всему его черная душа, от Сары ничего не зависело…

Прижавшись щекой к влажной траве, он закрыл глаза, вспоминая, как все начиналось…

<p>ГЛАВА I</p>

Англия, 1981 год

Из темноты он украдкой наблюдал за ней последние тринадцать лет, видел неловкие движения слабых ног. «Дистрофия нижних конечностей», — определил доктор. Она не могла ходить.

Он видел, как в огромных голубых глазах умирала надежда., когда она вынуждена была смириться с тем, что никогда не сможет бегать и играть, как другие, жившие в приюте девочки. Став старше, ей пришлось принять и всю безнадежность того, что она никогда не выйдет замуж, не будет иметь детей, что ей придется з одиночестве влачить дни своей несчастной жизни. Никто не полюбит ее, у нее никогда не будет семьи, заботящейся о ней или помнящей ее, когда она уйдет с этой земли.

Только он один мог почувствовать всю глубину ее отчаяния и сердечной боли, он один знал, как сильно ей хочется бегать под золотистыми лучами солнца или бродить вечерами в серебряном свете луны.

Он был единственным, кто слышал ее приглушенные рыдания в черноте ночи — для других она всегда старалась выглядеть довольной и спокойной. Но наедине с собой, в своей комнате, она проливала горючие слезы, разъедавшие его сердце подобно кислоте.

Он никогда не пытался дать ей знать, что видит ее. Никогда. Он желал оставаться невидимым, разделяя ее одиночество и легче перенося свое.

Итак, он привык наблюдать за ней. И вот однажды…

Была летняя ночь, и он следил за девушкой с неосвещенной веранды. Он знал, что она провела день в монастырском парке, глядя на играющих детей и влюбленные парочки, молодые и не очень, прогуливающиеся вдоль аллеи.

Жизнь проходила мимо нее.

Отказавшись от ужина, она попросила отвезти ее в комнату пораньше. Ей хотелось лишь одного — лежать с открытыми глазами так долго, пока все не заснут. Огонек одинокой свечи рядом с постелью освещал ее бледное лицо.

Сердце его сжималось от боли. Она говорила сама с собой, но таким нежным и тихим голоском, что он едва мог слышать.

— Ты должна сделать это, Сара-Джейн, — послышались вдруг в ее голосе новые твердые нотки. — Я знаю, ты можешь. Доктора иногда ошибаются.

Следующие пять минут он наблюдал за ее усилиями сдвинуться на край кровати, видел, как она заставила себя сесть, опуская слабые дрожащие ножки и касаясь ими пола.

— Ты сможешь. — Затаив дыхание и вцепившись в спинку кровати, она попыталась встать на ноги.

Над бровями ее выступили капельки пота, и, постояв какой-то краткий момент, она вдруг упала.

Он пробормотал ругательство, вне себя от боли и негодования за ее несчастную участь.

— Бесполезно, — прошептала она полным отчаяния голосом. Из ее глаз полились слезы. — Никто никогда не поможет мне, не полюбит меня. Всю свою жизнь я проведу в монастыре, так и не узнав ни капли из того, что доступно другим девушкам. Я никогда не выйду замуж, у меня не будет детей…

Она сидела, уставившись в пол, плечи ее болезненно вздрагивали.

Для него был невыносим этот ее припадок, отчаяния и тоски. Никогда еще она не погружалась так глубоко в свое горе и одиночество, всегда стараясь казаться приятной и держась достойно и уверенно. Она была очень красивой девочкой, уже на пороге женственного расцвета. И кто бы теперь смог порицать ее за внезапную слабость — ведь она не могла не чувствовать, как жизнь проходит мимо.

Ему захотелось открыться ей, подойти и успокоить, обнять за вздрагивающие плечики, прижать к себе, дать уверенность и покой, в которых она так нуждалась… Но он не мог разоблачить себя.

Уже уходя, он случайно обернулся и увидел, что она достает из-под подушки бутылочку с темным содержимым. Какое-то время девушка рассматривала ее с задумчивым выражением лица, и он вдруг понял, что она решила лишить себя жизни.

Не думая о последствиях, он шагнул в ее комнату.

Сара-Джейн вне себя от изумления уставилась на высокого черноволосого мужчину, оказавшегося вдруг в ее спальне. Он был одет во все черное, начиная с мягких ботинок и кончая широким плащом, окутывавшим его подобно темному облаку.

— Сара, не смей!

Его голос был мягким, завораживающим, гипнотизирующим. Словно заколдованная, Сара застыла, прижимая к груди бутылочку с ядом.

— Не сметь что?

— Не лишай себя жизни, Сара!

Она заморгала, глядя на него — слишком неожиданно он появился, — и непонятно было, откуда он узнал о ее намерении.

— Кто ты?

— Не имеет значения.

— Что ты делал на веранде?

— Наблюдал за тобой.

Мужчина так странно смотрел на нее, что она смогла подтянуться к постели и испуганно зарыться в подушках, уставившись на него широко раскрытыми глазами и остро чувствуя свое одиночество и полную беспомощность.

— Наблюдал за мной? Но зачем?

— Я наблюдаю за тобой еще с тех пор, когда ты была совсем ребенком.

Она улыбнулась удивленно и недоверчиво.

— Может быть, ты мой ангел-хранитель?

— Да, именно так.

— И тебя зовут Габриель?

Он сделал вид, что не замечает сарказма в ее голосе.

— Если пожелаешь.

Она посмотрела на бутылочку в своих руках.

— И ты пришел, чтобы забрать меня на небеса?

— Нет, — печально отозвался он. — Этого я не могу.

— Тогда к дьяволу?

Он покачал головой, горестно усмехаясь. Его дорогая Сара впервые встретилась с дьяволом и теперь смотрит, не отрываясь, в бездну его глаз.

Не отвечая, он подошел к ней и взял бутылочку.

Слишком поздно, она уже не могла выхватить ее назад.

— Нет, Сара, — сказал он, пряча склянку в карман брюк. — Я не позволю тебе уйти. Ни теперь, ни еще когда-нибудь. Ты не лишишь себя жизни.

— У меня нет жизни, — горько парировала она. — Я всегда была лишь обузой — сначала для матери, а теперь для сестер-монахинь, которым не слишком приятно заботиться обо мне.

— Нет, это не так.

— Это так! Ты думаешь, я не знаю этого? Кто, как не моя мать, оставила меня?

— Сара, — прошептал он, пораженный болью, отразившейся в ее глазах.

— Я не что иное, как обуза, — повторила она. — Сестры говорят, что любят меня, но я знаю — они вздохнут с облегчением, если я уйду отсюда.

— Ах, моя дорогая Сара, — проговорил он и, не успев понять, что делает, уже очутился на краю постели, привлекая ее в свои объятия.

Как хороша она была и как трогательна! Милая Сара-Джейн, с белокурыми волосами и глазами, голубыми, как яйца малиновки. Такая красивая. Такая хрупкая.

Он прижал ее к себе и был удивлен, что девушка не делает попыток уклониться. Напротив, она глубже зарылась в его объятия, спрятав лицо на груди. Он чувствовал ее вздрагивающие плечи и проливающиеся на его рубашку слезы — влажное тепло на своей груди, на своей коже.

Он держал ее, слегка покачивая, пока она не заснула. Но и потом он не хотел отпускать ее.

Он баюкал девушку на своей груди, пока первые слабые лучи восходящего солнца не озарили неба, и только тогда опустил ее на постель. Он смотрел на нее, не в силах оторваться, затем укутал покрывалом.

Зная, что не должен делать это, он все же наклонился и поцеловал ее в щеку, а затем вышел, такой же молчаливый, как восход.

<p>ГЛАВА II</p>

Он достиг своего убежища в аббатстве Кроссуик минут за десять до того, как солнце встало над горизонтом. Захлопнув за собой дверь, прислонился к ней затылком, чувствуя прохладу дерева. Кожу начинало подергивать в предвкушении щедрого солнечного тепла.

Прикрыв глаза, он пытался припомнить, как приятно гулять днем, чувствовать солнечные лучи на лице, наслаждаться их теплом.

Промычав проклятие, он оттолкнулся от двери, пересек комнату, чтобы опуститься в огромное, с высокой спинкой кресло, бывшее единственным предметом обстановки в его комнате, и углубился в мрачные переживания.

Она страдала и хотела лишить себя жизни. Как много боли, думал он. Сара слишком хрупка, чтобы вынести боль, терзающую ее тело, сердце, душу. Нежная и впечатлительная, она чувствовала себя обузой для ухаживающих за ней нянь и сестер милосердия в детском приюте.

Сердце его изнывало от жалости к ней. Ее родители были людьми зажиточными, но череда неудач внезапно обрушилась на семью Дунканов. Два корабля ее отца погибли в море, выгорела часть дома. На следующий год Аделаида Дункан родила мертвого ребенка. Вскоре после рождения Сары ее огец погиб от несчастного случая, а затем мать узнала о новой беде: в рискованном предприятии муж потерял свою корабельную компанию. Кредиторы, обычно державшиеся в тени из-за уважения к его доброму имени и пылким обещаниям погасить заемные обязательства, теперь предъявили свои права, и на недвижимость семьи был наложен арест. Мать Сары, оставшись без мужа, потеряла также и дом и решила оставить свою дочь в приюте, безо всякой надежды когда-нибудь увидеть ее вновь.

У Сары были все основания погрузиться в пучину безысходного отчаяния. Но ведь он мог бы сказать ей, что она стала единственной отрадой в его жалком существовании, и значит, ее жизнь не напрасна, даже если служит целью принести свет в мир такого навеки проклятого существа, как он.

Однако, он не сказал этого. И больше всего потому, что сам мечтал дать ей успокоение, хотя и понимал, что это не в его власти. Он не мог обмануть, не мог тешить ей сердце пустыми надеждами.

Он чувствовал жар восходящего солнца и привычные сонливость и слабость, все возраставшие и оставлявшие его без сил. Многие века назад, когда страшная метаморфоза только произошла с ним, он был полностью бессилен выстоять перед этой всепроникающей слабостью, наступавшей вместе с солнечным светом. Приходя в изнеможение, он вынужден был оставаться все утренние и дневные часы в полной темноте, предаваясь сну, восстанавливавшему его бессмертную силу. Но с годами, став выносливее, он постепенно приучил себя пробуждаться чуть раньше заката и бодрствовать немного дольше в предутренние часы, никогда не забывая беречься первого солнечного луча, которого боялся больше всего на свете, так как знал, что он для него смертелен.

С самого начала он был подавлен собственной природой, нависшим над ним проклятием. Постоянная жажда крови наполняла его отвращением к самому себе, но он был не в силах сопротивляться этому бесконечному желания — пить, пить и пить, даже когда бывал уже сыт.

Обостренный слух, предупреждавший его о любой опасности, поначалу был поражен внезапными раскатами грома. Он чувствовал себя оглушенным, ему казалось, что небеса готовы испепелить его. Понадобилось очень много времени, чтобы научиться поменьше думать о своих жертвах, не беспокоя посторонним вторжением свой обреченный замкнутый мир. Он оставался уверенным и спокойным, обладал силой и выносливостью двадцатилетнего мужчины. Как ребенок, тешащийся новой игрушкой, он проверял границы своих сил и возможностей, принося при этом небрежно, походя, боль и гибель неудачливым смертным, перебегавшим ему дорогу.

Чувствуя себя одиноким и неприкаянным, отрезанным от всего человечества, он покинул Италию и путешествовал по миру в поисках нового убежища, места, которое мог бы назвать своим домом. Постепенно научившись контролировать свою жажду крови, он понял, что вовсе не обязательно отбирать кровь жертвы до ее бесчувствия или полной потери жизни. Он стал завораживать, гипнотизировать жертву, насыщаясь незаметно, так, что та даже не успевала осознать происходящее. Но все же случалось и так, что он не мог сдержать свою жажду и отнимал жизнь.

Нелегко было нести свое бремя, зная, что он может жить лишь ценой гибели других людей, питаясь их кровью, понимая, что он презираем всем человечеством и ненавистен ему.

Одни, узнав о его проклятии, холодели от ужаса, другие сходили с ума.

Он рухнул в кресло, проваливаясь в его глубину, черную, как его смутные мысли. Столетиями он рыскал по земле, уничтожая и разрушая, радуясь своему бессмертию, довольный своими бесцельными метаниями, ни о ком не заботясь, не позволяя кому-либо заботиться о себе, пока одиночество его не стало больше того, что он мог вынести. К этому моменту он уже научился управлять собой, сдерживать свою страсть к человеческой крови. Теперь ему вдруг захотелось обрести друга, он бороздил мир из конца в конец в поисках той единственной, что могла бы рассмотреть в чудовище человека, которым он был когда-то.

У него не возникало трудностей с женщинами. Не нужно было зеркала, чтобы напомнить ему, как он хорош собой, в самом начале мужского расцвета. Волосы длинные, прямые и такие же черные, как его душа. Глаза серые, как утренний туман, поднимающийся с реки. Открытое и приятное лицо, чувственный рот, изящно изогнутый, без всякого хищного выражения нос.

Бесчисленное множество прекрасных женщин высокого или низкого происхождения были рады ему, всячески выказывая свою привязанность, пока не узнавали, кто он на самом деле. Некоторые отворачивались от него с неприязнью, другие — с ужасом. Одна дошла до смертной черты и переступила ее…

Вспомнив о ней, он произнес проклятие. Розалия любила со всем пылом юности и умерла из-за него. С тех пор он слишком часто вспоминал, каким является монстром, становясь почти больным при мысли об этом. Бывали минуты, когда смерть казалась ему счастьем.

Он вспомнил последний, самый сильный приступ тринадцать лет назад, когда чуть не убил себя, уже готовый выйти на солнечный свет. Была ночь, и ему оставалось лишь дождаться утра. И в эту ночь он впервые увидел Сару, какой она была тогда. Маленькая золотоволосая девочка, одиноко забившаяся в угол пустой комнаты.

Она плакала так тихо, будто боялась побеспокоить кого-то в тишине ночи. Эти звуки, полные безграничной печали, оторвали его от собственных переживаний. Идя на плач, он оказался возле какой-то усадьбы.

Когда он взял девочку на руки, она перестала плакать и уставилась на него огромными голубыми глазами, ярко сверкавшими слезами. А потом улыбнулась ему гак нежно, невинно и доверчиво, что он тут же поклялся охранять ее всю оставшуюся ей жизнь.

Он прошел по комнатам, смотря, нет ли где матери малышки, но ни одной живой души не было в этом доме. Мебель стояла в чехлах, шкафы — без одежды.

Он выругался, удивляясь, как можно было оставить такую прелестную малышку.

Позже он узнал, что мать Сары, Аделаида Дункан, принесла ее в этот дом и бросила посреди ночи одну. Люди в городе видели, как она шла вместе с девочкой.

Этой же ночью он отнес девочку в сиротский приют к сестрам милосердия.

Она так жалобно смотрела на него, когда он передавал ее няням, словно понимала, что больше никогда в жизни не увидит его.

Он же с тех пор стал наблюдать за ней.

Тихий медленный вздох слетел с его губ, когда он заглянул в свое покрытое мраком сердце. Сара. Что будет с ним, если она лишит себя жизни, пока он будет спать. Чем будет его жизнь без нее?

«Ты пришел, чтобы взять меня на небо?» -звучал в его памяти голос девушки вместе с его собственным ответом: «Этого я не могу». Пожалуй, это были самые правдивые слова из всех, когда-либо им сказанных. Ему никогда не достичь небес. Это не в его власти.

«Твое имя Габриель?» — спросила она, чтобы услышать: «Если пожелаешь».

Нежная улыбка изогнула уголки его губ. Он прожил много жизней и носил много имен, но ни одно не нравилось ему так, как то, что дала ему она.

В этой жизни, ее жизни, он будет Габриель.

<p>ГЛАВА III</p>

Сара со вздохом закрыла книгу. «Еще один счастливый конец», — уныло подумала она. Если бы только в реальной жизни вышло так, как в книжке. Если бы ее ждал прекрасный принц и увез с собой на быстром белоснежном скакуне. Высокий черноволосый мужчина, способный увидеть женщину в калеке, сидящей в инвалидном кресле.

Она уставилась на закрытые двери веранды, вспоминая таинственного незнакомца, посетившего ее прошлой ночью. Слабая улыбка приподняла уголки ее губ. Весь день она думала о нем, творя одну фантазию за другой.

Он был принцем, отправившимся на поиски своей Золушки.

Эксцентричным богачом, пожелавшим найти необыкновенную невесту.

Заколдованным чудовищем из детской сказки, и только она одна в целом свете могла спасти его…

Болезненный стон вдруг вырвался у нее из горла. Неважно, человек, принц или чудовище — никто из них не полюбит калеку. Какому принцу нужна принцесса, не умеющая ходить, какое чудовище удовлетворится жалким человеческим обломком?

Слезы навернулись ей на глаза, и Сара смахнула их тыльной стороной ладони. Ей хотелось кричать и рыдать, выть от жалости к себе. Было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Ей уже почти семнадцать лет. Она хочет бегать по лугам, залитым солнечным светом, бродить в тенистых зеленых аллеях, плавать в прекрасном голубом озере позади их приюта. И больше всего ей хочется танцевать.

Сара смотрела на хорошенькую маленькую куколку-балерину на крышке музыкальной шкатулки, стоявшей на столике возле ее постели. С детских лет она мечтала танцевать. Но мечты и надежды гасли всякий раз, как доктор менял распорки на ее ножках. Ей казалось, что она вот-вот сделает первый неровный шажок, но тут же снова оказывалась закованной. Каждый такой раз ей казалось, что она сама умирает вместе с миром своих надежд. Ее убивало трезвое и холодное сознание того, что она никогда не сможет ходить. Никогда ей не стать балериной. Всю жизнь ей предназначено провести в инвалидном кресле.

Но она не смеет плакать! Не должна!

Сара поспешно подавила рыдания, увидев, как открывается дверь и в комнату входит сестра Мария-Жозефа, чтобы помочь ей приготовиться ко сну.

— Добрых снов, дорогое дитя, — сказала напоследок Мария-Жозефа. Уходя, она не забыла проверить, на месте ли звонок, чтобы Сара могла позвать ночью няню в случае необходимости.

Сара лежала с открытыми глазами, провожая последние звуки засыпающего дома. Затем, готовясь заснуть сама, она натянула до подбородка одеяло и вдруг заметила сквозь прозрачные занавески двери веранды движущуюся тень.

— Габриель? — Она напряженно всматривалась в черноту. — Габриель? — снова повторила она, слыша эхо вскрика в одиноких коридорах своего сердца. — Если ты здесь, войди!

Она затаила дыхание, ожидая и надеясь, и дверь отворилась, пропуская черный силуэт, освещенный лунным светом.

— Габриель.

— Сара. — Кивнув ей, он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

— Ты еще не спишь?

— Я не устала.

— Ты плакала, — отметил он, и в голосе его звучало неодобрение и сожаление. Сара качнула головой.

— Нет.

Сев в постели, она зажгла лампу на столике.

— Ты снова следил за мной?

Габриель кивнул. Он давно стоял в тени, наблюдая, как она читает. Все мысли девушки отражались на ее лице как в книге. Он знал, что она воображала себя героиней, жаждущей вечной, прекрасной любви, и сожалела о том, что такая любовь бывает лишь в книжках.

— Я уже видела тебя раньше? — спросила Сара. — До вчерашней ночи? — Она изучала его лицо, темно-серые глаза, резко очерченные скулы. — Я помню тебя.

Габриель недоверчиво покачал головой. Она не могла помнить его. Это невозможно.

— Это ты принес меня в приют.

— Но как ты можешь помнить это? Ведь ты была совсем крошкой.

— Значит, это был ты! — Она торжествующе улыбнулась. — Неужели я могла бы забыть своего ангела-хранителя?

Лицо Габриеля дрогнуло при этих словах, поднимавших в нем волну отвращения к самому себе, будивших в нем чувство вины. Если он и был ангелом, то ангелом смерти.

— И с тех пор ты наблюдал за мной. Почему?

В самом деле, почему, подумал он, сознавая, что не сможет рассказать ей о своих чувствах, о том, что ему кажется, будто в ней заключено все, что он потерял; что его притягивает к ней как к маяку, зажженному во мраке. Как он может объяснить, что по мере того как она растет и расцветает, он все сильнее испытывает к ней вожделение! Нет. Никогда. Засунув руки в карманы, он сжал их в кулаки.

— Почему? — Он заставил себя улыбнуться. — В самом деле, любопытно узнать.

— Я знаю, — быстро сказала Сара. — Однажды ты спас меня, и тебе хотелось знать, что со мной станет.

— Можешь так и считать.

— Ну, и как я теперь?

— Ты очень красива, — прошептал он.

— Красива, но беспомощна.

— Сара! — Сердце его замирало от боли за нее. — Никогда не говори так, ты не должна мучить себя!

— Почему нет? Ведь это правда. И я никому не нужна.

— Нужна. Ты нужна мне.

— Вот как? — Ее голос звучал скептически. — Зачем?

«Зачем?» — подумал он, не в силах объяснить ей, что она значит для него.

— Тебе не о ком больше заботиться?

— У меня нет семьи, — покорно отозвался Габриель. — Нет и близких друзей. Когда я нашел тебя, ты стала моей семьей. Иногда мне хочется видеть тебя своей дочерью…

— И ты приносил мне подарки, да? — Сара взглянула на музыкальную шкатулку с балериной. — Ты приносил мне подарки на мой день рождения и на Рождество.

Габриель кивнул.

— Мне так хотелось порадовать тебя, дорогая, — сказал он, поднимаясь. — Но теперь мне пора идти.

Она смотрела в сторону, но он успел заметить разочарование в ее глазах.

— Хочешь, чтобы я остался?

— Да, пожалуйста.

Вздохнув, он поставил стул перед ее постелью и сел.

— Хочешь я почитаю тебе?

— Нет, я уже закончила книжку. Но ты можешь рассказать мне какую-нибудь историю.

— Из меня неважный рассказчик, — ответил он, но увидев, что она расстроена этим !признанием, покорно кивнул. — Хорошо, я расскажу тебе одну историю. Много лет назад, в далекой стране жил человек. У него была очень большая и очень бедная семья. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, на их деревню обрушилась какая-то неизвестная болезнь. Все члены его семьи умерли один за другим. Он оставил их в доме и затем поджег его. Долгие годы он скитался, а потом, в двадцать девять лет, встретил женщину и впервые в жизни полюбил. Он полюбил ее так сильно, что никогда не спрашивал, кто она и почему приходит к нему только по ночам. Однажды у него началась горячка, жар, и он понял, что умирает от болезни, унесшей всю его семью. Но он не хотел признаться в этом даже себе, так как страшно боялся смерти. Женщина, которую он любил, пришла к нему, когда он был уже на краю могилы. Стеная от боли, он умолял ее спасти его. «Я могу помочь тебе, — сказала она, — но цена спасения будет слишком высока». «Все. что угодно», — ответил он. «И даже если это будет стоить тебе твоей бессмертной души, ты готов заплатить?» Несчастным глупцом, вот кем он был, когда согласился. И женщина, которую он считал ангелом небесным, увлекла его во мрак. Пробудившись, он понял наконец, что заключил сделку не с ангелом, а с дьяволом. И хотя теперь он стал бессмертным, вряд ли его можно было считать живым.

— Я не понимаю, — сказала Сара, нахмурившись, — кем стал этот мужчина? И кем была эта женщина? Почему его нельзя считать живым, раз он бессмертен?

— Это всего лишь старая сказка, Сара, — отозвался Габриель, глядя в окно. Затем он встал. — На этот раз мне действительно пора. Спи спокойно, дорогая моя.

— Спасибо за историю.

— Ты очень добра, — мягко ответил он, склоняясь и быстро целуя ее в лоб. — Доброй ночи.

— Завтра ночью ты снова придешь?

— Если пожелаешь.

— Я хочу этого.

— Тогда до завтра.

— До завтра, — повторила она глядя, как он идет к двери, — И райских снов тебе!

«Райских снов!» — горестно усмехаясь, думал Габриель, перепрыгивая перила веранды.

Приземлившись на сырую землю, он растворился в черноте ночи, молчаливый, как луна в небе.

<p>ГЛАВА IV</p>

Саре казалось, что дневные часы тянутся слишком медленно. Прикованной к креслу, ей не на что было их тратить. В приюте не было девочек ее возраста. Хотя она любила читать, прекрасно вышивала и охотно рисовала, эти занятия были для нее лишь приятным досугом, они не могли заполнить ее жизнь и ускорить монотонный ход времени.

Иногда посидеть с Сарой приходила сестра Мария-Жозефа, теша ее рассказами о своем детстве на далекой Сицилии. Она была старшей в семье, где подрастали еще десять дочерей и два сына. Мария-Жозефа рассказывала о том, сколько у них было коров и коз, сколько кур-несушек, и еще о том, как она однажды поколотила младшего братишку за то, что он бросил в колодец ее любимую куклу.

Но сегодня Мария-Жозефа была занята с малышами, а другие сестры готовились к субботе. Никогда еще Сара не торопила так прекрасные солнечные дневные часы. Ради Габриеля она готова была смириться с потемками.

Она была слишком возбуждена и почти не могла есть.

— Что-нибудь не так, Сара-Джейн? — спросила сестра Мария-Луиза.

Сара виновато глянула на нее.

— Нет, сестра.

— Ты едва притронулась к ужину.

— Я не голодна. Меня можно простить за это?

Сестры Мария-Луиза и Мария-Жозефа переглянулись, затем Мария-Луиза кивнула.

— Чуть позже я зайду и помогу тебе приготовиться ко сну.

Добравшись до своей комнаты, Сара прикрыла дверь. Она одна из всех девочек в приюте имела собственную комнату и никогда еще не ценила это преимущество больше, чем теперь. Ей сказали, что так за ней легче ухаживать, и раз здесь нет ступенек, то очень просто вывозить ее в кресле из комнаты и доставлять обратно. Но Сара понимала, что так поступили, зная, что она проведет в приюте всю свою жизнь. Она ощущала это со всей очевидностью, когда видела детей, покидавших казенные стены, видела пары, приходившие выбрать себе ребенка, замечала, как тяжелел и скользил в сторону их взгляд, когда, подходя к ней, они понимали, что она калека. Нет, она не сердилась на них за то, что они хотели иметь здорового ребенка, но не могла не страдать.

Тряхнув головой, Сара постаралась отогнать от себя тяжкие мысли. Что ей теперь до всего этого, когда у нее есть Габриель.

Она расчесывала волосы, пока они не заблестели как новенькая золотая монета. При этом она не переставала поглядывать на двери веранды, хотя и понимала, что для его появления еще рановато. Было слишком светло, но ее волнение и нетерпение возрастали с каждой минутой.

Сестра Мария-Луиза пришла, чтобы помочь ей перед сном управиться с горшком, надеть ночную рубашку и улечься в постель.

— Не забудь помолиться, дитя, — сказала она, уходя.

— Не забуду, сестра. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Сара-Джейн. Господь да благословит тебя.

Минуты шли, а его все не было. Она слышала, как часы на башне пробили восемь, слышала голоса сестер, отводивших детей в спальни.

Постепенно дом затихал. Она услыхала, как часы пробили девять, десять.

Он забыл о ней? Или просто передумал? Возможно, он не считал свое обещание обязательным.

Свеча почти догорела, когда Сара ощутила на своей щеке дыхание ночи и услышала шорох. Обернувшись через плечо, она увидела его силуэт напротив двери.

— Габриель! Ты пришел!

— Я должен был прийти, раз обещал. Сара кивнула, чувствуя как ее охватывает ликование,

— Я пришел слишком поздно?

— Нет.

Она протянула руку, и он шагнул в комнату. Каково же было ее удивление, когда, подойдя к ней, Габриель вдруг упал на одно колено и поцеловал ее руку.

Словно дикий огонь вспыхнул в ней от прикосновения его губ.

Она почувствовала шелк упавших ей на руку черных волос, сухое тепло его губ. Заметила широкие плечи под складками черного плаща.

А потом он поднял голову, и она заглянула ему в глаза. Бездонные серые глаза, вместившие, казалось, всю ее целиком, глаза, наполненные безграничным страданием и печалью.

Он вдруг резко поднялся, как будто испугавшись, что она может узнать о нем больше, чем нужно, затем вынул из-под складок плаща книгу и протянул ей.

— Это тебе, — сказал он.

Томик стихов в изящном переплете, страницы с золотым обрезом.

Новая книга была так красива! Вместе с музыкальной шкатулкой это были две самые прекрасные и удивительные вещи, которые Сара когда-либо видела.

— Благодарю тебя! — Она застенчиво посмотрела на него, прижимая подарок к груди. — Ты почитаешь ее мне?

— Если пожелаешь.

Она протянула ему книгу, испытывая трепет, охвативший ее от прикосновения к его руке.

Сняв плащ, Габриель опустился на пол, прислонясь спиной к ее кровати. Открыв книгу, он начал читать. Это была поэма о неразделенной любви, полная жалоб и горьких упреков.

Голос его был глубоким, сладкозвучным, завораживающим. Он говорил о запретных желаниях, прекрасных дамах и влюбленных рыцарях, о любви потерянной и любви обретенной. В свете лампы профиль его казался чеканным, а над черными волосами возникло серебристое сияние.

Он перевернул страницу, и его голос наполнил комнату, обволакивая сознание Сары. Она была уже не беспомощным инвалидом, а королевой, живущей со своим двором в золотом замке; наядой, плывущей на спине заколдованного дельфина; эльфом, танцующим на лепестках благоухающих цветов.

Магия ощущалась в его голосе и в произносимых им стихах, в самом воздухе, наэлектризованном вокруг них.

Глядя на его профиль, Сара легко представляла отважного воина, скачущего в атаку, борца за справедливость, рыцаря в запыленных доспехах.

Она забылась и не помнила, как долго смотрит на него, но вдруг поняла, чю он перестал читать.

Краска бросилась ей в лицо, когда их взгляды встретились. Она чувствовала себя так, словно только что пробудилась ото сна, где все казалось таким реальным… Глядя в глаза Габриеля, она вдруг ясно поняла, что именно он и был воином и рыцарем или отверженным, ищущим справедливости.

Габриель смотрел на нее так, будто впервые видел. Ее глаза голубели, как небо, которого он не знал последние триста лет. Но глаза эти уже не были глазами того ребенка, к которому он так привык. На него устремился взгляд прелестной девушки, почти женщины. Ничего детского не осталось ни в ее лице, ни в формах тела. Губы были полными, естественного розового оттенка. Шея — высокой и изящной. Руки — такими мягкими и нежными, что его охватывал жар при мысли, как они могли бы обвиваться вокруг него и ласкать.

Она глубоко вздохнула, и он заметил, какой приятно круглой сделалась ее грудь.

Но больше всего его изумило то, что она смотрит на него как на мужчину.

Повинуясь импульсу, Габриель поднялся и бросил книгу ей на колени. Еще какой-то момент он неотрывно смотрел на нее, а потом, накинув плащ, ринулся к двери. Черная ткань окутала его, словно ночная мгла.

— Габриель?! — Она моргнула несколько раз, гадая, не приснилось ли ей все это, а затем взяла книгу, еще хранившую тепло его пальцев, и прижалась к ней щекой.

Нет, не приснилось. Он на самом деле был здесь.

Закрыв глаза, она молилась, чтобы он пришел к ней снова.

Габриель растворился в тумане ночи, радуясь ее холоду, отдаваясь порывам ветра, дувшего с реки.

Он читал Саре романтические баллады из старинной книги, и ей удалось проникнуть в его сердце, заглянуть в душу. Она должна была найти там бездонные пропасти и мрак чернее, чем в преисподней.

Почему она не испугалась?

Другие, встречаясь с ним взглядом, в страхе убегали, а если им не удавалось убежать достаточно быстро или далеко, умирали.

Почему же она не испугалась? И как он теперь сможет встретиться с ней?

Он чувствовал, как его охватывает гнев и вместе с ним жажда крови, настойчивое желание убить.

Он попытался заглушить в себе это… , но зов крови был слишком силен, и он не мог противиться ему.

Черным призраком рыскал он по окрестным пустынным улочкам, пока не нашел то, что искал — бездомного пьяницу, валявшегося в темном переулке среди отбросов.

Словно ангел смерти он опустился на него в своем черном плаще, накрывшем обоих наподобие могильного склепа.

Насытившись и чувствуя безграничное отвращение к самому себе, Габриель укрылся в давно заброшенном монастыре, бывшем его жилищем последние тринадцать лет. Внутри монастырь был темным и мрачным, и Габриель любил покидать его. У него были и другие пристанища — старинный замок в Саламанке, огромная роскошная квартира на одной из спокойных улочек Марселя и домик в горах Шотландии.

Замок, который был даже старше его, он любил особенно. После тщательной отделки снаружи и внутри замок заблистал на холме в своей первозданной славе.

Что касается монастыря, то Габриель находил забавным поселиться в месте, освященном присутствием сотен праведников. После стольких богобоязненных мужей монастырь стал обителью отвратительного демона.

Аббатство Кроссуик было когда-то одним из прекраснейших монастырей, Домом Братства Священных Сердец. Но с течением времени белый камень стен стал серым и выщербленным. Уцелевшие стекла покрылись вековой пылью. Крест, украшавший в прежние времена пирамидальную крышу, прогнил и обрушился.

И все же, почему Сара не испугалась его?

Через часовню он прошел в длинную анфиладу келий и следовал мимо них, пока не оказался в зале с высокими сводами, где монахи когда-то принимали важных гостей. Зал был самым просторным, не считая часовни.

Габриель опустился в огромное кресло с высокой спинкой, которое облюбовал здесь для себя. Он ощущал отвращение к самому себе или, точнее, к тому, кем он был. Разве это справедливо, что он жив ценой жизни других людей? Как посмел он навязать свое общество такому нежному и чистому ребенку, как Сара-Джейн? Она ужаснулась бы, узнав, кто он на самом деле, что за гость является к ней по ночам.

Он уставился на свои окровавленные руки, чувствуя, что не сможет вновь встретиться с ней.

Сара ждала его на следующую ночь и все последующие ночи, а когда миновала неделя, она отказалась покидать свою комнату, отказалась есть и даже пить что-либо, за исключением нескольких капель воды, отныне и впредь.

Она лежала под покрывалом, натянутым до подбородка, и глядела на двери веранды, зная, что он не придет.

Сестры Мария-Жозефа и Мария-Луиза хлопотали над ней, умоляя съесть что-нибудь и тихо плача, когда она отказывалась им отвечать.

Опустившись на колени возле ее постели, они молились за ее душу

— Что с тобой, Сара-Джейн? — спрашивали они вновь и вновь. — Ты больна? Что у тебя болит? Пожалуйста, дитя, скажи нам, что не так?

Но она не могла рассказать им о Габриеле и поэтому лишь качала головой, а по ее щекам струились слезы.

Пришел доктор, но только в недоумении развел руками. Сара подслушала, как он говорил сестрам, что физически она здорова, у нее лишь пропало желание жить.

Так и было. Вздохнув, Сара закрыла глаза. Скоро она перестанет быть обузой для всех.

Он стоял на балконе, глядя на дождь и удивляясь тому, что он напоминает ему слезы Сары. В порывах ветра ему слышались ее рыдания.

На одном дыхании он сбежал вниз по ступенькам, миновал заржавевшие чугунные ворота и понесся с дьявольской скоростью через ночь. Ее имя, словно молитва, не сходило с его проклятых уст.

Он перепрыгнул стену приюта, черной тенью пересек участок до веранды, проник внутрь. Она лежала под тяжелым одеялом без движения, как мертвая.

Полная тишина в комнате отзывалась в его сердце ударами грома. Он приблизился к ее постели.

— Сара!

Откинув одеяло, он приподнял девушку. Кожа ее была сухой и холодной, губы посинели.

— Сара!

Она умирала. Сознание этого пронзило его сердце. Она умирала, и в этом была его вина.

Не думая о последствиях, он вскрыл свою вену и прижал к ее губам.

— Пей, Сара! — приказал он.

Ему казалось, что прошла целая вечность, но она не двигалась. В неистовом страхе за нее он разжал ей губы. Прижимая кровоточащее запястье ко рту, другой рукой провел ей по горлу, заставляя сделать глоток.

«Но не слишком много», — подумал он. Габриель не желал посвящать Сару. Он только хотел, чтобы чуть порозовели ее щеки.

Он отнял запястье от ее рта, и ранка тут же затянулась. Сара открыла глаза.

— Габриель…

Он баюкал ее, испытывая невероятное облегчение.

— Я здесь.

— Ты не приходил. Я ждала и ждала… а ты не приходил.

— Теперь я никогда не покину тебя, дорогая.

Чашка с бульоном и стакан воды стояли на подносе на столике возле кровати. Бульон был холодным, но он согрел его взглядом.

— Сара, я хочу, чтобы ты попробовала это.

— Я не голодна.

— Пожалуйста, дорогая, ради меня.

— Хорошо…

Сара покорно проглотила несколько ложек бульона.

— Хватит, — прошептала она.

Он вернул чашку на поднос и снова обнял ее.

— А теперь — спать.

— Ты будешь со мной, когда я проснусь?

— Нет, но я вернусь завтра ночью.

— Поклянись честью, что придешь.

— У меня нет чести, дорогая, но я клянусь, что приду к тебе завтра ночью.

Она нежно улыбнулась ему, потом вздохнула… веки ее опустились сами собой.

Габриель долго держал ее, прижав к груди, пальцами пробегая по волосам, иногда лаская нежную выпуклость щеки. Он держал ее, пока не почувствовал далекий жар восходящего солнца, начавшего свой путь к горизонту.

Только тогда он отпустил ее.

Только тогда он вспомнил: чтобы не оставлять ее одну, он должен позаботиться о себе.

Сара пробудилась, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Каким-то непонятным образом ноги ее окрепли. Ей казалось, что она ощущает в них ток крови. Сидя на постели, она стала сгибать и разгибать пальцы ног. Раньше ей это никогда не удавалось.

Сестры объявили ее выздоровление ни много ни мало как чудом.

К ней вернулся аппетит. Полчаса спустя, за завтраком, она съела все, что поставила перед ней сестра Мария-Кармен, и попросила еще, успев заметить удивленные взгляды, которыми обменялись сестры Мария-Кармен и Мария-Луиза.

Сидя потом во дворике, Сара наблюдала за играми младших и впервые не завидовала их умению бегать и прыгать.

Подставив лицо солнцу, она обратилась к Богу, благодаря его за красоту дня, за свое возвращение к жизни, за Габриеля…

Счастье переполняло ее, и она, оставаясь по-прежнему беспомощной, тихо смеялась, радуясь всему, что ее окружало. Габриель обещал прийти к ней сегодня ночью. И более того, он обещал, что будет приходить всегда, что никогда не оставит ее.

Сара читала малышам волшебные сказки. «Возможно, не так уж плохо, если моя жизнь пройдет здесь», — думала она, переворачивая страницы. Она может стать монахиней или учительницей, да, она может учить детей.

Сделав паузу, Сара глянула поверх книжки на лица детей, сидевших на траве возле ее ног. Какие нежные личики, невинные и доверчивые, дети, мечтающие любить и быть любимыми.

Шестилетняя Элизабет улыбнулась ей, в глазах девочки светилось ожидание, ей не терпелось узнать конец истории.

«Я могла бы быть счастлива здесь, — думала Сара. — Даже если не будет своих детей, вокруг столько малышей, и каждый нуждается в любви». А кто может понять их лучше, любить их сильней, как не она, Сара!

Она начала читать другую сказку, но тут сестра Мария-Жозефа позвала детей. Наступило время дневного сна.

Оставшись одна, Сара залюбовалась полевыми цветами, ковром покрывавшими землю у стен. Лучи солнца проникали в ее сердце, согревая его; она знала, что непременно встретится сегодня с Габриелем. Жизнь казалась ей прекрасной, полной приятных обещаний.

Мысли о Габриеле не давали ей покоя, а с ним все казалось возможным.

— Приди ко мне, любимый, — прошептала она. — Приди ко мне!

<p>ГЛАВА V</p>

На грани пробуждения он услышал ее голос.

Габриель сел, гадая, было это во сне или наяву, и тогда вновь услышал:

«Приди ко мне, любимый. Приди ко мне!» — это прозвучало ясно, как если бы она стояла рядом.

Любимый…

Он закрыл глаза, купаясь в звуках этого слова. Любимый. Если бы это было так.

Габриель поспешно оделся, желая вновь поскорее увидеть, как она улыбается, услышать, как она произносит его имя, будто ласкает его.

Он помчался через ночь со сверхъестественной скоростью туда, где она ждала его.

Сара в рубашке с длинными рукавами сидела в постели — ангел с гибкой нежной шейкой и золотыми волосами, волнами рассыпанными по плечам.

Сердце его забилось быстрей, когда он встретил ее взгляд и увидел, как блестят ее глаза от радости встречи с ним.

Ах, Сара, подумал Габриель, если бы ты только знала, кто перед тобой, ты бы так не радовалась!

Улыбка ее сияла ярче, чем полуденное солнце.

— Итак, — спокойно сказал он, — расскажи мне, что ты делала днем.

Польщенная проявленным интересом, она стала рассказывать, как читала детям сказки, как представляла себя монахиней, помогающей учить детей.

Монахиня! Это слово как громом поразило его. Монахиня! Какой это было потерей. Ее хрупкая изящная красота в мрачном монашеском одеянии, скрыты роскошные золотистые пряди волос, и сама она будто похоронена в этих стенах. Да, конечно, одинокие детишки станут любить ее, но у нее никогда не будет мужа и собственных детей.

Монахиня. Габриель был сокрушен этим словом, подавлен ее идеей. Но тут в нем заговорила ревность, сжавшая сердце. Пусть лучше будет монахиней в этом приюте, чем женой какого-нибудь другого мужчины, смертного.

Прав он или нет, но Габриель знал, что уничтожит любого, кто попробует сблизиться с ней.

— Габриель? — Сара смотрела на него, покачивая головкой, ее глаза были полны участия. — С тобой все в порядке?

— Разумеется.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да. — Он присел на табурет перед ее постелью, — Думаю, ты будешь превосходной монахиней, дорогая, раз так желаешь этого.

— Я хочу совсем не этого. — Сара опустила глаза. — На самом деле я хочу того же, к что и любая девочка, — виновато проговорила она. — Мужа. Собственный дом. Детей.

Он слабо усмехнулся, не выражая ни согласия, ни одобрения, и она настойчиво взглянула на него, сверкая глазами от возбуждения.

— Я очень хочу всего этого, — сказала она. — Но больше всего на свете я хочу танцевать! О, Габриель, если бы я только могла танцевать!

— Боюсь, я не смогу превратить тебя в балерину, — ответил он с сожалением. — Но ты можешь танцевать со мной, если пожелаешь.

— С тобой? Но как?

— Вот так.

Безо всяких усилий Габриель поднял девушку с постели и поставил перед собой, держа так, что ее ножки были всего в нескольких дюймах от пола. А затем, к ее крайнему удивлению, он запел. Его голос был очень нежным и чистым, и под его звуки он начал вальсировать с ней по комнате.

Вначале она лишь смотрела на него, словно загипнотизированная, но постепенно ею овладела радость движения, переливаясь в теле и вырываясь наружу счастливым смехом. К ее восторгу, Габриель танцевал как маэстро бальных танцев, с такой же непринужденной грацией. Он так легко держал и кружил ее! Сара чувствовала необыкновенную свободу, волосы золотым огнем взмывали за ее плечами, и ей казалось, что она летит, едва касаясь пола кончиками пальцев, забывая о том, что это его ноги скользят по паркету.

Он держал ее так спокойно, будто она вовсе не имела веса. Его пальцы сильно и нежно сжимали ее талию. Она чувствовала тепло мужских рук, таких надежных и уверенных.

Но смех замер у нее в горле, когда она заглянула в его глаза-свинцовые бездны, полные печали.

До нее с трудом дошло, что он перестал танцевать и петь, настолько глубоко она утонула в его глазах. Габриэль продолжал держать ее за талию, но теперь его прикосновение обжигало ее, она ощущала каждый дюйм обхвативших ее сильных мужских рук. Печаль из его глаз ушла, уступив место новой вспышке эмоций, определить которые она пока не могла. Его жар проникал в нее, заставляя вспомнить об осторожности, которую она забыла рядом с ним. Он был высок и силен. Его плечи и грудная клетка поражали своей мощью… Сара вдруг поняла, что к ней прикасается мужчина и что ей приятны эти прикосновения.

Теперь она еще острее чувствовала, как на них отвечает ее тело. Она хотела, чтобы он прижался к ней еще теснее, хотела, чтобы он поцеловал ее, как принц целует принцессу в волшебной сказке.

— Габриель… — Она склонилась к нему, видя только его лицо, его бездонные глаза.

— Нет, — приглушенно вскрикнул он, неся ее назад к постели и опуская на подушки так поспешно, как будто ее кожа обжигала ему руки.

— Что случилось? — смущенно спросила она. — Что-нибудь не так?

— Что случилось? — засмеялся он резким отрывистым смехом, способным только испугать. — Ах, Сара, глупое дитя. Если бы ты только знала…

— Знала что?

Он сжал опущенные руки в кулаки, стремясь изо всех сил подавить чудовище, просыпающееся в нем. За все прожитые века не удовлетворял он еще своего нечастивого желания с девушкой, столь юной и чистой, как Сара. Никогда, став вампиром, не утолял он свою жажду кровью невинного.

— Габриель?

Ах, как сладок и доверчив звук ее голоса, как нежно она произносит его имя в пылу неизведанных желаний, повинуясь голосу первой страсти. Он мог слышать каждое взволнованное биение ее сердца, слышать шум крови, пульсирующей в ее венах, крови, сгустившейся от страсти. Это больше, чем он мог вынести.

Прикрыв глаза, он задержал дыхание. Это была Сара, его Сара. Он не мог причинить ей зло, не мог взять ее кровь, хотя это и было бы для него наивысшим наслаждением.

— Габриель, ты болен?

— Нет, — резко произнес он. — Но я должен идти.

— Так скоро?

— Да. — Открыв глаза, он заставил себя улыбнуться. — Увидимся следующей ночью.

— Следующей ночью, — повторила она, принимая его слова в свое сердце.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал он хриплым голосом и вышел так поспешно, будто его преследовал рой демонов.

Он носился часами, не в силах обрести равновесие, наполненный отвращением к самому себе, больной от одиночества. Наконец вернулся к монастырю. Ему не нужен был свет, когда он спускался по длинной спиральной лестнице в подземные катакомбы, где монахи хоронили своих умерших. Это было очень темное и мрачное место, где царил запах тлена и разложения.

Чтобы наказать себя, Габриель лег в гроб и надвинул сверху крышку с глухим стуком, отдавшимся эхом в подземелье. Теперь он был во мраке, который так ненавидел. Он редко наказывал себя столь жестоко.

— Чудовище… — пробормотал он, и эхо его голоса билось в дубовом ящике. — Демон. Вурдалак. Изверг рода человеческого. Ты не посмеешь тронуть ее, ты, дьявольский выродок! — приказывал он себе глухим голосом, как в бредовом, затяжном сне, уводящем в мир призраков.

— Ты… не посмеешь.

Габриель пробудился лишь на следующий вечер, открывая глаза в вечный сумрак, с трудом вспоминая, кто он такой.

Пробормотав проклятие, он сдвинул крышку и выбрался из гроба. Он привык спать в кресле большого зала и теперь с недоумением оглядывал отполированную древесину. Так вот, кто он на самом деле, монстр, а не человек. Монстр, приговоренный к мраку, сроднившийся со смертью.

Габриель тяжело поднялся по лестнице. Погруженный в глубокие раздумья, он сменил одежду, причесался, вычистил плащ.

Продолжая казнить себя за то, что посмел польститься на невинное создание, которое не было предназначено для него, он вышел в ночь, как кровожадный зверь на охоту за новой жертвой.

«Вот кто ты есть — кровожадный зверь! — говорил он себе, и слова эти вновь и вновь прокручивались в его голове. — Ты не должен позволить ей увидеть в тебе мужчину, способного любить и быть любимым. Ты только зверь, внушающий ужас человеку».

Но спустя некоторое время он уже направлялся к приюту, продолжая на ходу бесполезно убеждать себя держаться от нее подальше. Его Сара, ангел света, не должна быть заражена тлетворным дыханием ада. Нет, он не допустит, чтобы ее душа стала такой же черной, как у него.

Продолжая убеждать себя оставить ее в покое, Габриель перемахнул через каменную стену и двинулся к веранде.

Сара ждала его. Он думал застать ее в постели, но она сидела в кресле, глядя на двери. Ее нежный и доверчивый взгляд словно бальзамом омыл его черное сердце.

— Новое платье, — отметил Габриель, переступая порог.

Она счастливо кивнула.

— Я сама сшила его.

— Оно чудесно, — прошептал он. Это и в самом деле было так. Темно-голубой тон подчеркивал цвет ее глаз, пышные рукава напоминали ему крылья ангела, — Ты очень красива.

Его слова заставили ее покраснеть.

— Благодарю.

— Очень, очень красива. — Он протянул руку. — Не желаешь ли пройтись со мной?

— Пройтись? — Она казалась озадаченной. — Но куда?

— Куда тебе захочется.

— Мы можем пойти на балет?

— Только пожелай.

Сара улыбнулась, сияя от счастья. Сколько она себя помнила, ей всегда хотелось побывать на балете, увидеть «Лебединое озеро», «Спящую красавицу», «Жизель», «Дон Кихота». Она читала о жизни многих великих балерин, таких как Мария Тальони, Фанни Элслер, Шарлотта Гризи, Франческа Черрито и Мария Салле.

И вот теперь ее мечта должна исполниться! Но она взглянула на свой наряд, и ее радость испарилась, как роса под лучами солнца.

— Я не могу идти. У меня нет подходящего платья.

— И все же ты пойдешь, — загадочно ответил он и, прежде чем она успела ответить, вышел из комнаты.

— Габриель! — Плечи ее поникли, она уставилась в темноту, боясь, что он уже не вернется этой ночью.

Но часом позже Габриель вновь вошел в ее комнату.

— Это для тебя, — сказал он и жестом фокусника вынул из-под плаща серебристо-голубое атласное платье.

Она смотрела на платье, на Габриеля, снова на платье, не веря своим глазам.

— Для меня?

— Оно тебе не нравится?

Не нравится такое платье?! Это была самая прекрасная вещь, которую она когда-либо видела. Она смотрела на него, слишком потрясенная, чтобы говорить.

— Ты позволишь… Могу ли я… — он тихонько выругался. — Позволишь ли ты мне помочь тебе переодеться?

Она кивнула, чувствуя, как пылают щеки. Он очень ловко помог ей избавиться от одного наряда и облачиться в другой, затягивая на ней корсет с таким бесстрастным видом, что она почти перестала смущаться. И все же атлас показался ей холодным по сравнению с прикосновениями его горячих рук.

Кроме платья у него еще оказались туфельки и перчатки, которые он опять-таки вынул из-под плаща, заставив ее снова замереть от удивления. Ей казалось, что он сотворил их прямо из воздуха.

Теперь Сара чувствовала себя принцессой из волшебной сказки.

— Как я выгляжу?

— Взгляни сама, — сказал он, сняв со стены зеркало и держа его перед ней.

«Я похожа на принцессу», подумала она. Платье было простым и элегантным, с плотно облегающим лифом и пышной юбкой. Декольте украшали тончайшие белоснежные кружева.

— Это самая изящная одежда, которую я когда-либо видела! — воскликнула Сара, не в силах оторваться от собственного отражения. На ней платье казалось еще прекраснее и изумительно шло ей. — Но где ты взял его?

— Разве это важно? — спросил он, относя зеркало на место и стараясь держаться в стороне, чтобы она вдруг не заметила, что он в нем не отражается.

Сара покачала головой.

— Нет.

Очень легко он поднял ее на руки и вынес на веранду.

— Но ты ведь не можешь нести меня так всю дорогу до театра! — отметила она, когда он пересекал двор.

— Это и не понадобится. — Он показал на легкий двухместный экипаж, стоявший у чугунных ворот. — Мы поедем.

Это было похоже на волшебную сказку — ехать в экипаже по вечерним улицам, чувствовать свежий ветерок в волосах, его плечо, его бедро, прикоснувшиеся к ней, когда он скользнул рядом на кожаное сиденье.

Когда они прибыли в театр, представление уже началось. Габриель так ловко вынул ее из экипажа, как будто проделывал это каждый день. Кивнув билетеру, он понес ее по лестнице в отдельную ложу.

Вскоре она уже сидела в красном бархатном кресле, и он был рядом.

Ей не верилось, что это она находится в таком красивом месте. Ее взгляд не пропустил ни одной детали — от дивных фресок на потолке до тяжелых драпировок по краям сцены. Наклонившись вперед, она рассматривала людей в партере — леди в шелках и атласах и джентльменов в смокингах. И она принадлежала к этой блестящей публике! Задрав подбородок, Сара чувствовала себя принцессой, наслаждаясь своим состоянием в этот волшебный вечер.

А затем взгляд ее очень медленно обратился на сцену. Вздох благоговейного восхищения слетел с ее уст в тот первый момент, когда она увидела балерину, порхавшую, словно перышко на ветру, такую яркую, воздушную, грациозную. Каждое ее движение было завершено, отточено, безукоризненно исполнено.

Зачарованная двойным воздействием музыки и танца, Сара забыла обо всем на свете, кроме женщины, казалось, летевшей по сцене, быстро-быстро перебирая стройными ножками в белых балетных тапочках.

Давали «Жизель» в парижской постановке 1841 года Шарлотты Гризи. Эта история была у Сары любимой. Затаив дыхание, она погрузилась в переживания бедняжки Жизель, влюбленной в прекрасного Альберта, знатного дворянина, переодевшегося в простого охотника. Сара тихо застонала, когда Илларион, тоже влюбленный в Жизель, поведала ей правду об Альберте. Узнав, что ее возлюбленный помолвлен с другой, Жизель скончалась от разрыва сердца.

— Как это печально, — прошептала Сара, когда упал занавес в конце первого акта. — Так печально и так прекрасно.

— Да, — откликнулся Габриель, пожирая глазами лицо Сары. — Слишком прекрасно. — Голос его был хриплым от волнения.

Она восхитительна, думал он. Ее щеки порозовели от возбуждения, глаза сияли, губы приоткрылись. Он слышал ток крови в ее венах и биение сердца и чувствовал, как их сердца бьются в унисон.

Спрятав руки в карманы брюк, он сжал их в кулаки, пытаясь отвлечься от жилки, бьющейся в ямочке у ее горла. Если бы он только мог забыть о том, как сладка ее кровь!

Последним усилием воли ему удалось прогнать от себя эти проклятые мысли, сосредоточившись на музыке, и спокойно любоваться выражением радости на лице Сары.

В начале второго акта занавес медленно пополз вверх, и Сара наклонилась вперед. Она не могла оторваться от Жизели, превратившейся в вилиссу, заманивающую мужчин по ночам на кладбище танцевать с ней, пока они не падали замертво от изнеможения. Глаза Сары наполнились слезами, когда Илларион был замучен одной из виллис и Миртой, их царицей. Мирта приказала Жизели сделать то же самое с Альбертом, но тот спасся, сначала попросив защиты у креста на могиле Жизели, а затем выдержав с ней танец до зари, когда ей настала пора вернуться в могилу.

Когда спектакль закончился, Сара откинулась в кресле с легким вздохом.

— Благодарю тебя, Габриель, — произнесла она голосом, дрожащим от благоговения.

— Ты так добра, дорогая.

— Разве она не великолепна? Не думаю, что Гризи станцевала бы лучше. Ты думаешь, Альберт действительно любил Жизель? И как только этому дворянину удалось заморочить весь поселок? Неужели все так и принимали его за охотника?

Габриель пожал плечами.

— Люди верят в то, во что им хочется верить, — сказал он, с удовольствием слушая эмоциональные замечания Сары о костюмах, музыке и прима-балерине.

Когда театр опустел, он взял ее на руки и понес вниз по лестнице к ждавшему их на улице экипажу. Достав из-под сиденья теплую накидку, он укрыл ей колени и, взяв поводья, прикрикнул на лошадей.

Ночь была ясная и холодная, с полной луной. Они ехали сквозь мрак, освещаемый ее серебристым светом. Сара вдруг вновь поняла, что рядом с ней мужчина. В театре она забыла об этом, погруженная в магию музыки и танца, но теперь, в глубокой тишине летней ночи, наедине с Габриелем, то, что было в театре, стало казаться ей таким далеким.

Краем глаза она изучала его профиль, лунный ореол над черными волосами. Он был так загадочно красив и так непонятно одинок. Страшно одинок.

Эта мысль ударила ее как взрывной волной: в поисках выхода из своего одиночества, он как ни к кому другому тянется к ней.

Слишком скоро они добрались до приюта, и Габриель на руках вынес ее из экипажа.

Очень осторожно он опустил ее в кресло, и тут магия вдруг разрушилась, она снова стала прежней невинной Сарой.

— Платье, — сказала она, мигая глазами, полными слез. — Я не могу держать его здесь.

Он понимающе кивнул. Она не смогла бы объяснить сестрам, как попала к ней такая дорогая вещь.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Габриель уложил Сару на постель и, быстро освободив от элегантного вечернего наряда, накинул на нее ночную сорочку. Встав на колени, он так ловко снял с ее ног атласные туфельки, словно занимался этим каждый вечер, исполняя обязанности ее горничной.

— Этот вечер был таким чудесным, — прошептала Сара. — Благодарю тебя.

— Тогда до завтрашнего вечера, — ответил он, снимая с нее перчатки и целуя ей руку. — Счастливых снов, дорогая.

Глаза ее снова блеснули слезами, и он вышел.

<p>ГЛАВА VI</p>

Покинув приют, Габриель бродил по улицам. Мысли его были полны Сарой, ее хрупкой красотой, невинностью и безотчетной доверчивостью. Она приняла его в свое сердце без всяких вопросов, и он был захвачен ее открытостью и от этого очарован вдвойне. Он не собирался обманывать ее, почти не скрывал от нее свою мрачную тайну, но и не хотел думать, что станет с ней, когда прекратятся его ночные визиты, а ведь он должен был положить им конец.

Он полюбил ее с первого момента, едва увидел, и всегда держался на расстоянии, восхищаясь ею, как луна солнцем, купаясь в его жарких лучах на расстоянии, чтобы не обжечься.

И вот, потеряв рассудок, он приблизился к ней вплотную, осушал ее слезы, держал ее руки в своих и теперь расплачивается… Он загорелся подобно пламени, занялся желанием. Но это ле просто похоть, он не хочет ее тела, ему нужен волшебный сок, текущий в ее венах, эссенция ее жизни. Сознание этого делало его больным, и он ненавидел себя за это, бешено искал спасения и с отчаянием понимал, что легче ему может стать лишь рядом с ней, снова заглядывая в ее глаза, держа за руки, сливаясь с ее существом… Это было бы близко к тому, как если бы он пил ее волшебную сладость.

На какой-то момент он прикрыл глаза, вызывая из памяти ее образ, вновь переживая свои прикосновения к ней… и тут же очнулся от страха за нее, произнося ненадежные клятвы, полный горячего томления и боли.

Сжав кулаки, Габриель свернул в темный переулок, меняя гнев на отвращение, возвращаясь к гневу и распаляясь до ярости. Ему нужно было убить кого-нибудь, забить до смерти, чтобы не нести свое страдание одному.

«Не повезет тому смертному, что встретится сейчас на моем пути», думал он, отдаваясь бушевавшему в нем голоду.

Сара пробудилась в поту, с именем Габриеля на устах. Вся дрожа, натянула одеяло до подбородка.

Это был только сон. Лишь сон.

Она говорила сама с собой, успокаиваясь от звука собственного голоса. В дальней комнате раздался бой часов. Четыре утра.

Постепенно ее дыхание успокоилось. «Только сон», — снова повторила она. Но сон этот был таким реальным. Она чувствовала холодное дыхание ночи, насыщенное отвратительным запахом страха, исходившим от тела безликого мужчины, укрытого во тьме. Она ощущала невероятный, дикий гнев, колыхавший складки его черного плаща. И теперь, когда она проснулась, с ней остались тревога и боль, страшное одиночество, отделявшее его от остального человечества.

Это чувство было столь же сильным, как и во сне, но теперь в нем не было никакого смысла. Это нелепица.

Недоверчиво покачивая головой, она зарылась глубже в постель и закрыла глаза.

Это был лишь сон, и ничего больше.

Погруженный в бездну отчаяния, Габриель прокрался в аббатство. Что заставило его настолько утратить контроль над собой? Уже столько веков он не обескровливал жертвы до смерти, брал лишь немного, чтобы успокоить свою нечистую жажду.

Низкий стон вырвался из его горла. Саре повезло, она спаслась. Он хотел ее и не тронул. Неудовлетворенное желание и чувство поражения распалили его жажду.

Это не должно повториться. Понадобились века, чтобы он приучился сдерживать себя, впадая в иллюзию, что он больше человек, чем чудовище.

Если бы он мог, то молил бы небеса о прощении, но он утратил право на божественное вмешательство слишком много веков назад.

— Куда мы пойдем сегодня ночью?

Габриель молча смотрел на нее. Сара вновь ждала его, облачившись в свое новое платье, в ее глазах светилось ожидание, предвкушение удовольствия. Ее доброта утешала его, смиряла в нем зверя, а красота и невинность возбуждали его нечистую жажду.

Он уставился на жилку, пульсирующую у нее на горле.

— Куда пойдем? Сара кивнула.

Сделав над собой усилие, он перевел взгляд на ее лицо.

— А куда бы ты хотела пойти?

— У тебя нет лошади?

— Лошади?

— Я всегда мечтала покататься верхом. Габриель склонился в глубоком поклоне.

— Все, что пожелаете, миледи, — произнес он. — Вам не придется ждать слишком долго.

«Я будто нашла волшебную палочку», думала Сара, ожидая его возвращения. Стоило ей сказать о своем желании, как он исполнял его.

Спустя двадцать минут она сидела перед ним на горячем черном скакуне, нетерпеливо перебиравшем копытами. Это было превосходное животное, огромное, стройное, мускулистое, с развевающейся гривой.

Сара наклонилась, чтобы потрепать шею жеребца. На ощупь она была точь-в-точь как черный бархат.

— Как его зовут?

— Некромант, — отозвался Габриель, и в голосе его прозвучало тщеславие.

— Некромант? И что это значит?

— Это тот, кто может общаться с духами умерших.

Сара глянула на него через плечо.

— Странное имя для лошади.

— Странное? Возможно, — загадочно ответил Габриель. — Но весьма подходящее.

— Подходящее? Но каким образом?

— Ты хочешь скакать или потратить всю ночь на глупые вопросы?

На какой-то момент она задумалась, а затем взглянула на него улыбаясь.

— Скакать!

Габриель дернул поводья, и они помчались в черную ночь, удаляясь все дальше.

— Быстрей! — требовала Сара.

— Ты не боишься?

— С тобой — нет.

— Тебе стоило бы бояться, Сара-Джейн, — пробормотал он, тяжело дыша, — и особенно меня.

Она сжала бока жеребца коленями, и тот рванул вперед, едва касаясь земли мощными копытами.

Сара вскрикивала от удовольствия, когда они летели через ночной мрак. В теле коня чувствовалась сила, и такими же сильными были руки мужчины, надежно державшие ее за талию. Ветер трепал ее волосы и обжигал щеки, но она только смеялась, закидывая голову назад.

— Быстрей! — кричала она, охваченная чувством свободы.

Деревья, изгороди, спящие фермерские дома мелькали мимо неясными пятнами. Они с ходу взяли изгородь в четыре фута, и она испытала чувство полета. Звуки и запахи — все смешалось: стрекот сверчков, лай собак, запах влажной земли и конского пота. Но еще сильнее волновало Сару дыхание Габриеля на ее щеке и то, с какой силой его руки сжимали ее талию.

Габриель позволил коню скакать во весь опор, пока его бока не стали тяжело вздыматься, пока их не покрыли клочья пены. Боясь загнать жеребца, он осторожно, но твердо натянул поводья, и тот замедлил бег, а затем встал.

— Это было великолепно! — вскричала Сара.

Она обернулась к нему, и в слабом свете луны он увидел, что щеки ее горят, губы полуоткрыты, а в глазах словно пляшут солнечные лучи.

Как же она прекрасна, его Сара! Как она полна жизни! Что за жестокая судьба приковала ее к инвалидному креслу? Такая красивая девушка, такая живая, на пороге своего расцвета. Она должна быть одета в шелк и атлас, а вокруг нее виться целая свита учтивых кавалеров.

Спешившись, Габриель снял девушку с крупа коня и понес через влажную высокую траву к большому валуну. Он опустился на него, посадив Сару себе на колени.

— Я так благодарна тебе, Габриель, — прошептала она.

— Мне было вдвойне приятно, миледи.

— По-моему, это уже чересчур, — объявила она с дерзкой усмешкой. — Полагаю, леди не несутся куда глаза глядят в темноте на огромных черных дьявольских скакунах.

— Нет, — отозвался он, его серые глаза улыбались. — Они так не поступают.

— Ты знал многих леди?

— Нескольких. — Он провел по ее щеке указательным пальцем, она едва ощутила это прикосновение, таким оно было легким.

— И все они были прекрасны и изысканны? Габриель кивнул.

— Но ни одна из них не была так прекрасна, как ты.

Она упивалась его словами, читая в его глазах молчаливое подтверждение.

— Кто ты, Габриель? — спросила она мечтательным мягким голосом. — Человек или волшебник?

— Ни то, ни другое.

— Но ты мой ангел-хранитель?

— Всегда, дорогая.

Вздохнув, она прислонила голову к его плечу и закрыла глаза. Как прекрасна ночь, когда его руки обнимают ее. Она почти не чувствовала себя калекой, забыла о своем увечье. Почти.

Сара потеряла счет времени в кольце его рук, слушая стрекот сверчков, шелест и вздохи ветра в кронах деревьев, биение его сердца под своей щекой.

Дыхание замерло у нее в горле, когда она почувствовала его пальцы на своих волосах, а затем — прикосновение к ним его губ.

Но он вдруг резко поднялся. Не успев даже понять, что случилось, она уже оказалась на спине лошади, а Габриель подтягивался за ней с гибкой грацией кошки.

Она почувствовала в нем перемену, какое-то неясное ей напряжение. Минутой позже его руки вновь сомкнулись на ее талии и они помчались сквозь ночь.

Сара снова откинулась на его надежную, как стена, грудь. Она чувствовала тепло рук и его дыхание на своей щеке.

Волны наслаждения поднимались в ней от этих прикосновений, и, положив свои руки на его и прижимая их еще теснее к себе, она молчаливо давала понять, насколько ей приятна его близость.

Ей вдруг послышался его вздох, как если бы он страдал от боли, но она отбросила эту мысль, говоря себе, что это всего лишь ветер, стонущий в кронах деревьев.

Очень скоро они вернулись к приюту.

— Ты придешь завтра? — спрашивала она, пока он укладывал ее в постель, укутывая одеялами, словно ребенка.

— Непременно, — пообещал он. — Спи спокойно, дорогая.

— Думай обо мне, — прошептала она. Кивнув, он удалился. Думать о ней. Если бы он только мог себе это позволить!

— Куда желаешь отправиться на этот раз? — спросил Габриель на следующий вечер.

— Мне все равно, лишь бы быть с тобой.

В следующее мгновение он уже нес ее по тропинке через монастырский парк.

Сара удивлялась, как легко он ее держит, это было так приятно — покоиться в его объятиях. Склонив голову ему на плечо, она замерла от удовольствия. Слабый ветерок шевелил листву на деревьях. Луна, казалось, висела над самой землей. Воздух был насыщен ароматами трав и цветов, раскрывающихся к ночи, но ей кружил голову запах, исходивший от кожи Габриеля — чуть разогретый мускус, воспоминание о старом вине и дорогом одеколоне.

Габриель легко шел с ней на руках по тропинке, оставляя следы на песке. Когда они достигли скамьи возле тихого пруда, он сел, опустив ее рядом с собой.

Это было чудесное, волшебное место. Возле пруда в диком изобилии росли высокие папоротники с кружевными листьями. В отдалении она слышала вопрошающее уханье совы.

— Что ты делал сегодня весь день? — просила Сара, поворачиваясь к нему. Габриель пожал плечами:

— Ничего такого, что было бы интересно тебе. А ты?

— Я читала младшим. Сестра Мария-Жозефа все чаще обращается ко мне за помощью.

— И это делает тебя счастливой?

— Да, я люблю выполнять разные поручения. Дети так нуждаются в любви. Им нужно, чтобы их приласкали. Я никогда раньше не понимала, насколько это важно для них, пока… — Легкий румянец окрасил ее щеки. — Пока ты не прикоснулся ко мне. Руки человека так успокаивают.

Габриель слегка усмехнулся. «Ну да, если человека, то конечно», — устало подумал он.

Сара улыбнулась:

— Кажется, эти дети любят меня. Не знаю почему.

Но он знал почему. В ней было столько любви, чтобы дарить ее другим-неиссякаемый запас нежности.

— Не хочется думать обо всем том времени, что я потратила на бесполезную жалость к самой себе, — продолжала Сара. — Сколько просидела взаперти в своей комнате, горюя, что не могу ходить. Вместо этого я могла бы помогать детям. — Она взглянула на Габриеля. — Они так открыты, так ждут любви.

— Так же, как и ты. — Он не хотел произносить этого вслух, но слова вырвались сами собой. — То есть я хотел сказать, что детям легко любить тебя, ты можешь многое им дать.

Она печально улыбнулась:

— Возможно, они тянутся ко мне из-за того, что их больше некому любить.

— Сара…

— Это так. Возможно, Бог и поместил меня здесь ради счастья маленьких, потерянных ягнят, которые никому больше не нужны.

«Ты нужна мне». Эти слова прогремели в его голове, сердце, душе.

Внезапно Габриель встал и пошел прочь от скамейки. Он не мог сидеть рядом с ней, чувствовать ее тепло и ток крови, бегущей по венам, знать печаль, живущую в ее сердце, и не прикоснуться к ней, не взять ее.

Он уставился в черную глубину пруда, такую же черную, как его душа. Он так долго был один, мечтая о ком-нибудь, с кем мог бы разделить свою жизнь, о том, кто, узнав, кем он является на самом деле, все же продолжал бы любить его.

Низкий стон вырвался у Габриеля, словно века одиночества душили его.

— Габриель? — окликнул его голос Сары, нежный, теплый, ласковый.

Вскрикнув, он развернулся и, бросившись назад, упал к ее ногам, нерешительно взяв ее руки в свои.

— Сара, ты можешь представить, что я один из этих детей. Можешь ли ты поддержать меня, успокоить хотя бы на эту ночь?

— Я не понимаю.

— Не надо вопросов, дорогая. Умоляю, только держи меня, прикасайся ко мне.

Она посмотрела на него, в бездонные глубины его серых глаз, и одиночество, которое она в них заметила, болью пронзило ее сердце. Заливаясь слезами, она потянулась к нему.

Он зарылся лицом в ее колени, стыдясь того, что она нужна ему, и не в силах скрывать этого. И тут он почувствовал, как легко, словно нежный летний ветерок, ее рука коснулась его волос. Ах, это прикосновение человеческой руки, теплой, нежной, пульсирующей жизнью!

Время остановилось, пока он стоял перед ней на коленях, пока ее руки скользили по его затылку, пробегали по щеке. Ничего удивительного в том, что дети любят ее. Ее руки успокаивали, прогоняли мрачные мысли. Мир овладевал его душой, усмиряя в нем зверя, утишая его голод. Он чувствовал, как уходит из него напряжение, уступая место покою, чи это состояние было близко к прощению, которого ему не дано было заслужить.

Прошло немало времени, прежде чем он поднял голову, испытывая легкое замешательство, стесняясь своего порыва, но в ее глазах не было осуждения или презрения, только сострадание и понимание.

— Почему же ты так одинок, мой ангел? — тихо произнесла она.

— Я всегда был одинок, — отозвался он. Даже теперь, когда он был ближе, чем когда-либо за все прошедшие века к обретению мира в душе, он не переставал ощущать чудовищную пропасть, отделявшую его не только от Сары, но и от всего человечества.

Очень нежно она взяла его лицо в свои руки.

— И нет никого, кто бы любил тебя?

— Ни одного человека.

— Я стану любить тебя, Габриель.

— Нет!

Сраженная силой, звучавшей в его голосе, она бессильно уронила руки на колени.

— Неужели мысль о моей любви настолько тебе отвратительна?

— Нет, я никогда не мог бы так подумать. — Он мечтал лишь о том, чтобы оставаться всегда подле нее, боготворя красоту Сары и щедрость ее души. — Я недостоин тебя, дорогая. Я не хочу, чтобы ты потратила свою жизнь на любовь ко мне.

— Но почему, Габриель? Что это значит? Как можешь ты быть недостоин моей любви?

Перед его глазами встали тысячи призраков. Реки крови, океаны смерти. Столетиями он убивал ради кровавой жажды. Он проклят. Страшный он получил удар — вечную жизнь и вечное проклятие.

Надеясь отпугнуть ее, он позволил ей глубже заглянуть в свои глаза, зная: то, что она прочтет там, будет вернее всяких слов.

Он стиснул руки, ожидая встретить в ее глазах отвращение, но этого не случилось.

Она не отрывала глаз от поднятого к ней лица, а затем скользнула рукой по его волосам.

— Мой бедный ангел, — прошептала она. — Скажи мне, что так мучает тебя?

Он качнул головой, не в силах говорить из-за комка, стоявшего в горле.

— Габриель. — Его имя и ничего больше. А затем она склонилась и поцеловала его.

Это было лишь легкое прикосновение губ, но оно показалось ему горячей самого жаркого дня середины лета, ярче солнечного света, оно обожгло его, и на какой-то момент он ощутил в себе прежнего зверя.

Раздавленный своей страшной тайной, он склонил голову, чтобы она не могла видеть его слез.

— Я буду любить тебя, Габриель, — говорила она, гладя его волосы. — Я беспомощная и тоже несчастная.

— Сара…

— Ты вовсе не обязан любить меня в ответ, — поспешно сказала она. — Мне нужно лишь, чтобы ты знал, что больше не одинок.

Габриель протяжно вздохнул, а затем взял руки Сары в свои, крепко сжимая, чувствуя жар ее крови, пульсацию ее сердца. Очень нежно он перецеловал хрупкие пальчики и вдруг, вскочив на ноги, подхватил ее на руки.

— Уже поздно, — сказал он хриплым голосом, выдававшим бурю страсти, бушевавшую в нем. — Мы должны уйти отсюда раньше, чем ты простудишься.

— Ты не сердишься?

— Нет, дорогая.

Как мог он сердиться на нее? Она была его жизнью, и светом, и надеждой; он хотел бы снова припасть к ее ногам и умолять о прощении за свою ничтожную участь и отвратительные злодеяния.

Но он не мог признаться ей, не мог взвалить на нее свою ужасную ношу, сознание того, кем он был. Не смел осквернить ее любовь горькой правдой.

Уже почти на рассвете они подошли к веранде, на которую выходили двери ее комнаты. Уложив Сару в постель, он встал рядом на колени.

— Благодарю тебя, Сара. Легкая улыбка скользнула по ее губам, она взяла его руки в свои.

— За что?

— За твою ласку, за слова любви. Я всегда буду дорожить ими.

— Габриель… — Улыбка исчезла. — Уж не хочешь ли ты сказать мне «прощай»?

Он уставился вниз на их переплетенные руки: ее — такие маленькие, бледные и хрупкие, пульсирующие жизнью, и свои — большие и сильные, безвозвратно запачканные кровью и смертью.

Если бы у него была хоть капля чести, он сказал бы ей «прощай» и ушел, чтобы никогда больше не видеть.

Однако даже в бытность свою обыкновенным смертным он мало следовал долгу чести, если это расходилось с его желаниями. Все, чего он хотел теперь, было заключено в Саре. Габриель нуждался в ней так, как еще ни в ком в своей проклятой жизни. И, возможно, он тоже был нужен ей. Ему так легко было приучить себя к этой мысли, даже если на деле все оказалось бы по-иному.

— Габриель?

— Нет, дорогая, я не намерен прощаться с тобой. Ни теперь, ни когда-нибудь потом.

По ее глазам он сразу увидел, насколько ей стало легче на душе, и это было для него как удар ножом в сердце. «Самодовольный монстр, полутруп, ты не смеешь так поступать с ней», — твердил он себе. И все же не мог отпустить ее…

— Тогда до завтра? — сказала она, расцветая улыбкой сильнее прежнего.

— До завтра, дорогая моя, — прошептал он. — И все следующие ночи твоей жизни я буду принадлежать тебе.

<p>ГЛАВА VII</p>

Странные образы возникали в его сознании-языки пламени, испуганные кричащие дети, истерически завывающие женщины.

Их боль проникала в него, изматывающая, тошнотворная боль.

Габриель продирался сквозь наслоения сна, пока его глаза не открылись в темноту, но он тут же понял, что на улице еще день. Какое-то время он лежал в растерянности. Ничто, кроме неминуемой угрозы, не могло пробудить его среди бела дня, вызвать из тяжкой летаргии.

Сара!

Он знал, что в этот момент жизнь ее находится в опасности, что боль, не отпускавшая его, — это ее боль. Он стиснул руки в кулаки, силясь приподняться. Это было все равно, что выбираться из зыбучих песков, и он упал на спину, учащенно дыша, с колотящимся от страха сердцем.

— Сара!

В его сознании снова и снова, как раскаты грома, гремело ее имя.

— Сара!

С ней случилась беда, возможно, она умирает, но до заката он не в силах ей помочь. Никогда прежде Габриель не ощущал так остро свою беспомощность, никогда так не проклинал себя. Он глубоко страдал, он умолял небеса сжалиться над ней, уберечь ее.

— Молю, молю, молю… — без конца твердил он, проваливаясь в зловещую черноту.

Пробудившись к вечеру, он все еще ощущал ее боль, ее страдание, но знал, что она пока держится за жизнь.

«Я иду, Сара!» Габриель посылал мысли на расстояние, от своего сердца к ее. «Держись, дорогая, я иду».

— Он идет… — продираясь сквозь теснину боли, Сара вновь и вновь повторяла эти слова.

— Ляг спокойно, дитя, — говорила сестра Мария-Жозефа. — Ты должна лежать спокойно.

— Но он…идет…Я… я должна быть готова. Сестра Мария-Жозефа переглянулась с сестрой Марией-Инес.

— Кто идет? О ком это она?

Сестра Мария-Инее покачала головой.

— Возможно, о своем отце. Ты побудешь с ней, пока я пойду гляну на остальных детей? Боюсь, Элизабет не переживет эту ночь.

Сестра Мария-Жозефа кивнула.

— Бедное дитя, — пробормотала она и, склонив голову над четками, начала шептать молитвы.

Габриель двигался по узкому проходу, его ноздри ловили запах спирта и антисептиков, карболки и эфира. И крови. Здесь стоял такой густой запах крови.

Волна голода поднялась в нем, ударила в него, захлестнула. Кровь. Тепло и сладость.

Он свернул в следующий проход, и жажда крови ушла, уступив место боли. Это была боль Сары. Она была без сознания, но ее молчаливые вскрики доносились до него, разрывая ему сердце и душу.

Габриель молчаливо стоял у дверного проема. Сара лежала на узкой кровати, накрытая тонкой белой простыней. Пожилая женщина сидела рядом с постелью в простом деревянном кресле с высокой спинкой, сжимая в искривленных пальцах потертые четки.

Женщина взглянула на него, едва он ступил в комнату, ее голубые глаза в красных прожилках внезапно расширились от ужаса.

— Что тебе здесь надо?

Габриель не отвечал. Чувство вины поднималось в нем перед лицом этой старой женщины, чистой душой и сердцем.

— Отродье дьявола, — прошептала она. — Зачем ты здесь?

Ее слова побудили его к поспешному ответу:

— Я здесь не затем, чтобы повредить ей, уверяю вас.

Прижав четки к груди, сестра Мария-Жозефа сжала распятие из слоновой кости.

— Убирайся! Вон! Габриель качнул головой.

— Я должен осмотреть ее, хотя бы одну минуту.

Несмотря на почтенный возраст и тщедушную комплекцию, сестра Мария-Жозефа храбро встала между ним и Сарой.

— Ты не получишь ее! — Она подняла четки с распятием, потрясая ими перед ним. — Убирайся, я говорю!

Габриель сделал шаг назад, а затем, призвав свои сверхъестественные способности, заглянул женщине глубоко в глаза, проникая через них в ее сознание.

— Сядьте, сестра, — спокойно сказал он.

Очень медленно, двигаясь неестественно заторможенно, она вернулась к креслу и уселась в него.

Габриель воздел руки над ее лбом.

— А теперь спи, — произнес он спокойным, усыпляющим голосом.

Он уловил лишь ничтожную долю сопротивления-старушка была бессильна перед черной властью пережившего не одно столетие. Ее веки опустились, голова качнулась вперед, и она погрузилась в забытье.

Габриель тихо подошел к постели и взглянул на Сару. Волны страха и жалости поднялись в нем, когда он увидел ее руки, покрытые волдырями. Он откинул простыню, и слезы потекли из его глаз при виде страшных ожогов на ее груди и ногах. Удивительным образом лицо ее не пострадало.

Она простонала. Это был слабый звук агонии, пронзивший его до глубины души. Он прижал пальцы к пульсу на ее горле, едва различая его. Сердце еле билось, и жизненные силы были на исходе. Она умирала.

— Нет! — закричал он, подхватывая ее на руки и унося прочь из комнаты, из приюта, мимо остолбеневших сестер, загипнотизированных его чародейской властью.

С нечеловеческой скоростью он помчался к своему аббатству. Сара безвольно лежала у него на руках, учащенно дыша. Казалось, она ничего не весит, так легко он нес ее.

— Боже, не дай ей умереть, умоляю, не дай ей умереть, — без конца молил Габриель от всего сердца, хотя и не верил, что Бог услышит его.

Добравшись до аббатства, он положил ее на пол в большом зале, где обитал сам. Одной лишь горячей силой взгляда разжег огонь в очаге и, сняв плащ, постелил его рядом. Сердце его изнемогало от страха за нее. Она казалась неестественно неподвижной, тело ее, там, где его не обожгло пламя, было мертвенно-бледным.

Глаза застилали слезы. Всхлипнув, Габриель вскрыл себе вену и, раскрыв губы Сары, приставил к ним кровоточащее запястье, заставляя капли стекать в ее рот. Одна капля, две… Дюжина. Как много можно ей дать?

Почувствовав, что достаточно, он закутал ее отороченным мехом плащом и взял на руки. Вместе с ней Габриель опустился в свое любимое кресло и уставился на языки пламени в очаге.

Он баюкал ее на коленях всю ночь, присматривая за пламенем в очаге, слушая ее слабые стоны и горячее дыхание. Она призывала свою мать, отца, а однажды выкрикнула его имя, умоляя прийти к ней, спасти ее.

— Я уже с тобой, дорогая, — шептал он. — Я спасу тебя.

Габриель уже чувствовал приближение восхода, понимая, что скоро ему придется оставить Сару. Он держал ее так долго, как только мог, пока его тело не отяжелело и не онемело. Тогда он нехотя встал и устроил девушку, закутанную в плащ, рядом с очагом, мучительно страдая при мысли, что у него нет для нее постели и одеял. Нет одежды. Тут он воспрянул духом: раз он думает об одежде для нее, значит, чувствует, что она выкарабкается, а его чутье уже давно не подводило его. Она будет жить, потому что он успел дать ей свою проклятую кровь. Жаль, не еды, чтобы покормить Сару, когда она очнется, только бутыль старого красного вина. Он оставил вино у очага, чтобы сразу попалось ей на глаза Ему пора было удалиться.

Ноги его словно налились свинцом, когда он спускался вниз в подземелье, затворяя за собой дверь. Сара в доме, и он должен спать рядом с мертвыми останками.

Габриель пробудился, когда солнце уже клонилось к закату. В воздухе стоял запах дождя. Он помчался, перешагивая через две ступеньки, спеша к ней сквозь узкий коридор.

Сара лежала там, где он и оставил ее, в сиянии разметавшихся золотых волос.

Шепча ее имя, он встал рядом с ней на колени, откинул плащ и оглядел с головы до ног, пока у него не вырвался вздох облегчения. Она выздоравливала. Не так быстро, как мог бы он, но признаки улучшения были налицо. На коже еще оставались раны от ожогов, но мелкие волдыри уже полопались и теперь стягивались, подсыхая.

Он осторожно укутал ее плащом, облегченно прикрыл веки — тяжесть спала с его души. С ней все будет в порядке.

— Габриель?

Очнувшись от размышлений, он обнаружил, что Сара уставилась на него широко раскрытыми глазами, вздернув от изумления брови.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Ужасно. Что произошло?

— В приюте был пожар.

— Пожар! Но отчего он случился?

— Я не знаю

— А сестра Мария-Жозефа уцелела? И что с детьми? — В глазах ее сверкнули слезы при мысли о младших, которых она любила утешать и которые утешали ее… Неужели они погибли?

— Не знаю, Сара, но сделаю все, чтобы узнать.

— Спасибо.

Она смотрела куда-то поверх его плеча.

— Где мы?

— Мы там… где я живу.

— Здесь? — Сара удивленно оглядывала огромный пустой, за исключением высокого кресла, зал. Стену с выцветшими контурами, оставшимися после снятия большого распятия. Единственное окно было закрыто плотной черной шторой. Она подумала, что это очень странное место.

— Что это?

— Когда-то это был монастырь.

— И ты живешь здесь? — Она нахмурилась, чувствуя смутные воспоминания о кошмарной ночи. — Кажется, меня забрали в госпиталь… Как же я могла оказаться здесь? — Она смотрела на него, ожидая объяснений.

— Ты голодна? — спросил он, резко меняя тему.

— Нет. Я лишь хочу знать, как оказалась здесь.

— Хочешь пить.

Было очевидно, что он не желает отвечать, а Сара была слишком слаба, чтобы упорствовать.

— Я хочу пить, — сказала она, чувствуя внезапную сухость во рту.

Кивнув, Габриель наполнил вином бокал, и ее рука протянулась навстречу.

Но тут он увидел ужас в ее глазах, когда она глянула на свою руку с покрасневшей, покрытой отвратительными коричневыми струпьями кожей.

— Сара…

— Моя рука. Что случилось с моей рукой? С моими плечами?

Она сбросила плащ, и то, что она была голой, не подействовало на нее так ужасно, как следы ожогов, покрывавших ее руки, ноги и грудь.

Он почувствовал крик, поднимающийся в ее горле, увидел панический ужас в глазах и проклял себя за то, что не подготовил ее.

— Сара, послушай, с тобой все в порядке.

— Все в порядке? Как это может быть? — Она качнула головой. — Я не понимаю. Вот это означает, что я в порядке?

— Я… — Он надолго задержал дыхание. — Я дал тебе кое-что для выздоровления…

— Кое-что?

— Одно новое лекарство. Оно быстро действует. — Он укутал ее плащом. — Отдыхай, дорогая. Сон-лучший лекарь. — Он провел по ее волосам. — И не пугайся, если не найдешь меня утром — я могу уйти, но к вечеру непременно вернусь.

Она кивнула, а затем прикрыла глаза, свернувшись на его руках, как доверчивое дитя.

Он держал ее, пока она не заснула, а затем вышел. Когда она проснется, ей понадобятся одежда, обувь, белье, расческа, щетка и шпильки для волос. И кровать, чтобы спать.

Не обращая внимания на дождь, Габриель отправился в город, где его знали все торговцы. Ему не нужно было много вещей, но то, что он покупал, считалось самым дорогим и лучшим, и в лавках ему всегда были рады. Хотя было уже поздно, для него открывались все двери.

Он накупил хлеба, сыра, всевозможных фруктов и овощей, бутылку дорогого вина. Купил маленький диванчик с резной спинкой и обивкой из дамасского шелка в голубую и зеленую полоску, подходящую к нему скамеечку для ног, маленький столик, инкрустированный слоновой костью, коробку душистых свечей, персидский ковер, узкую кровать с резным изголовьем, постельное белье, подушку, набитую перьями.

В дамском магазине он купил несколько платьев, белье, шелковые чулки и пару туфель с серебряными пряжками. Подобрал ленты разных цветов к ее нарядам и волосам, не забыл про шляпку, украшенную кружевами

И перьями, а для тепла взял темно-голубой плащ, подбитый горностаем. Взял душистое мыло для купания, ночную сорочку, пеньюар из розового бархата. Он купил коробку шоколада, веер из страусовых перьев, пару перчаток, книжку стихов, букет весенних цветов и изящную хрустальную вазу для них.

Уже на обратном пути он не выдержал и зашел в магазин игрушек. Его внимание привлекла выставленная в витрине кукла, и он тут же купил ее.

Все покупки были сложены в наемный фургон, с которым он вернулся в аббатство.

Сара все еще спала перед камином. Стараясь не шуметь, Габриель затащил в комнату мебель, поставив кровать у стены, на которой когда-то висело распятие, и застелил постель так хорошо, как только мог, разглаживая простыни на упругом матрасе.

Сара пошевелилась, но не проснулась, когда он переносил ее на кровать. Развернув плащ, Габриель натянул на нее ночную сорочку, старательно избегая задерживаться взглядом на изящных округлых изгибах тела. Укрыв девушку одеялом, он прикоснулся губами к ее щеке и отошел, чтобы доделать остальную работу-внес остаток мебели, расстелил на полу ковер, поставил перед камином диван со скамеечкой для ног.

Придвинув к постели стол, он разложил на нем коробку конфет и томик стихов, поставил на край стакан с водой, чтобы она легко могла дотянуться до него, когда проснется. Букет цветов оживил мрачную комнату.

Наполнив хлебом, сыром и фруктами изящную корзиночку и прикрыв еду салфеткой, он и ее расположил на столе.

Одежду он оставил в коробках, предвкушая восхищение Сары, когда она увидит всю эту роскошь. Куклу он положил ей в постель.

На какой-то момент Габриель застыл посреди комнаты, радуясь переменам в ней, любуясь ковром и предметами обстановки. Но жизнь этой комнате придавала женщина, необъяснимо влекущая его к себе. Сила ее души возрождала его к жизни, ее красота и невинность пробуждали в нем забытое мужское начало, низводя его до уровня смертного, которым он был когда-то.

Бессильный противиться чувству, охватившему его, Габриель опустился на колени рядом с постелью, взяв руку Сары, желая быть рядом с ней бесконечно.

Огонь в камине горел жарко, но Габриель в этой комнате согревало присутствие Сары.

Сара пробуждалась медленно, с трудом освобождаясь от паутины ночного кошмара, и вдруг, будто кто-то плеснул ей в лицо холодной воды, мгновенно осознала, что ее тревожили во сне отголоски действительно случившейся трагедии. В приюте был пожар.

Слишком живо она стала вспоминать, что проснулась, чувствуя, как невыносимо щиплет в горле, как слезятся от дыма глаза, а когда она их открыла, то увидела языки пламени, подбирающиеся к ее постели. Сара не могла убежать от огня и только кричала, пока не охрипла. Она уповала на Габриеля, ее ангела, чтобы он явился и спас ее. Она была полностью беспомощна, когда языки пламени стали лизать ее кожу…

Вытянув руки, Сара недоверчиво рассматривала их. Кожа, которая вчера еще была мокрой и красной, сегодня казалась почти здоровой.

Откинув одеяло, она изучала свою грудь, ноги, но видела лишь розовое сияние здоровой кожи.

Это было невозможно. Волшебство. Она поднимала руки, поворачивала их и разглядывала с разных сторон, не веря своим глазам.

Она слегка нахмурилась, удивленно разглядывая строгую белую сорочку, в которую оказалась облачена. Щеки ее порозовели, когда Сара поняла, что Габриель переодевал ее и что он видел ее без одежды.

А затем она увидела куклу и забыла обо всем на свете.

Это была фарфоровая красавица с огромными голубыми глазами и розовыми губками в бледно-розовой балетной пачке и розовых пуантах.

— О-о! — Сара с благоговением прикоснулась к кукле, которая показалась ей чудеснее всего, что она когда-либо видела. — Шарлотта, — прошептала она. — Я стану звать тебя Шарлоттой.

Она огляделась, надеясь увидеть Габриеля, и заметила возле своей кровати изящный столик. Широко распахнутыми глазами она уставилась на цветы, томик в элегантном переплете, коробку шоколадных конфет в форме сердца, хорошенькую плетеную корзиночку, покрытую льняной салфеткой.

Сев в постели, Сара взяла книгу и стала осторожно перелистывать страницы, затем достала коробку с шоколадом, и рот ее наполнился слюной.

Сладости любого рода в приюте были редкостью. Сара с жадностью съела две конфеты и счастливо рассмеялась. Вся эта коробка была ее, она могла есть сколько угодно в свое удовольствие. Она нежно прикоснулась к бархатным лепесткам цветов. Цветы. Никто прежде не дарил ей цветов.

Ощущая себя королевой, она съела третью конфету и сделала глоток воды, гадая, где же Габриель.

В следующую минуту Сара взяла корзинку и, поставив ее себе на колени, принялась исследовать содержимое. Там оказались медовые хлебцы, кусок сыра, виноград и яблоки.

«Какая роскошь, — думала она, — сидеть в постели и наслаждаться всем этим». Остаток утра Сара провела, читая, а в полдень, прикончив содержимое корзинки, вздремнула.

Когда она пробудилась, было уже почти темно. Сев в постели, она растерянно огляделась в полумраке комнаты. Естественная потребность заговорила в ней сильнее, чем когда-либо на ее памяти.

Сара была уже на грани слез, боясь, что не выдержит, когда появился Габриель.

— Ты выглядишь прекрасно, дорогая, — отметил он и нахмурился, увидев выражение крайнего замешательства на ее лице. — Что такое? Что-нибудь не так?

— Я… мне нужно… — Щеки ее вспыхнули. Как может леди объяснить мужчине, что ей нужно в туалет?

Не говоря ни слова, Габриель взял ее на руки и понес в длинный коридор, куда выходил чередой ряд тесных келий. Зайдя в первую же, он нашел в углу горшок и посадил на него Сару, не забыв поднять ей рубашку.

Избегая смотреть Саре в глаза, он покинул ее.

Когда Габриель вернулся, она сидела, низко опустив голову и не глядя на него.

— Сара! Сара, послушай, ты не должна так стесняться. Я виноват, что не позаботился об этом прежде. Прости меня.

Она пробормотала что-то неразборчивое, желая лишь одного — чтобы он поскорее оставил ее. Достаточно того, что няням приходилось поддерживать ее, но он… нет, это уже совсем невыносимо. Она хочет, чтобы он видел в ней женщину, а не беспомощного ребенка.

— Сара…

Послышался звук пересекающих комнату шагов, и вот он подошел и опустился у ее ног, взяв ее руки в свои.

— Сара, взгляни на меня.

— Я не могу.

— Это всего лишь естественные отправления тела. — Она чувствовала, как горят ее щеки. — Если ты собираешься остаться здесь, со мной, то должна привыкнуть к моей помощи.

— Остаться здесь? — Она наконец подняла глаза. — Это правда?

— Да, если пожелаешь.

— О, я желаю.

— Прекрасно, тогда оставь все свои ребячества. — Взяв Сару на руки, он понес ее назад. — Тебе понравились стихи?

— Да, спасибо тебе. Спасибо за все. И особенно за Шарлотту. — Сидя в постели, она погладила куклу по волосам. «Как я еще, наверное, мала и глупа, если пришла в восхищение от такого подарка», — подумала она.

— Я принес тебе немного поесть, — сказал Габриель и, достав из коробки блюдо с дымящимся кушаньем, поставил его на поднос, который затем положил на колени к Саре.

— Надеюсь, тебе это понравится.

— Пахнет великолепно, — отозвалась она. — Но разве ты сам не собираешься поесть вместе со мной?

Он отвел взгляд в сторону.

— Я уже поел.

— О! — Она не знала откуда начать. Тарелка была доверху наполнена мясом цыпленка под белым соусом, овощи обильно политы маслом, толстый ломоть хлеба источал медовую сладость.

Поставив бокал с вином на столик, он склонил голову.

— Наслаждайся ужином, дорогая.

Габриель стоял у камина, глядя на пламя. От запаха жареного цыпленка ему было плохо, но так хотелось посидеть рядом с Сарой, разделяя с ней трапезу, как обычному смертному.

Он не принимал людской пищи уже несколько веков. Мысль о еде внушала ему отвращение, его диета включала лишь кровь да изредка стакан красного вина.

Он оглянулся через плечо на Сару. Она казалась такой трепетной и полной жизни. Каким бы проклятым он ни был, но его кровь спасла ее. Страшные ожоги и пузыри исчезли без следа. Денек-другой — и Сара будет совсем здорова.

Он снова перевел взгляд на пламя. Завтра… Как долго он сможет держать ее здесь? Он уже не в силах расстаться с ней, ему этого не вынести.

Она была здесь всего один день, а насколько ярче стала его жизнь! Даже находясь в паутине сна в глухом подземелье, он ощущал ее присутствие наверху. Впервые за три столетия он не чувствовал себя одиноким.

Но он не мог приговорить ее к жизни здесь, с ним, неживым, не мог отрезать ее от всего человечества только по той причине, что ему приятно ее общество в ночные часы бодрствования и что в дневные часы сна необходимо чувствовать ее близость.

— Габриель?

Он повернулся к ней, внезапно поняв, что она произносит его имя уже не первый раз.

— Прости, дорогая, ты что-то сказала?

— Конечно.

Сара следила, как он движется по комнате скользящими шагами, как развевается у него за спиной плащ. Это похоже на лунную тень на воде, подумала она. Казалось, он не касается пола.

Он наполнил вином бокал и протянул ей. Благодарно улыбаясь, она сделала глоток и вернула бокал ему.

Неотрывно глядя ей в глаза, он отпил с того края бокала, к которому прикасались ее губы.

Когда их взгляды скрестились, Сара ощутила жар внутри себя. В этом было что-то необыкновенно чувственное — смотреть, как он прижимается губами к тому месту, где только что были ее губы.

Она облизнула пересохший рот, ей показалось, что он заполняет собой всю комнату. Блики от огня плясали на его волосах, окрашивая золотом черные пряди. Выражение глаз делалось все напряженнее, как будто в их глубине вспыхивал пожар. Она окинула Габриеля взглядом, уже зная, как велика сила, заключенная в нем. Он был весь в черном.

Он не двигался и, казалось, наполнял ее своим существом, влияя на ее ощущения, пока все, что она могла видеть и чувствовать, не стало Габриелем. Все, что она могла осязать или обонять, было им.

Сердце заходило в ее груди тяжелыми гулкими ударами, словно бой далекого барабана.

Она открыла рот, чтобы произнести его имя, но не смогла издать ни звука, за исключением вздоха…

— Дорогая… — Он сделал к ней шаг, простирая руку в мольбе. В белой сорочке, с золотыми волосами, струящимися по плечам, с горящими голубыми глазами, она казалась мадонной, ангелом.

Габриель отдернул протянутую руку и опустил ее, сжав кулак. Она была ангелом, а он-монстром, который не имел права ни прикасаться к ней, ни желать ее.

Он отступил на шаг, но Сара поняла, что он отстранился неизмеримо дальше, ощутила вставшую между ними преграду. И это испугало ее.

— Габриель?

— Ты должна отдыхать, Сара.

— Я отдыхала весь день. Мы никуда не пойдем сегодня?

— Возможно, завтра вечером.

— Я чем-то расстроила тебя?

— Нет!

— Тогда что случилось?

— Ничего. Тебе пришлось пройти чуть ли не через Страшный суд, надо восстановить силы.

— Но я чувствую себя прекрасно. — Она смотрела на него, слегка нахмурившись. — Странно, почему я так хорошо себя чувствую? — Она внимательно поглядела на свои руки, будто никогда не видела их прежде. — Почему я так быстро поправилась, Габриель? Это непонятно и пугает меня.

— Тебе нечего бояться. — Он шагнул к ней, колеблясь, желая прижать к себе и в то же время боясь потерять контроль над собой, не суметь остановить поднимающийся в нем голод. — Совсем нечего.

— Но огонь, Габриель, он же обжег меня. Я… — она задержала дыхание. — Я должна была умереть. Я умирала. Я слышала, как сестра Мария-Жозефа говорила сестре Марии-Луизе, что смерть будет для меня избавлением. Я помню, как отец Доминик стоял рядом с моей постелью, готовя меня к уходу в мир иной… — Она смотрела на него с замешательством. — Что случилось со мной, Габриель? Почему я не умерла?

— Я не могу объяснить тебе этого, дорогая. Просто доверься мне. Верь, когда я говорю, что тебе нечего бояться.

Но она не могла не бояться. Весь день Сара избегала задавать себе вопрос, почему она не умерла. Днем ей казалось, что все хорошо и так должно быть и впредь, что ничего необычного не случилось. Но больше она не могла продолжать думать в таком же духе. У нее были страшные ожоги, и они не могли улетучиться чуть ли не в одно мгновение. Она помнила их, помнила боль от них, но ее кожа зажила, через день-два она совсем поправится.

Проклятие сорвалось с губ Габриеля, когда он увидел тревогу и страх в ее глазах. В два шага он достиг ее постели и, взяв на руки, пошел к своему креслу, садясь и баюкая Сару на коленях как дитя.

Он пристально смотрел в ее глаза, заставляя подчиниться его воле.

— Спи, дорогая. Тебе нечего бояться, спи, дорогая моя, спи…

Он чувствовал, как спадает ее напряжение, как тяжелеют, опускаясь, веки. В следующую минуту она уже спала.

<p>ГЛАВА VIII</p>

Силой своей воли Габриель заставил Сару проспать весь следующий день.

Он пробудился с закатом. Сменил одежду и, покинув катакомбы, двинулся к приюту.

Растворившись в сутолоке тумана, он вошел в здание, бывшее для Сары домом последние тринадцать лет. За все это время он не заходил ни в одну комнату, кроме ее.

Он направился в конец коридора, заглядывая по пути в гостиную, кухню. Одна большая комната была наполнена мольбертами, на стенах висели картины и полки с книгами. Две няни наблюдали за детьми, увлеченные разным делом. Он прошел мимо них, затем миновал домашнюю церковь, чисто инстинктивно убыстряя движение.

Наверху по большей части располагались спальни. Едкий запах дыма, пропитавший стены, висел в воздухе. Комната над Сарой выгорела чуть ли не дотла, стены были обуглены, часть пола провалилась. Он увидел прожженную пустоту, ведущую к постели Сары. То, что она выжила, было чудом, и чудом было, что она не пострадала сильней.

Он обнаружил нескольких сестер, собравшихся вместе в комнатушке под лестницей и монотонно обсуждавших пожар и состояние одного из сильно обожженных детей. Имя Сары тоже упоминалось несколько раз.

Затем в комнату вошла сестра Мария-Жозефа.

— Я говорила с отцом Андре, — сказала она. — Он считает, что я все выдумываю. Но это не так! Я знаю, что видела его. — Глаза старушки наполнились слезами, голос был полон безнадежности. — Он забрал Сару-Джейн. Дьявол утащил ее.

— Может быть, мы должны заявить об ее исчезновении в полицию? — подсказала одна из сестер.

— Что же они могут поделать против дьявола? — Мария-Жозефа недоверчиво покачала головой. — Они поверят моему рассказу не больше, чем наш отец Андре.

— Но должны же мы что-то предпринять, — вмешалась другая сестра.

— Но что? — Мария-Жозефа снова покачала головой. — Мы беспомощны против него. — Она вдруг схватилась за крест, висящий на шнурке на ее талии. — Что это? Я никогда еще не чувствовала дьявола так, как сейчас… О, моя бедная Сара, каково тебе в лапах проклятого демона!

Часом позже Габриель вернулся в аббатство. Послав в сознание Сары сигнал проснуться, он запер за собой дверь.

Когда он вошел к ней, она зевала.

Сара неуверенно улыбнулась ему.

— Где ты был? — спросила она, пока он снимал плащ.

— Я был в приюте, — отозвался Габриель, сбрасывая плащ в ногах ее постели. — Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо. — Она смотрела в сторону, опасаясь задавать вопросы, боясь услышать ответы.

— Никто из сестер не пострадал, — ответил Габриель на невысказанный вопрос, застывший в ее глазах. — Один ребенок был очень сильно обожжен. Он умер.

— Кто?

— Я не знаю имени.

Закрыв глаза, Сара молча помолилась за детскую душу, посылая благодарность за то, что больше никто не погиб.

— Сара?

Она взглянула на него сверкающими от слез глазами, благодарная небу за то, что спаслись ее няни ?

— С тобой все в порядке?

Сара кивнула, смахнув слезы.

— Сестра Мария-Жозефа знает, где я? Габриель покачал головой.

— Нет, я не смог увидеть ее. Другие сестры рассказали мне о пожаре, и никто из них не знал, почему он начался.

— Может быть, мне отправить ей письмо, написать, что со мной все хорошо?

— Если тебе так хочется…

— Ты ни разу не сказал, почему принес меня сюда.

— Разве это важно?

Она моргнула, смущенная каким-то странным огнем в его глазах, чувствуя, как ее внезапно охватывает расслабляющее тепло. «Конечно, это неважно, — подумала она. — Гораздо приятнее быть здесь, с ним, чем где-то еще».

— Нет, но… — Она нервно комкала простыни. — Мне не верится, что я проспала весь день.

— Тебе нужен был отдых. Она согласно кивнула.

— Да, но теперь мне нужно… ты знаешь.

Взяв Сару на руки, он отнес ее в монашескую келью и вышел, ожидая снаружи. Если бы это было так легко — влиять на ее память, как ему нужно, сделать так, чтобы она осталась с ним надолго, возможно, навсегда… Если бы он мог заставить ее полюбить спать днем, радуясь ночам, проведенным в компании с ним. Какое это блаженство — держать ее при себе, наблюдая ее женственный расцвет, быть единственным, кто научит ее тому чувству, что возникает между мужчиной и женщиной. Но это было не так-то легко, потому что он не был обыкновенным смертным…

Ее изумленный вскрик вывел его из размышлений, и он кинулся к ней.

— Что такое? — спросил он.

— Мои ноги, с ними происходит что-то странное.

Габриель нахмурился:

— Что именно?

— Такое ощущение, будто кто-то колет их слегка булавкой и… щекочет перышком.

Опустившись перед ней на колени, Габриель задрал рубашку и провел рукой по ее правой голени.

— О, как колет, Габриель! Я никогда не чувствовала такого прежде. Что происходит? Встав, он покачал головой.

— Не знаю, непонятно.

Нахмурившись, он взял ее на руки и понес назад. Неужели его кровь могла излечить ее, избавить от неподвижности? Кажется, это действительно так.

Очень бережно он поставил ее перед собой, заставив коснуться ногами пола.

— Я собираюсь научить тебя ходить, Сара.

— Нет! — вскрикнула она, вцепившись ему в плечи.

— Ну попробуй. Верь мне. — Он помедлил немного, наблюдая страх в ее глазах. — Давай, держись за мою руку.

Сара уставилась на него расширенными от ужаса глазами, когда он взял ее за руку и перестал поддерживать за талию. Она качнулась, но не упала.

— Габриель, — прошептала она, — я стою. Он отступил назад, продолжая держать ее руку.

— Иди ко мне, Сара.

Она растерянно качала головой, не смея двинуться с места, боясь упасть.

Но ее поддерживал его взгляд, властный, гипнотизирующий.

— Иди ко мне, Сара! Не бойся, я не дам тебе упасть.

— Я не могу. — Но произнося эти слова, она уже делала движение, скользя левой ногой вперед, перемещая ее вес и подтягивая правую ногу. Шаг, другой… а затем она качнулась и упала в его объятия.

— Я хожу! — вскрикнула она голосом, полным восторга. — Габриель, я хожу!

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, его сердце сотрясалось от радости. Его кровь, проклятая демонская кровь спасла жизнь Саре после пожара, а теперь, похоже, возвратила силу ее ногам. Если даже его душа проведет целую вечность в аду, он должен быть благодарен за свой мрачный дар, раз тот вернул столько радости Саре.

— Поставь меня, — потребовала она, вырываясь из его рук. — Я хочу ходить.

И она пошла. Сначала при его помощи, а затем медленно, покачиваясь, прошла из одного конца комнаты в другой самостоятельно.

— Может, тебе пора отдохнуть? — предложил Габриель.

Сара покачала головой. Она чувствовала силу, заполнявшую ее, чувствовала, насколько крепче становятся ее ноги с каждым мгновением.

— Это чудо, — произнесла она, — не что иное, как волшебство.

Разумеется, волшебство, думал Габриель. Ничтожная капля его проклятой крови дала такую силу ее бедным ногам. Но если бы она знала цену этого волшебного дара, свалившегося на нее неизвестно за что, знала причину своего исцеления…

Раскинув руки, Сара закружилась вокруг себя, подол сорочки волнами ходил вокруг ее лодыжек.

— Это чудо, Габриель! Я могу ходить! Ты понимаешь, что это значит? — Она обвила его руками за шею и крепко стиснула. — Если я могу ходить, значит, могу бегать и танцевать!

С безудержной энергией она кружилась по комнате с сияющими глазами, волосы развевались по плечам, плыли за ней подобно золотому ореолу.

— Я буду танцевать! — кричала она, и ее голос отдавался эхом в каменных стенах. — Буду танцевать, танцевать и танцевать!

Она схватила его за руки и заставила покрутиться на месте, смех клокотал у нее в горле.

— Разве это не замечательно?! Вдруг она перестала кружиться.

— Потанцуй со мной, Габриель! Радостно кивнув, он подхватил ее и стал вальсировать по комнате.

Сара закинула голову назад.

— Нам нужна музыка. Ты не можешь изобразить что-нибудь?

— Раз ты так желаешь, — пробормотал он и начал напевать медленные песни своей юности о любви потерянной и вновь обретенной.

У него был невероятный тембр, глубокий и звучный, полный такой страсти и томления, что у нее на глаза наворачивались слезы.

Они вальсировали вместе, словно делали это прежде тысячи раз. Магия ночи и звуки его голоса завораживали ее. Глядя в его глаза, Сара видела зачатки разгоравшегося огня, который все рос и рос, пока она не почувствовала, как он захватывает и ее.

Он поцеловал ее. Его губы были теплыми, нежными и жадными. Жар его рук обжигал ее кожу. Биение его сердца отдавалось в ее ушах. Непонятные желания томили ее.

Она поцеловала его в ответ, вздрагивая от наслаждения и страха. Когда его язык пробегал по ее нижней губе, внутри нее взметались языки пламени. Она прижималась к нему, желая быть бесконечно ближе. Грудь его была такой крепкой и сильной. Она чувствовала на талии его сомкнувшиеся пальцы, чувствовала его горячее дыхание на щеке.

— Габриель… — ее голос был таким глубоким, проникновенным.

— Дорогая…

Ему понадобилось собрать каждую частичку своей воли, чтобы вовремя отстраниться. Нежность и аромат ее кожи возбуждали в нем желание, но не к ее прелестному телу. Ему нужна была волшебная эссенция жизни, разгоряченная кровь, бегущая в ее венах. Голод ревел у него внутри, принуждая взять ее здесь, теперь. Удовлетворить его страшную жажду могла теперь только ее кровь.

Он слышал свое учащенное дыхание и знал, что жажда крови читается сейчас в его глазах. Пробормотав проклятие, он отпрянул от нее и подошел к камину, уставившись на пламя, с силой устремлявшееся ввысь.

— Габриель!

— Тебе пора в постель, Сара-Джейн.

— Но…

— Иди в постель, Сара.

Она не стала спорить, прыгнула в постель и натянула одеяло до подбородка, сверля взглядом спину Габриеля. Он тяжело дышал, а руки его, опущенные по бокам, были сжаты в кулаки.

— Добрый ночи, Сара, — сказал он хрипло.

— Доброй ночи.

Он глубоко вздохнул и, не глядя на нее, вышел из комнаты.

Она смотрела ему вслед, смущенная тем, что случилось, нечистым светом, вспыхнувшим в глубине его глаз. Но наверняка ей это только показалось, возможно, виноваты отблески пламени в камине. Да, так оно и есть.

Вздохнув, Сара зарылась глубже в постель, а затем пошевелила кончиками пальцев.

Она может ходить! Завтра она исходит все аббатство, сможет побродить босыми ногами по траве. И еще она должна написать добрым няням из приюта о своем чудесном выздоровлении!

Завтра ночью она будет танцевать с Габриелем в лунном свете.

Произнося благодарственную молитву за свое волшебное избавление, она не отрывала глаз от плотной черной материи, закрывавшей окно, рассеянно удивляясь тому, что Габриель повесил ее. Надо будет спросить его завтра, зачем он это сделал…

Саре снились кровь и смерть, чернота ада и чье-то безумное одиночество.

Ей снились демоны с кроваво-красными глазами и зубами, острыми, как клыки.

Словно по волшебной золотой нити спускалась она в пестрые провалы сна, слышала пение Габриеля, видела его печальные глаза, полные загнанного одиночества, которые она не могла понять. Габриель… она вдруг увидела его в каком-то черном месте окруженным мертвыми… смертью.

Закричав, Сара проснулась и села, прижимая к груди одеяло. В какой-то момент она готова была выбраться из постели и отправиться на его поиски, но мысль о старом, полуразрушенном здании, по которому ей предстояло бродить посреди ночи, отпугнула ее. Это было так же страшно, как только что пригрезившийся кошмар.

Шепча страстную молитву, она замерла под одеялом и закрыла глаза.

Кошмары в эту ночь больше не повторялись.

Скрываясь в черноте заброшенных улочек вдали от аббатства, Габриель чувствовал, как страдает Сара. Хотя он не взял ее кровь, между ними возникла неразрывная связь с того момента, как он угостил ее первыми каплями своей крови, как только они коснулись ее губ.

Существует поверье, что отведавший крови вампира приговорен к той же жизни во мраке и проклятии, но Габриель знал, что это не так. В древние времена люди верили, что можно и другими способами стать вампиром, например умереть нераскаявшимся грешником или будучи проклятым одним из родителей. Некоторые считали, что такая кара может постичь за убийство или за самоубийство; считалось, что утопленник тоже может стать вампиром. Родиться седьмым ребенком или появиться на свет между Рождеством и Крещением вело к тому же результату — так говорили повитухи. Ну и, конечно, вампиром становился ребенок, родившийся с зубами и хвостом. Даже детей, получавших много соли в утробе матери, ждало то же проклятие.

Сказки, думал он, глупые сказки, чтобы пугать детей. Если бы это было правдой, мир уже давно состоял бы из одних вампиров.

Он знал только один путь, чтобы стать вампиром-нужно было обменяться кровью. Жертва обескровливалась почти до смерти, чтобы спастись потом кровью своего мучителя. Став вампиром несколько столетий назад, Габриель не передал своего проклятия еще ни одному смертному. Только однажды с Розалией он дошел до того, что стал предлагать ей разделить с ним вечность… Но одна лишь мысль о таком превращении наполнила ее отвращением, она поспешила сбежать от него и… погибла от несчастного случая…

С тех пор он держал свой мрачный секрет при себе, общаясь со смертными, лишь когда одиночество становилось невыносимым, когда ему было необходимо услышать звук голоса или смех, побыть среди тех, кто служил ему источником жизни и энергии.

Став вампиром, Габриель не переставал мечтать о нормальной жизни, невыносимо сградая оттого, что не может, как прежде, наслаждаться светом солнца, сознавая, что у него не будет ни семьи, ни детей, что он лишен возможности любить и быть любимым. Но одновременно он наслаждался своим бессмертием, наблюдая бег времени и смену веков. И он мог менять свой облик. Многие люди верят, что вампиры любят перевоплощаться в летучих мышей, но ему это не подходило, он иногда принимал обличие волка, хотя последний раз это было очень давно.

Он обладал силой двадцати смертных, умел гипнотизировать людей и подчинять их своей воле, мог приказывать животным, вызывать дождь и ветер, мог карабкаться по отвесной стене не хуже паука. Он мог сменить облик или раствориться в серое облачко тумана. Но новизна всех этих трюков, которыми он когда-то восхищался, уже давно потускнела, и теперь сильней, чем когда-либо, Габриель мечтал лишь об одном — превратиться в простого смертного, потому что тогда он смог бы любить Сару.

Сара… она в это время снова заснула после кошмара, защищенная своей юностью, своей невинностью.

Как бы ни был он проклят, он не мог растлить ее душу.

<p>ГЛАВА IX</p>

Сара пробудилась, чувствуя себя превосходно. Выскочив из постели, она закружилась по комнате из конца в конец. Это был не сон.

Она улыбнулась, увидев в углу старинную деревянную ванну для купания. Огромный котел, наполненный водой, закипал на треножнике посреди камина. Благодарение Габриелю, он сумел обо всем подумать.

Сара с наслаждением искупалась, сердце ее заходилось от счастья, когда, положив ноги на край ванны, она пошевелила пальцами. Она могла ходить!

Из ванны ее поднял лишь разыгравшийся аппетит. В корзиночке Сара нашла сыр, хлеб и маленькую бутылочку вина. Завернувшись в покрывало, она ела стоя, удивляясь, что такое возможно. Она могла стоять, могла ходить. Внезапно ее глазам открылся целый новый радостный мир.

Сара глянула на коробку с шоколадом на краю стола, пробежалась взглядом по всей комнате, хотя ей здесь было, казалось бы, все известно — ее кровать, стол, кресло Габриеля.

И вдруг ее внимание привлекли разные коробки и пакеты у изножья кровати. Она удивилась, почему не заметила их раньше. Помедлив немного и не желая копаться в них, раз они принадлежат Габриелю, она все же не утерпела, поддавшись любопытству.

Разноцветный ворох одежды явился ее глазам, пока она одну за другой лихорадочно открывала коробки. Сара обнаружила элегантное белье: панталоны, отделанные тончайшим кружевом, лифчик с бледно-голубыми лентами, корсет, нижнюю юбку из кисеи, шелковые чулки. Она нашла лайковые перчатки и туфли с серебряными пряжками.

Из изящной картонки она вытащила изумительную соломенную шляпку, украшенную белым пером и розовыми лентами.

А платья! Восхитительные наряды, достойные королевы. Она расстелила их на постели, разглаживая руками одно за другим: розового шелка, простое и элегантное, с декольте и длинными рукавами; голубое, отделанное немыслимым количеством белопенных кружев, цвета чайной розы, зеленое, из голубой тафты, цвета красного бургундского вина.

В следующих двух коробках лежали пеньюар из розового бархата и темно-голубой плащ, отделанный горностаем. Никогда еще она не видела таких роскошных нарядов. В одной из картонок Сара нашла дюжину лент всех цветов радуги, в другой — белый веер из страусовых перьев, который она осторожно раскрыла и, представляя себя знатной дамой, скучающей на балу, стала им обмахиваться.

«Знатная леди, именно так», — подумала Сара, рассмеялась и, с шумом захлопнув веер, уставилась на разложенное на постели добро.

Она с такой нежностью провела по оторочке из горностая, словно это было живое существо. Суммы, потраченные на один лишь плащ, хватило бы на месячные столовые расходы в приюте. Почему Габриель накупил ей все эти элегантные вещи? И где бы она могла их носить?

Где? Здесь и теперь, подумала она и поспешно натянула белье, а затем розовое шелковое платье. Это было необыкновенное ощущение — чувствовать кожей нежный шелк. Платье сидело так, словно было сшито именно на нее. Сара оглянулась, надеясь обнаружить зеркало, но его не было. Она перемерила все платья, одно за другим, не передавая страдать из-за того, что не может увидеть себя.

Возможно, зеркало окажется в другой комнате, подумала она и вышла в коридор, заглядывая с обеих сторон в крошечные кельи, где когда-то жили монахи.

Босая, она бродила из одной комнаты в другую, забыв о своем страхе к этому старинному дому.

Давно заброшенная часовня все же сохранила толику былой красоты. Луч света падал из разбитого окна на алтарь, разноцветные стекла поблескивали на солнце.

Сара преклонила колени перед алтарем, не отрывая глаз от оконного витража, на котором было изображено голубое озеро посреди зеленых лугов и Иисус с крошечным ягненком на руках. Другие ягнята и овцы собрались у его ног.

Сара глянула влево — на другом окне был написан Иисус в мучительной агонии, распятый на кресле. Рисунок казался столь правдивым, что слезы потекли у нее из глаз. Она видела гвозди, забитые в его ноги и руки, видела его боль и была бессильна представить ее. Она не могла постичь, почему он захотел взвалить на свои плечи грехи всего человечества, так страдать, истекая кровью, и умереть в муках. Сара никогда не сомневалась, что он любит ее. И вот теперь Господь благословил ее, послав исцеление.

Она стояла на коленях довольно долго, наполняясь ощущением мира и милосердия, вознося небесам тихую благодарственную молитву.

Покинув часовню, Сара заглянула в помещение, похожее на лазарет. Четыре железных остова кроватей у одной стены. Матрасы из соломы, изодранные с незапамятных времен. Один из углов закрывала огромная узорчатая паутина.

Она остановилась у столовой, разглядывая разной длины дощатые столы, покрытые вековой пылью, стоявшие ровными рядами, и представила монахов, сидящих на стульях с высокими спинками, поглощающих пищу, пока один из братьев читает для всех Священное Писание. Она снова заметила паутину, на этот раз в огромном очаге.

Она переходила из комнаты в комнату, ожидая встретить Габриеля или хоть какой-то признак его присутствия, но не было ничего, указывающего на то, что он жил здесь. Никакой еды на кухне, нигде ни клочка одежды, ничего.

В торце стены она обнаружила узкую дверь. Полагая, что она ведет наружу, Сара открыла ее и увидела длинную каменную лестницу, уходящую вниз, в черноту, откуда исходил запах пыли и плесени.

Подстрекаемая любопытством, Сара ступила вниз, держась рукой за стену. Замирая от страха, она сделала шаг, потом еще и так далее, пока не оказалась перед еще одной дверью. Она потянула засов, но тот не поддавался.

Она простояла там довольно долго, все ее чувства были обострены. Образ Габриеля возник в ее мозгу, образ, окруженный чернотой, изнемогающий от боли и печали.

— Габриель?

Был ли он там? Возможно, с ним что-то не так?

Сара снова потянула засов, пытаясь сдвинуть его и так и сяк.

— Уходи.

Она развернулась назад, прижимая руки к сердцу, в полной уверенности увидеть кого-то, стоящего за ней, но никого не было. Возможно, этот голос прозвучал в ней самой? Сработало какое-то шестое чувство, говорящее об опасности? Или слово было сказано кем-то невидимым?

Она снова взглянула на дверь, чувствуя, как у нее мурашки бегут по коже. Ей казалось, что она чувствует чье-то дьявольское присутствие. Сара шагнула на ступеньку выше, потом еще, убыстряя темп, пока уже не летела через мрачные переходы в святая святых, ее комнату.

Вбежав, она захлопнула дверь и встала, тяжело дыша.

Постепенно биение сердца вернулось к норме, и Сара решила, что сама придумала весь этот ужас, поддавшись игре воображения. Решила, но не поверила. Ни на секунду. Она ощущала присутствие дьявола, чего-то предельно зловещего, мрачного, разбудившего в ней первобытный ужас, заставившего ее спасаться бегством, как будто душа ее была в опасности.

Ей захотелось, чтобы вернулся Габриель и утешил ее, сказав, что все хорошо. Она гадала, почему нет еды на кухне, почему ничто не указывает на его присутствие. В самом деле, раз он живет здесь, она должна была бы обнаружить его одежду, бритвенный прибор, щетку для волос, еще что-нибудь в том же роде.

Свернувшись в его кресле с томиком стихов, Сара решила обязательно спросить Габриеля, где он проводит день. Она хотела знать, чем он зарабатывает на жизнь и почему живет здесь, в таком мрачном и холодном месте. И, возможно, если соберется с духом, она спросит его, что за дьявол обитает под старой лестницей.

Габриель появился, когда уже почти стемнело. Оторвавшись от книги, Сара взглянула на него, и все ее чувства мгновенно пришли в смятение. Он был необыкновенно хорош в белой рубашке с длинными рукавами, обтягивающих черных брюках и мягких ботинках. Задыхаясь от восторга, она побежала ему навстречу и упала в его объятия.

Габриель закрыл глаза, прижимая Сару к себе. Они застыли, словно изваянные из камня. Ее запах, женский, теплый, живой, опьянял его.

Секунды текли, а они продолжали стоять.

Для Сары это объятие было словно возвращение домой после долгой разлуки, для Габриеля — как прогулка в солнечный день.

Наконец Габриель чуть отстранился, чтобы увидеть ее лицо.

— Что-нибудь не так?

— Нет, ничуть.

— Тогда что?

— Я потеряла тебя, — застенчиво объяснила Сара. — Весь день я гадала, где ты, что делаешь. — Она положила руки ему на грудь, кончиками пальцев поглаживая по сердцу. — Без тебя было так одиноко.

— Прости. Ты, должно быть, голодна. Хочешь пойти куда-нибудь. — Он пробежал по ней взглядом. — Выглядишь ты очень красиво.

Сара опустила глаза:

— Благодарю.

Взяв ее плащ, он накинул его Саре на плечи и предложил руку.

— Идем?

Габриель привел ее в небольшой элегантный ресторан. Пока она с огромным аппетитом ела, он потягивал из бокала красное вино.

— Почему ты не ешь? — спросила Сара. Он помедлил, прежде чем ответить.

— Я уже поужинал чуть раньше.

— Вот как?

— Заканчивай ужин, дорогая, и, если ты не против, мы можем прогуляться по саду.

Она заторопилась, чувствуя на себе его взгляд, замечая каждое движение. Она любила смотреть на его руки, такие сильные и выразительные. И очень красивые. Сара залилась румянцем, вспоминая, как эти руки сжимали ее в объятиях, когда он целовал ее.

— С тобой все в порядке? Она удивленно взглянула на него, при этом щеки ее заполыхали еще сильнее.

— Да.

Оплатив счет, Габриель помог ей надеть плащ и взял за руку. Они вышли в ночь, темную и таинственную, углубляясь по тропинке среди деревьев все дальше в сад. Аромат цветов обволакивал их, но Габриеля волновало благоухание кожи Сары, ее близость кружила голову, учащала биение сердца. В свете луны она была похожа на ангела: пышные золотые волосы обрамляли нежное лицо, кожа сверкала белизной, голубые глаза были как два огромных озера. Желание и голод поднимались в нем, ему казалось, что клыки разрывают его проклятое сердце и одинокую душу. Было бы так легко взять ее, насладиться ее сладостью…

Так легко.

Он остановился перед низкой каменной скамейкой.

— Присядем ненадолго?

— Да. — Она села, и складки платья окружили ее подобно лепесткам розы. — Где ты был сегодня?

— Боюсь, я вынужден сказать, что тебе не стоит так сильно интересоваться подробностями моей жизни. Нельзя быть такой настойчивой.

— Я вовсе не настойчива, — поспешно откликнулась Сара, желая загладить свою неловкость. — Я лишь удивлялась… не надо, забудь об этом.

— Удивлялась чему?

— Где ты проводишь свои дни. Какой работой занят.

— Я не работаю.

— Нет?

— Нет. Я богат так же, как и одинок.

— Вот как?

— Да, так, — сказал он, заставив себя улыбнуться. — А как ты провела день?

— Разбиралась в нарядах. — Она накрыла его руку своей и прижала. — Спасибо тебе, Габриель. Платья чудесные. Конфеты самые вкусные. В книжку я просто влюблена. Все вещи-одна лучше другой. Ты очень щедр, Габриель.

— Я рад.

— Я весь день прозанималась с твоими подарками.

Она вдруг ощутила, какой напряженной стала рука, которую она сжимала.

— Ты изучила их все? Сара кивнула.

— Я искала зеркало, — призналась она, слегка опасаясь, что он может посчитать ее кокеткой. — Платья такие красивые, мне хотелось знать, как я выгляжу в них.

Габриель кивнул, и без того зная, что ей потребуется зеркало, но это была одна из вещей, которую он не хотел иметь в своем жилище.

— Я не нашла ни одного. — Она уставилась на свою руку, такую маленькую по сравнению с его. — Я… я…

— Продолжай.

— Ты и вправду живешь в аббатстве? Я обошла все, но ни одна комната не обжита, никаких вещей, ничего, что бы говорило о тебе. — Она пожала плечами. — Для богатого человека ты устроился не совсем уютно.

— У меня есть замок в Испании, — ответил он. — Если тебе хочется роскоши, мы как-нибудь отправимся туда.

— Нет, я не это имела в виду!

— Я знаю.

— Куда ведут ступени, те, что в торце здания?

— В склеп. Не спускайся больше туда, дорогая. Там нет ничего, кроме мрачных сводов и тех, кто уснул вечным сном смерти.

Дрожь сотрясла ее тело.

— Я знаю. Я почувствовала это. О, Габриель, это ужасно.

Не говоря ни слова, он заглянул ей в глаза. Никогда еще пропасть не раскрывалась между ними так внезапно и глубоко, без всякой надежды преодолеть ее. Хотя шанс был — смерть Сары. Она могла бы соединить их.

Она увидела, как он поднялся быстрым скользящим движением.

— Что-нибудь не так?

— Уже слишком поздно, пора отправляться назад.

Она подала ему руку, чувствуя силу его пальцев, когда он помогал ей встать.

— Вечер был чудесный, Габриель. Спасибо.

Он склонил голову в знак признательности и прижал губы к ее руке.

— Рад, что угодил тебе.

Неожиданно для себя она отняла руку и, обняв его за шею, прижалась губами к его губам. Он задохнулся, чувствуя тепло ее тела, прижатого к нему. Она была в его руках как былинка, хрупкая, ускользающая, но такая любящая и горячая. Слишком горячая. Слишком полная жизненной энергии. Сердце Габриеля билось в такт с пульсом на ее горле, возбуждаясь от мучительного, сосущего голода.

Тело его налилось тяжестью от ее близости, он прижал ее еще теснее, купаясь в ее нежности, юности, невинности.

Сара тихо простонала, когда его язык проник в ее рот. Его опьянял ее запах, женский, с привкусом мускуса, волнующий, желанный.

С приглушенным рычанием Габриель снял ее руки со своей шеи и отступил назад.

— Будет лучше, если мы пойдем, — хрипло сказал он.

Рука об руку они пошли назад к ресторану. Он посадил ее в экипаж, задержав руки на талии чуть дольше, чем было нужно, прежде чем сесть на сиденье вслед за ней. Взяв вожжи, прикрикнул на лошадь.

Позже он стоял в изножье ее постели и наблюдал, как она спит. Жажда ее плоти и крови полыхала в нем подобно черному пламени. Он провел языком по губам, чувствуя, как удлинились клыки в предвкушении экстаза, который могли бы испытать и он и она, если бы Габриель позволил себе поддаться своему нечистому голоду. «Хотя бы несколько капель на пробу, — думал он. — Какой вред был бы от этого?»

Внезапно Сара почувствовала его присутствие и в полусне приоткрыла глаза. Она моргнула раз, другой, но фантом в ее ногах не исчезал, стоя неподвижно и глядя на нее глазами, сверкавшими адским огнем. Даже в темноте она видела его клыки — длинные, белые, несущие смерть.

Это был монстр из ее снов.

— Я сплю, — обескураженно прошептала она. — Я вижу сон.

Она смотрела на фантом, как ей казалось, целую вечность, пока он не стал расплываться, как отражение на воде, и наконец не превратился в серое туманное облачко, которое почти тут же исчезло.

В глубине склепа Габриель принял свой обычный образ. Опасность миновала, думал он с сожалением. Он решил, что должен оставить ее, отослать от себя, пока еще в силах сделать это, пока не подчинил себе окончательно и не взял ее жизнь.

Сара изумленно уставилась на него.

— Уехать? Но куда?

— Я договорился, что тебя примут в балетную школу во Франции.

— Во Франции! — воскликнула Сара. Она смотрела на него сияющими глазами.

— О, Габриель, это правда? Ты не шутишь — балетная школа во Франции?

— Я вижу, ты довольна.

— Да, но мне уже слишком поздно начинать.

— Они готовы сделать для тебя исключение.

— В самом деле? Почему? Усмешка искривила уголки его рта.

— Когда есть деньги, все возможно.

— О, Габриель, как ты добр ко мне!

— Ты уедешь завтра. Я открою счет на твое имя в банке в Париже. Там приходится платить на каждом шагу. Кроме того, я хочу, чтобы ты обновила свой гардероб.

— А ты не поедешь со мной?

— Нет.

— Я чем-то огорчила тебя?

— Нет, конечно нет!

— Тогда почему ты отсылаешь меня? Он ответил насмешливо:

— Ты молодая женщина, Сара-Джейн. Пришло время тебе познакомиться с другими молодыми женщинами. И молодыми мужчинами…

— Но…

«Я не хочу терять тебя», думала она, боясь остаться одной. Он был ее единственной защитой в этой жизни.

— Поверь мне, Сара, — уговаривал он, — я делаю это для твоей же пользы. Я уже обо всем договорился.

— Сон становится явью, — сказала Сара, удивляясь, почему не чувствует себя счастливой. Только на один короткий миг она загорелась мыслью отправиться в Париж, пока не поняла, что эго означает для нее разлуку с Габриелем.

— Ты так щедр, Габриель. Не знаю, что и сказать.

— Достаточно просто сказать спасибо.

— Это трудно считать достаточным.

— Меня вознаградит радость в твоих глазах, — тихо отозвался Габриель. — Почтовая карета заберет тебя утром, а теперь спокойной ночи и до свидания.

— Неужели я не увижу тебя утром? Ты не проводишь меня?

— Боюсь, что нет. Меня призывают дела.

— Так что же, мы уже прощаемся?

— Да.

До нее вдруг дошло, что она может никогда больше не увидеть Габриеля. Эта мысль погасила ее радость подобно тому, как вода гасит огонь.

— Но ты ведь приедешь навестить меня? Он помедлил с ответом.

— Если смогу.

— Мне кажется, ты грустишь, избавляясь от меня? — отметила она, не глядя ему в глаза. — Я думала…

Габриель задержал дыхание и медленно выдохнул.

— Думала что?

— Что я нужна тебе.

— Ну конечно, ты нужна мне, Сара.

— Но… я думала о другом… — Краска залила ее лицо, шею. — Мне казалось, что я стала нужна тебе, как бывает нужна женщина мужчине. — Она осмелилась поднять на него глаза. — Прошлой ночью, когда я поцеловала тебя… Тебе это было неприятно? Поэтому ты хочешь отослать меня?

— Нет, Сара. — Он потянулся к ее руке, но передумал и засунул свою руку в карман брюк.

— Все дело лишь в том, что ты слишком молода, дорогая…

— А ты так стар?

— Старше, чем ты можешь себе представить, — ответил он с некоторой заносчивостью. — Я хочу, чтобы ты увидела весь мир, который был закрыт для тебя. Хочу, чтобы у тебя появилась возможность расправить крылья.

— Но… я теряю тебя.

Боль пронзила сердце Габриеля. Она могла потерять его на неделю, месяц, год, пусть даже на всю жизнь, а он терял ее на целую вечность, бесконечные дни и ночи…

<p>ГЛАВА X</p>

Габриель сидел в своем любимом кресле, бессмысленно уставившись в потемки. Пять лет прошло с тех пор, как он отослал Сару во Францию. Пять лет-один миг в жизни вампира, раздраженно думал он. Однако каждый прожитый день казался ему вечностью.

Когда Сара уехала, он так и не смог обрести покой. Чтение казалось бессмысленным, музыка не приносила утешения. Для него неизбежной пыткой стали походы в театр, где на месте каждой балерины он пытался представить Сару.

Потеряв всякий аппетит, он насыщался урывками, когда голод становился мучительным, вцепляясь в него как дикий зверь. Только тогда он выходил из аббатства на охоту, шныряя в поисках добычи по дальним темным закоулкам.

Но даже озверев от голода, Габриель брал лишь немного, чтобы поддержать свои силы, ненавидя того, кем он был, потому что это мешало ему получить то, что он хотел — Сару.

Пять лет… Она должна быть уже взрослой дватщатидвухлетней девушкой. И тут он понял, что должен непременно увидеть ее снова, хотя бы один раз, и после этого уйти в подземелье, оставаясь там, пока не иссякнут до последней капли силы, пока она не будет окончательно спасена от его нечистого голода.

Сара теперь танцевала в парижской Опере. Это было изумительное здание. Габриель знал его историю, он был в Париже, когда Шарль Гарнье создал проект театра. Строительство началось летом 1861 года, фасад открыли в 1867 году. Работы продолжались и во время франко-прусской войны 1870 года, а незаконченное здание использовалось как арсенал и склад для провианта.

Габриель покинул Париж, когда началась его осада, ненавидя ужас и смерть, вырвавшиеся из зловещего мрака, который постоянно мучил его самого. Еды не хватало. В зоопарке убили всех животных и по бешеным ценам распродали в рестораны. Богатые поедали мясо слонов, бедные — собак, кошек и крыс. Париж горел, люди голодали, улицы были забрызганы кровью.

Он не был в Париже до 1875 года, когда на парадную театральную лестницу ступили первые почетные гости.

Габриель наклонился вперед, впиваясь взглядом в лицо Сары, едва она выпорхнула на сцену. Она была обворожительна, и было невероятно, что она выучилась танцевать и добилась успеха за столь короткое время-пять лет. Постоянная театральная публика, балетоманы, называли ее успех чудом. Но для Габриеля здесь не было ничего чудесного. Кровь, его проклятая кровь помогла ей взлететь на гребень славы.

Ожидая поднятия занавеса, он прислушивался к разговорам вокруг. Все твердили о Саре, о ее невероятной легкости. Движения ее были безупречны и полны одухотворенности, все сходились на этом.

И вот теперь он сам видел ее танец, и ему оставалось лишь присоединиться к общему мнению.

Ножки ее порхали по сцене, казалось, она парит над ней. Тело ее было таким нежным и хрупким, словно фарфоровым, лицо сияло, глаза сверкали, и он знал, что на краткое время балета она полностью перевоплотилась в Жизель. Танец ее передавал мельчайшие оттенки чувства.

Когда занавес упал, он откинулся в кресле, закрыв глаза. Исполнение было безупречным. Он понял, что она рождена для танца. То, что он видел, не было ремеслом, движения ей диктовали сердце и душа.

«Ты хотел лишь увидеть ее, — напомнил он себе. — Теперь пора уходить».

Но ноги не желали подчиняться сигналам разума, и очень скоро Габриель, помимо своей воли, оказался в тени перед служебным выходом из театра. Он ощутил ее приближение за некоторое время до того, как она показалась в двери. Сначала он увидел только Сару, ее сияющие голубые глаза, ее длинные золотистые волосы, спадавшие на хрупкие плечи с божественной красотой.

А затем он заметил рядом с ней мужчину и то, как тот властно сжимает ей руку.

Низкое урчание заклокотало в горле Габриеля. Первым его желанием было атаковать, разорвать ее спутника голыми руками. Но затем он увидел, как дружески улыбается Сара молодому человеку, заметил счастье в ее глазах и почувствовал себя так, будто кто-то вонзил кол ему в сердце.

Растворившись в тумане, Габриель следовал за ними до небольшого кафе внизу улицы, видел, как они сели за боковой столик, обсуждая вечерний спектакль, и узнал, что ее спутника зовут Морис Делакруа и что он танцует вместе с Сарой.

— Не правда ли, я была сегодня хороша? — сказала Сара, но в ее тоне не было хвастовства. — Это странно, но я чувствовала, будто…

— Будто что?

— Не знаю, не могу объяснить, Морис. Я бы желала…

— Чего бы ты желала? — спросил Морис, придвигаясь ближе и беря ее руки в свои.

— Ах, если бы только Габриель мог видеть сегодняшний спектакль! Уверена, ему бы очень понравилось.

Морис раздраженно отдернул руки.

— Снова этот Габриель! И когда ты покончишь с этой твоей детской влюбленностью в своего опекуна?

— Я вовсе не влюблена. Но я потеряла его, вот и все. — Сара уставилась на подсвечник в середине стола. То короткое время, что она провела с Габриелем, казалось теперь таким далеким, но никогда не забывалось.

Сначала она пробовала писать ему, хотя и не знала его полного имени и адреса, не считая развалин Кроссуикского аббатства, и ее письма возвращались обратно с соответствующей пометкой.

Денег на ее банковском счете было всегда достаточно. Она чувствовала неловкость, тратя их и не имея даже возможности сказать ему хотя бы «спасибо».

Одно время она отказалась тратить деньги со счета, но через два месяца получила от него письмо, в котором он требовал, чтобы она не стесняла себя в средствах. Эго было единственное письмо, которое ей удалось получить от Габриеля, и поэтому она всюду носила его с собой, пока не обтрепались края. Боясь, что оно совсем порвется, Сара вложила письмо в первую программку, где она была названа прима-балериной.

Пять лет. Она не могла поверить, что так быстро достигла успеха и мастерства. Первая балерина. Это чудо. Все танцовщицы, обучавшиеся с детских лет, не могли сравниться с ней, до недавнего времени бывшей калекой.

Ее узнавали на улице, мужчины присылали ей цветы и безделушки. У нее было бесчисленное множество поклонников и предложений руки и сердца. Она танцевала перед королевской семьей. У нее было все, о чем она когда-то мечтала, и все же жизнь ее оставалась неполной. Она хотела танцевать для Габриеля и с ним, чувствовать вновь его объятия, смотреть в бездну его печальных глаз, слышать, как он напевает старинные вальсы. Больше всего на свете она хотела бы заставить его улыбнулся, услышать его смех.

— Сара?

Она удивленно подняла глаза.

— Я спрашиваю, ты готова идти?

— Да. — Она улыбнулась Морису. Такой симпатичный молодой человек, кареглазый, с темными волосами, высокий и гибкий, с прирожденной грацией танцовщика. — Прости, — сказала она с сожалением. — Со мной не слишком весело сегодня.

— Не грустнее, чем обычно, — быстро отозвался он. — Идем, я провожу тебя домой.

Он помедлил у двери, пока она не вознаградила его поцелуем, а затем, тихонько насвистывая, сошел со ступеней и исчез за углом.

Сара зажгла светильник и стала готовиться ко сну. Сидя за туалетным столиком, она расчесывала волосы, не переставая думать о том, как ей повезло. Она получила то, о чем когда-то лишь мечтала. У нее просторная квартира с превосходной мебелью красного дерева и обивкой голубого цвета разных тонов, в огромной спальне покрывало на постели всех оттенков розового и голубого и тех же сочетаний ковер на полу.

Ее одежды хватило бы на трех женщин, денег она могла тратить сколько пожелает. Впервые в жизни у нее появились друзья ее возраста, разделявшие к тому же ее страсть к балету. Несмотря на то что слава ставила ее выше других, Сару любила вся театральная труппа.

Она танцевала в Лондоне, Риме, Венеции и Мадриде. Выступала перед знатью и участвовала в благотворительных спектаклях для сирот и тех, кто не мог купить билет в театр.

Она почти все время была счастлива, в окружении друзей и поклонников, Но ночами… непонятно почему, она не могла перестать думать о Габриеле, гадая, где он и как он, вспомнил ли о ней хоть однажды.

Вздохнув, Сара притушила свет и скользнула под одеяло. Проговорив обычную молитву на сон грядущий, она молча пожелала Габриелю спокойной ночи, надеясь, что он должен каким-то образом чувствовать, что она не забыла его.

Он стоял под окном, следя за ее сном, совсем как пять лет назад, когда в приюте подкрадывался через веранду к дверям ее комнатки, Тогда она была красивой юной девушкой, но теперь, в расцвете женственности, казалась совершенством. Румянец просвечивал сквозь кожу, словно через тонкий фарфор, волосы золотым огнем разметались по подушке, губы розовели, как лепестки дикой розы, темные ресницы отбрасывали полукруглые тени на щеки.

Под покрывалом обрисовывались очертания ее тела, такого гибкого и округлого, с длинными, стройными и сильными из-за постоянных упражнений ногами.

Он смотрел на нее, испытывая боль от своего векового одиночества, от воспоминаний о ее смехе, улыбке и невинных поцелуях, которыми они когда-то обменялись.

Низкое урчание вырвалось откуда-то из глубины его горла. Триста и еще пятьдесят лет существования на грани жизни и смерти. Он отнимал у людей кровь, потому что должен был поддерживать себя. Он учился с величайшими умами всех веков, видел взлеты и падения цивилизаций, но тем не менее не был частью этого мира. Менялись времена, нравы и места, но он оставался неизменным. Всегда таким же. Всегда одиноким. Боясь довериться кому-либо, боясь полюбить…

Не имея сил помочь себе, Габриель предался мечтам, проникая в ее сознание и находя себе оправдание в безопасности сна. Он любил и заставлял ее чувствовать это, нежа и соблазняя Сару в своих мыслях, распаляя лаской…

Сара пробудилась с именем Габриеля на устах, кожа ее была влажной, дыхание учащенным, тело изнемогло от наслаждения.

Щеки ее зарделись при воспоминании сновидения. Ей снился Габриель, его руки, нетерпеливые, ласкающие ее грудь. Она чувствовала его зубы на своей шее, жар его языка, искавшего пульс на ее горле. А его глаза… они полыхали огнем страсти, заставляя ее думать лишь об одном-как угодить ему в его любовном неистовстве.

Это был самый реальный, самый соблазнительный сон, который она когда-либо видела.

Сара сделала глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание, и внезапно почувствовала аромат его кожи.

Вне себя от изумления она села, прижимая простыню к груди.

— Сон, — прошептала она, уставившись в темный угол. — Все это был только сон, — убеждала она себя. Однако не могла избавиться от чувства, что он был здесь.

Он приходил в театр каждый вечер в течение десяти дней, наблюдая выражение радости на ее лице, пока она танцевала. Он провожал ее после спектакля до дома, ненавидя себя за эту слежку и будучи не в силах прекратить ее.

И всегда ее сопровождал тот молодой человек, которого он видел в первый вечер, и одна мысль о том, что она могла увлечься ничтожным смертным, наполняла его адской яростью.

Они держались за руки, и он был бы рад переломать руки ее спутнику.

Они целовались на прощание, и он был готов изорвать молодого человека в клочки, содрать нежную плоть с его красивого лица, чтобы осталась лишь бесформенная, кричащая от боли кровавая масса.

Он прятался под окном, следя, как она расчесывает свои золотистые волосы, и кипел страстью, весь горел как в огне, хотя было еще слишком далеко до восхода.

Он мог бы заставить ее любить себя. Сознание этого искушало его, подстегивало действовать. Его сила позволяла ему загипнотизировать ее так, что она стала бы делать все, что он захочет, ни о чем не спрашивая. Он мог бы забрать почти всю ее кровь и привязать к себе навеки. Она могла бы стать его рабой, бессловесной, обожающей и послушной ему. Она стала бы жить только для него. Он мог бы даже сделать так, чтобы она умоляла его взять ее кровь, захотела бы умереть ради него. Но ему не нужна была такая рабыня, он хотел, чтобы Сара сама, по собственной воле отдалась ему.

Преисполнившись отвращения к самому себе, стыдясь своей трусости, того, что не может открыто предстать перед ней, Габриель растворился в тумане и помчался к своему жилищу в заброшенном коттедже на окраине Парижа. Это было идеальное место вдали от шумных дорог, спрятанное от любопытного взгляда деревьями и густыми зарослями дикого кустарника.

Снова став человеком, он прошел в пустынные комнаты, продолжая думать о ней. Он отправил Сару от себя, чтобы она могла жить собственной жизнью, и она так и сделала. Она всегда мечтала танцевать, и вот она прима-балерина, гордость и слава парижской Оперы. У нее роскошная квартира, друзья и молодой человек, явно обожающий ее. Что ей до какого-то древнего вампира?

Габриель помедлил перед окном, глядя в черное стекло. Если бы он был смертным, его отражение смотрело бы на него сейчас в ответ, но у него не было ни отражения, ни тени, потому что он не был живым ни в одном из смыслов этого слова.

Он должен был умереть много лет назад. Какой смысл теперь в его существовании? Он ничего не дал этому миру. Он был не что иное, как паразит, питавшийся человеческим страхом и кровью, никогда не давая, только отнимая. Но нет, разве это полная правда? Ведь он дал несколько капель своей крови Саре, и вот мир получил балерину, которой не было равных.

Сара… Он любил ее почти двадцать лет — это было ничтожное малое время по сравнению с протяженностью его жизни, но и самое дорогое, ничего лучшего он никогда не знал. Когда-то он потерял Розалию и думал, чю это конец всему, что ему незачем больше существовать. Но теперь он знал, что его чувства к Розалии были пустяком по сравнению с тем, что он испытывал к Саре. Но Сара, похоже, теперь тоже потеряна для него, и ему остается проклинать за эту потерю лишь самого себя.

Стоило только раз в жизни проявить благородство — и он потерял все, что составляло смысл его существования.

Он уже чувствовал, как начинает пощипывать кожу-приближался восход. Уставившись на яснеющее небо, он думал о том, что потерял Сару и ему незачем теперь жить. И покончить совсем нетрудно, надо лишь оставаться на месте, пока его не найдут солнечные лучи. Всего несколько мгновений жесточайшей боли, и его тело сгорит, бренный каркас, приютивший его проклятых дух, будет разрушен.

Габриель вдруг ощутил настоятельный зов увидеть, как будет вставать над горизонтом солнце. Стиснув кулаки по бокам, он спустился по ступенькам и остановился во дворе, ожидая.

Он ждал солнца и смерти, которую оно несло ему.

Очень медленно показалось солнце, сияя для человека, не знавшего его уже более трех столетий. Свет, расцвечивая сумрак, разливался подобно краскам на холсте — огненно-красное с золотом.

Загипнотизированный величественным зрелищем, он стоял, впитывая тепло, любуясь золотыми лучами, вдыхая запах росистой травы и влажной земли.

Он старался, пока мог, не замечать боли, но крик вырвался из его груди, когда сноп лучей нашел его, заплясал на коже, прожигая лицо и руки. Лучи проникали сквозь одежду подобно адскому огню. Запах поджаренной плоти заполнил ноздри.

С диким криком Габриель кинулся в дом и спустился в подземелье. Забравшись в длинный деревянный гроб, служивший ему ложем, он смежил веки, проклиная свою трусость, помешавшую ему умереть, исчезнуть из этого мира.

Передергиваясь от боли, он постарался погрузиться в сон, обнимая черноту, отдаваясь благословенному забвению, блокировавшему все мысли о Саре, прощаясь со всеми бесполезными иллюзиями из жизни смертных.

Сара пробудилась от собственного крика, сотрясаясь от боли и страха, заполнивших ее.

Сев, она начала лихорадочно оглядываться. Восход уже осветил небо, и она задышала спокойнее. В конце концов, это всего лишь сон.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Только сон, но каким он казался реальным. Первой ее мыслью было, что это просто воспоминания о пожаре в приюте, но постепенно она поняла — боль, которую она чувствовала, не была ее болью.

Габриель… Имя его всплыло в ее сознании, а вместе с ним образ обугленной плоги.

Габриель. Он словно поселился в ее мозгу эти последние десять дней. И в ее снах. Как-то, сидя в кафе, ей показалось даже, что он наблюдает за ней снаружи, стоя в тени.

— Габриель… — Губы ее прошептали его имя нежно, как вздох, горячо, как молитву.

И в глубоком подземелье далекого коттеджа создание, проклятое небесами, услышало ее голос и заплакало кровавыми слезами.

<p>ГЛАВА XI</p>

Габриель пробудился с наступлением сумерек от терзающего голода, избавиться от которого можно было только утолив его.

Вчера он подставил себя солнечным лучам, и они сделали его слабым. Только жаркая человеческая кровь могла излечить его, сгладить ожоги на коже, восстановить силы.

Он осторожно выбрался из гроба. Каждое движение причиняло муку. Ругательства срывались с его языка, пока он менял одежду. Он с трудом оделся в обтягивающие брюки и рубашку из тончайшего батиста.

Словно придавленный грузом прожитых лет, Габриель медленно карабкался вверх по лестнице, корчась от боли. Добравшись до входной двери, он встал, свесив голову.

Голод впивался в его внутренности, выжигал их вечным адским огнем, загасить который могла только кровь.

Габриель надел пальто, подняв вверх меховой воротник, и вышел в ночь. Слабость не позволила ему достичь города раньше чем за час. Голод не отставал, раздирая внутренности и отнимая рассудок. Раны на лице горели, не желая заживать.

Он свернул в пропахший отбросами закоулок и затаился…

Давали «Спящую красавицу», и Сара танцевала партию Авроры.

Габриель откинулся в кресле, следя за ней, порхавшей между четырьмя принцами, восхитительно и изящно выбрасывая ножку в пируэте.

Он был заворожен сольной партией, неотрывно следя за ее шажками, такими быстрыми и точными. Так ясно видны ее молодость и увлеченность жизнью, ее надежды на будущее. По горлышку Сары прошел спазм, когда она укололась о спицу. Это была лишь капелька краски, но он думал о ее крови, красной и жаркой, заставившей наполниться слюной его рот, в то время как она падала, погружаясь в вечный сон,

Он думал о своем, но когда принц нашел спящую Аврору и разбудил Сару поцелуем, Габриель был вновь сильно возбужден.

«Если бы только в реальной жизни все кончалось так счастливо, как в волшебной сказке», — раздраженно думал Габриель. Если бы поцелуй любви мог воскресить его к жизни, которую он потерял.

С трудом понимая, что делает, он покинул театр. Мысли его потекли назад, в прошлое… Он родился в маленькой деревушке в окрестностях Валь-Лунги, в Италии. Мать его, давшая жизнь десятерым, преждевременно постарела. Отец тоже износился вконец, обеспечивая такую большую семью.

Габриель, звавшийся тогда Джованни Онибене, был старшим. Он ненавидел бедность, в которой они жили, и тесный дом, ненавидел долгие часы работы в поле и постоянную борьбу за выживание. Он мечтал о другой, лучшей жизни и готов был делать все, что угодно, лишь бы выбиться в люди.

Ему было шестнадцать, когда он согласился укротить строптивого жеребца для одного местного богача. И хотя ему пришлось не сладко, пока дородный седовласый хозяин преспокойно наблюдал за его работой, тому понравилось, как Джованни справился с жеребцом, и он предложил ему работу в своей конюшне. Так юноше представилась неплохая возможность поработать на Сальваторе Муссо, у которого в Валь-Лунге была роскошная вилла.

Джованни с готовностью принял это предложение и с легким сердцем попрощался с родителями, обещая присылать деньги и навещать их.

Шесть месяцев он без устали трудился, заслужив уважение Муссо и дружбу его сына Джузеппе. Когда пришла весточка, что его родители больны, он немедленно помчался к ним, но было поздно. Страшная лихорадка прошлась по деревне. Он видел, как одни за другим умирали его родные. Сначала мать, затем сестры, братья и под конец отец.

Только когда умерли все его близкие, он понял, как любил их. Он так терзал себя, будто их смерть была его виной.

По просьбе сельского священника родители Джузеппе приняли Джованни в свой дом. Первое время он держался замкнуто, но шло время, и он понял, что существует другой мир — мир богатых, где люди никогда не голодают, где работу делают слуги, а их хозяева думают лишь о развлечениях.

Это был мир абсолютно неизвестный ему прежде, и он хотел теперь принадлежать к нему.

Родители Джузеппе были очень щедры, они кормили и одевали приемыша, но одежда не могла скрыть недостатки в его манерах. Однако Джованни был очень восприимчив и легко постигал науку светского общения. У него было одно преимущество — он был молод и очень красив, и поэтому женщины обожали его. Они прощали ему простецкие повадки и охотно обучали танцам, этикету, манере держаться и подавать себя в обществе.

Он быстро усвоил формулы вежливости, искусство танца и дипломатии. Его походка была совершенной и непринужденной, он держался по-королевски. Но в глубине души Джованни всегда помнил, откуда пришел и каким был когда-то.

В двадцать девять лет он вместе с Джузеппе отправился в Венецию. Это было время веселья и карнавалов, казавшихся нескончаемыми. Здесь он встретил Антонину Инсенну. Она обучила его искусству любви, и он пал жертвой ее темной красоты. Антонина был очень богата и со многими держала себя холодно, но только не с Джованни. Ему она постоянно улыбалась, и его неудержимо влекло к ней.

В Нине было все, что он мечтал встретить в женщине: прекрасная, желанная, загадочная. То, что она была старше его, лишь придавало ей таинственности, как и то, что она отказывалась видеться с ним днем. Они проводили вдвоем каждый вечер, но она не позволяла е, му остаться на ночь. И это лишь разжигало его страсть. Все, что бы она ни делала, он вменял ей в заслугу, не желая замечать мелких неприятностей.

Но однажды погожим летним днем Джованнии встретил Розалию Бальо, юную женщину, показавшуюся ему совершенством. Они влюбились друг в друга с первого взгляда, и он понял, что его чувство к Антонине было не любовью, а похотью.

Он стал избегать Нину, предпочитая проводить время с Розалией. Они встречались на людях и наедине, обещая друг другу любовь и верность, хотя у него и было предчувствие, что она никогда не будет его женой. Розалия происходила из богатой семьи, в то время как у него не было ни денег, ни земель, ни титула.

Было очевидно, что однажды Антонина узнает о том, что он променял ее на другую. Так и произошло. Ее ярость была ужасна. Она угрожала рассказать Розалии об их связи, твердила, что убьет его, убьет Розалию на его глазах, но в итоге не сделала ничего из того, что обещала.

— Ты еще очень пожалеешь, Джанни, — сказала она ему, когда он объявил ей, что встречается с ней последний раз. — Ты еще притащишься ко мне и станешь умолять о том, что только я могу тебе дать, но цена будет слишком высока.

Он не поверил ей. А потом, после ночи дикого кутежа вместе с Джузеппе и несколькими друзьями, внезапно заболел лихорадкой. Семья Муссо собрала врачей на консилиум, но те решили ограничиться кровопусканием. Два дня спустя врачи заглянули еще раз, но лишь горестно покачали головами, в то время как Джованни знал, что умирает.

Он никак не мог смириться с мыслью, что его жизнь уже кончилась, так и не начавшись, и тут появилась Антонина. Она возникла в его комнате словно злой дух.

— Я могу помочь тебе, Джанни, — проворковала она мягким шелковым голосом. — Только обещай, что станешь моим на одну ночь, и все будет хорошо. Я излечу тебя, Джанни, и дам тебе такое богатство, о котором ты и мечтать не смел. Сбудутся все твои самые сумасшедшие мечты, и даже больше того, больше, чем ты можешь себе представить.

— Слишком поздно, — простонал он, чувствуя, как поднимается и растет в нем страх смерти. — Слишком поздно.

— Еще не слишком, дорогуша моя, — сказала она. — Только пообещай мне одну ночь — и я все исполню.

И так как его изматывала боль и глодал страх смерти, а также оттого, что он слишком любил Розалию и мечтал жениться на ней, Джованни согласился на все, что предлагала Антонина.

Как только он дал ей обет, облик красавицы резко изменился. Льстивая нежность испарилась с ее лица, глаза засверкали свирепым, страшным огнем.

Она присела на край постели и, склонившись к нему, начала целовать. Ее губы были холодны, как могила, и когда он попробовал отстраниться, она крепко обхватила его и рассмеялась. Смех ее напоминал скрежет старых костей.

Страх еще сильней охватил его, и он снова попытался вырваться, но тщегно. Сила его была ничтожна по сравнению с ее силой.

Она навалилась на него, целуя в веки, щеки, рот. Ему казалось, что губы ее прожигают насквозь.

Он задыхался, ощущая, как ее зубы прокусывают его кожу, мешая боль с чувственным наслаждением. А потом он почувствовал себя опустошенным, словно выпитым до последней калли крови. Ее кожа становилась все горячей, в то время как его холодела и холодела, и он знал, что стоит на пороге смерти. Сердце почти не билось, дыхание прерывалось, Джованни проваливался во мрак и несказанный ужас, такой жути он никогда не мог себе даже представить.

Он смотрел на нее, едва различая и ничего не понимая, когда она вскрыла вену на своем запястье и прижала окровавленную руку к его губам.

Словно откуда-то издалека он расслышал ее голос:

— Пей, Джованни.

Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Пей, Джованни, — приказывала она. — Пей! Давай!

Он подчинился, стоя уже одной ногой в могиле, и почувствовал, что, подобно тому, как впадает в русло река, жизнь стала вливаться в его тело. Он закрыл глаза, постанывая от удовольствия, и пил, пил, пил…

Затем она отняла запястье от его рта, и он открыл глаза, собираясь просить еще живительного сока, но тут увидел ее, навалившуюся на него, с губами, измазанными кровью, и осознал, что это была его кровь.

Он с ужасом уставился на нее.

— Что ты сделала?

Нина улыбнулась, и он увидел длинные и острые клыки.

— Я исполнила свое обещание, — сказала она. — Вернула тебя к жизни и дала тебе богатство и власть. Теперь ты бессмертен, Джованни Онибене, а вместе с бессмертием приходит власть и умение черпать богатства этого мира.

Поднявшись, она вынула из кармана белый шелковый платочек и аккуратно стерла со своих губ его кровь. Он задрожал и передернулся от отвращения, когда тем же платочком она стерла кровь и с его рта.

Она оставалась с ним, пока из его гела не вышло все, что было в нем человеческого. Его чувства прояснились и стали острее, чем прежде, и это изумило и напугало его. Цвета он видел ярче, а свет канделябров был невыносим для его глаз. Слух его улавливал легчайший звук.

Она объявила ему, что отныне, чтобы выжить, он будет вынужден питаться кровью, а обычная еда лишь сделает его больным. Но он все еще отказывался поверить ей.

Тогда она вышла ненадолго из комнаты и вернулась с гроздью сочного винограда. Чтобы опровергнуть ее, он съел весь виноград, и в следующий момент его пронзила боль.

Упав на колени, он изверг обратно содержимое желудка.

— Уже почти рассвет, — заметила она, взгляд ее скользнул к окну и обратно. — Днем ты будешь спать, а завтра ночью выполнишь данное мне обещание. Затем можешь подыскать себе местечко по вкусу. Но не забудь положить в свою постель горсть родной земли, если вздумаешь покинуть Италию.

Он смотрел на нее, не понимая.

— Ты теперь создание ночи, — сказала Антонина, — и не можешь умереть. Только солнечные лучи способны убить тебя, ты должен прятаться от них. И святая вода тоже может обжечь твою плоть. Ты не продолжишь свой род, зато сам будешь жить вечно. — Она помолчала, держа руку на деревянной шкатулке, чтобы не сглазить. — Я обещала тебе помощь и дала ее. Но используй обретенный дар мудро.

Двумя ночами позже, не находя себе покоя, он отправился к Розалии и рассказал ей все. Глядя в сторону, он сожалел, что не подготовил себя к ее реакции, к захлестнувшему ее отвращению, к тому ужасу, что погнал ее прочь от него. Он услышал ее крики и глухой стук — она покатилась по винтовой лестнице и осталась лежать без движения на нижней площадке. Он выбежал за ней, но знал, что она мертва, еще не успев спуститься вниз и подойти к ней.

На следующий день он покинул Италию.

Он решил, что это не так уж трудно — жить ночью и проводить весь день, погрузившись в сон. Он по-прежнему мог находиться среди смертных, танцевать, смеяться, как и до этого. Но не совсем. Голод, ранее неведомый и всегда несвоевременный, просыпался в нем, когда он смешивался с людьми. Вначале, еще не в силах сдерживаться, он часто насыщался слишком дорогостоящей человеческой жизнью. Только спустя много десятилетий научился он контролировать свой звериный голод, беря вместо жизни лишь несколько капель крови.

И он усвоил наконец, что отделен от всего человечества роковой чертой, за которую ему никогда не перейти, никогда… Понадобилось не одно десятилетие, чтобы он смирился с этой мыслью, чтобы уже ни на секунду не забываться и не чувствовать себя своим среди смертных.

Габриель стоял в тени у кафе, наблюдая за Сарой. Одетая в бледно-розое платье, она казалась такой же свежей и естественной, как дикая роза. Ее молодой человек сидел рядом с ней, держа ее за руку, любуясь ее лицом, и кто мог осудить его за это? Она была чудным видением, ангелом с прекрасным лицом и те-лом, со смехом, легким, как вздох, с улыбкой, сияющей, как солнце.

Гнев душил Габриеля, руки его сжимались в кулаки. Ему потребовалось собрать все самообладание, чтобы не шагнуть из тени на свет, не ворваться в кафе и не сломать шею молодому мужчине. Он мог бы сделать это одним рывком. Всего лишь одним.

Сара, любовь моя. Сара, и почему только я отпустил тебя?

Она подняла голову, поворачиваясь и пристально глядя в укрывавшую его тень.

Почувствовала ли она его мысли? Поняла ли, что он здесь? Но ведь это невозможно.

Вдруг она поднялась и направилась к затененному углу снаружи. Сердце его бешено забилось при ее приближении. Она всматривалась в темноту, и, почувствовав внезапную слабость, он собрался уже раствориться в туман и исчезнуть.

— Габриель?

— Уходи.

— Габриель, это ты?

— Не стоит подходить ближе, Сара. Она остановилась смущенная.

— Что с тобой?

— Уходи.

Она нервно облизнула губы, стараясь увидеть его, но он сливался в одно целое с тенью.

— Я уйду, если ты пообещаешь прийти ко мне позже.

— Я не могу.

— Я потеряла тебя, Габриель.

— Потеряла меня?

— Да. — Она сделала шаг вперед, пробуя увидеть его. — Ты болен, что с тобой?

— С чего ты взяла? — резко ответил он.

— Я чувствовала, когда это случилось, я знала это.

— Уходи, Сара, пожалуйста, уходи.

— Ты придешь ко мне чуть позже?

— Да, — обещание само собой слетело с его губ.

Двумя часами позже Габриель неуверенно стучался в дверь ее квартиры, робкий и дрожащий, словно впервые влюбленный юнец.

Он услышал, как Сара произнесла имя некой Бабетты, которую сама же успела отпустить на ночь. В следующий момент она уже открыла дверь, и он был захвачен бурей эмоций.

— Габриель! Я так рада видеть тебя. Входи же, входи.

— Свет, — сказала он, отступая в тень, — притуши свечи.

Она нахмурилась на мгновение, а потом бросилась выполнять его распоряжение. Только после этого он вошел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Он стоял перед ней, охваченный чувством вины: если бы она только знала, кого впустила в свой дом!

— Габриель?

— Как ты, Сара?

— Превосходно. А ты? — В ее голосе послышались нотки беспокойства. — Почему ты не садишься?

Кивнув, он присел на край дивана, обитого дамассе.

— Могу я взять твой плащ? — спросила она.

Он отрицательно мотнул головой, глубже заворачиваясь в складки своего одеяния.

Она стояла перед ним, теребя широкий голубой пояс платья.

— Как я рада, что ты пришел ко мне. Я думала, что уже потеряла тебя.

— Ты была прекрасна сегодня вечером, -сказал он.

Она порозовела от удовольствия.

— Ты был в театре?

— Я никогда не видел ничего более великолепного, дорогая. В самом деле, ты рождена для танца.

— Да, мне нравится то, чем я занимаюсь. Он сделал глубокий вдох, сжимая руки под складками плаща.

— А этот молодой человек в кафе, ты любишь его?

— Морис? — Она тихо рассмеялась. — Он всего лишь мой друг.

— Но он хотел бы стать тебе больше чем другом.

— Да.

— Ты любишь его? — спросил он резким требовательным тоном.

— Возможно, чуть-чуть.

— Он просил твоей руки?

Она не ответила сразу, и он услышал внезапное тревожное биение ее сердца, почувствовал, как кровь заструилась по ее венам, румяня щеки.

— Так да или нет?

— Да. Он сказал, что мы должны пожениться и организовать свою балетную труппу, сказал, что мы поедем в турне по всему миру.

Габриель чувствовал бушующий в нем гнев, представляя ее замужем за этим молодым мужчиной. Она будет гулять с ним под лучами солнца, она даст ему детей…

Веками приученный к самоконтролю, Габриель подавил в себе порыв удалиться прочь. Но он не имел ни малейшего права вторгаться в ее жизнь. Морис был достоин ее, молодой, красивый, гордый. Он танцевал вместе с ней и мог разделить не только ночи, но и дни ее жизни.

Один из смертных.

Ему захотелось убить его.

— Если ты хочешь выйти за него замуж, можешь не беспокоиться. У меня есть огромная квартира в Марселе, и она будет твоей, когда вы поженитесь. Ты получишь также щедрое ежемесячное содержание.

— Но я не могу…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

— У тебя нет родителей, чтобы позаботиться о тебе, а я не хочу, чтобы ты всецело зависела от того, кого выберешь себе в мужья.

Сконфуженная и встревоженная той болью, что сквозила во всех его движениях, когда он говорил о ее возможном замужестве, Сара уселась на другом конце дивана.

— И ты пришел ко мне, чтобы уговорить выйти замуж за кого-то еще?

— Я не понимаю, о чем ты? Она опустила глаза.

— Я никогда не переставала думать о тебе, Габриель. Каждую ночь я надеялась, что ты вернешься, что, отпустив меня, ты томишься по мне, как я всегда, всем сердцем томилась по тебе. — Она смотрела на него умоляющим взглядом. — Я знаю, ты думал, что я еще ребенок и не понимаю себя и порывов своего сердца. Но я люблю тебя, Габриель. Любила, люблю и буду любить всегда.

— Нет, это невозможно.

— В чем дело? Почему я не могу любить тебя?

Сара попыталась дотронуться до него, но он уклонился. При этом поспешном движении с его лица упал капюшон, и она впервые ясно увидела его.

— Габриель! Что это?

— Ничего, — ответил он, снова поглубже надвигая капюшон. — Несчастный случай.

Прежде чем он успел остановить ее, она вскочила и зажгла лампу.

— Нет! — он прикрыл лицо обеими руками, понимая теперь, какую ошибку совершил, придя к ней.

Она потянула с его лица капюшон. Он упорствовал, но потом опустил руки.

— О, Габриель! — прошептала она, и горло ее сдавило от ужаса. — Мой бедный ангел!

Он отвернулся, не желая, чтобы она видела его ожоги, не желая видеть жалость в ее глазах.

Низкий стон, полный наслаждения, смешанного с болью, вырвался у него, когда Сара притянула его в свои объятия, нежно поглаживая, как мать, успокаивающая больное дитя.

— Скажи мне, что случилось, — настаивала она.

— Я обжегся… — Его голос звучал приглушенно оттого, что он прижался к ее груди.

— Обжегся! — Воспоминания о пожаре в приюте мгновенно воскресли в ее памяти, и вместе с ними вспомнилась и боль — страшная и мучительная. — О, Габриель, — прошептала она, — я думала, это был лишь сон…

— Сон? О чем ты?

— Мне приснился сон о тебе, приснилось, что тебе очень больно… Это было как будто наяву. Я чувствовала, как дымится твоя кожа…

Сара стала рассматривать его руки-нет ли на них ожогов. Глаза ее наполнились слезами, когда она увидела его изуродованную плоть.

— Как это случилось?

Габриель закрыл глаза. Ее нежные прикосновения излечили его, словно он и не страдал так ужасно…

— Неважно. Я был неосторожен. Все не так плохо, как кажется.

— Тебе очень больно?

— Только не теперь.

Сара снова привлекла его к себе, как если бы знала, что ее близость утишает его боль.

— Как давно ты уже в Париже?

— Я… я не знаю. — Он хотел лишь повидать ее, узнать, что с ней все хорошо, и убраться. Но теперь… Как мог он ее оставить? Ее близость была бальзамом для его измученной души, ее прикосновения прогоняли боль от его ран.

— Останься здесь, пожалуйста, останься, — умоляла она.

— Я не хочу усложнять твою жизнь.

— Как мог бы ты сделать это? Ведь ты мой ангел-хранитель, разве не помнишь?

— Я помню, дорогая. — Сделав над собой усилие, он отстранился. — Теперь мне пора.

— Но ты придешь завтра вечером?

— Если хочешь.

— Я очень, очень этого хочу. Может быть, ты встретишь меня у театра? Мы могли бы вместе поужинать.

— Нет, я приду сюда. В полночь. Она поднялась вместе с ним. Глаза ее сияли счастьем оттого, что она вновь обрела его.

— Ты не передумаешь?

— Нет. Но твоя служанка Бабетта… ее не должно быть здесь.

Сара кивнула. Ей казалось таким естественным, что он не хочет, чтобы кто-то еще видел его, когда он так болен.

— Не мог бы ты… не хочешь ли ты… Габриель нахмурился:

— Что ты хочешь, дорогая?

— Не будешь ли ты так добр поцеловать меня на прощание?

Он слегка кивнул, собираясь лишь скользнуть по ее губам. Но, ожидая большего, она встала на носки и, взяв его израненное лицо в свои руки, прижалась губами к его рту.

Будто тысяча солнц взорвались в нем, яркие и чистые. Сознание его наполнилось образами летних дней и утренних поцелуев солнца, смешанных с росой.

В изумлении он отпрянул и, пробормотав поспешное «прощай», пошел прочь, прежде чем она могла бы заметить кровавые слезы на его глазах, слезы, уже растекавшиеся по его щекам; прежде чем он упал бы перед ней на колени, умоляя, чтобы она прогнала от себя древнего монстра и полюбила наконец человека, чей путь на земле так недолог.

<p>ГЛАВА XII</p>

— Что это значит? Почему ты не хочешь встретиться со мной после спектакля?

Морис, нахмурившись, уставился на нее, в глазах его отражалось смятение.

— У меня назначено свидание, — ответила Сара.

— Свидание? С кем?

— Со старым приятелем. — Раздраженный вздох слетел с ее уст. — Если ты так уж хочешь знать, то я встретила Габриеля.

Смятение сменилось в глазах Мориса пониманием, но всего на один момент, чтобы уступить место ревности.

— Итак, он все же решил навестить тебя после всех этих лет разлуки?

— Да.

— Ты думаешь, это в порядке вещей — встречаться с ним наедине?

— О чем ты?

— Разве это прилично — вы вдвоем в твоей комнате?

Сара почувствовала, что краснеет. Но ведь их встреча не была любовным свиданием. Габриель был ее опекуном, благодетелем, более того, он был ее другом, ее семьей. Однако не эта мысль заставила зарумяниться ее щеки, а то, что она хотела бы видеть в нем больше, чем своего защитника, хотела…

— Все в порядке, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал холодно и спокойно. — В конце концов, он поддерживал меня эти пять лет. Мне было очень трудно отказать ему во встрече. — Она ненавидела себя за эту ложь. Ведь не Габриель настаивал на свидании. Совсем наоборот.

— Кто-нибудь должен быть при тебе, — настаивал Морис. — Компаньонка, если пожелаешь.

— Со мной будет Бабетта, — солгала Сара. Морис взял ее за руку.

— Я люблю тебя, Сара. Я желаю тебе только хорошего.

— Я знаю. — Сара взглянула Морису в глаза, пытаясь вновь почувствовать привязанность к нему, но уже зная, что сердцем и душой она принадлежит Габриелю, вновь, как прежде, как с того первого раза, когда увидела его на своей веранде.

— Выходи за меня, — умолял Морис. Опустившись на одно колено, он держал ее руку. — Я знаю, что не достоин твоей любви, но я буду любить тебя, как никто другой, ты будешь для меня всем, обещаю тебе это. Только скажи «да».

— Морис…

— Все дело в нем, так? — Морис поднялся с коленей, лицо его исказилось гневом и ревностью. — Ты влюблена в этого старика.

— Что заставляет тебя думать, что он стар?

— Разве это не так?

Сара нахмурилась. Она никогда всерьез не задумывалась о возрасте Габриеля, и только теперь до нее дошло, что она даже не знает, сколько ему лет. На вид ему было сильно за двадцать, но чувствовалось, что он гораздо мудрее этих лет.

— Сара?

— Я не знаю, сколько ему лет, и мне нет дела до этого. И я не собираюсь сбегать с ним, Морис. Он просто зайдет проведать меня, вот и все.

— В таком случае, я вам не помещаю.

— Нет, боюсь, это ни к чему.

— Сара…

— Я не желаю продолжать эту тему, Морис. Быстро, один поцелуй на счастье. Мой выход.

В этот вечер Сара танцевала как никогда, уверенная, что Габриель присутствует в зале. Ее сольная партия предназначалась лишь для него одного. Глядя на принца, она видела лицо Габриеля. Поцелуй Габриеля пробуждал ее от заколдованного сна.

Она надеялась, что он ждет ее у выхода из театра, но его не было. Морис настоял на том, чтобы проводить ее домой.

У дверей она распрощалась с ним, пожелав спокойной ночи и уверяя, что у нее все будет хорошо.

Она отпустила Бабетту, быстро искупалась и облачилась в скромный темно-голубой пеньюар с кружевами у горла, зажгла множество свечей и поставила на стол блюда с яблоками и сыром, бутыль вина и два бокала.

Услышав стук в дверь, она вся задрожала и, глубоко вздохнув, пошла через комнату к двери.

Он стоял в тени, как и в прошлый вечер, пряча лицо в капюшон плаща, черного, как сама ночь.

— Габриель! — воскликнула Сара голосом, полным радости. — Входи же. — Она затворила за ним дверь, желая задержать его у себя навеки. — Дай мне твой плащ.

— Нет.

— Тебе не нужно прятать лицо от меня.

— Сара…

Она протянула к нему руки.

— Позволь мне взять твой плащ, Габриель. Здесь тепло, и тебе будет гораздо удобнее без него.

— Я думаю о твоем удобстве.

— Твое лицо не пугает меня.

Покорно вздохнув, Габриель снял плащ и вручил ей, зная, как ужасен его вид, какие бесцветные пятна покрывают его лицо и руки. И все же он нашел в себе силы улыбнуться ей.

Сара отнесла его плащ в спальню и там прижалась на миг к пахнувшей им тончайшей шерсти, прежде чем положить свою ношу на постель. Ее руки пробежали по материалу, как будто она ласкала самого Габриеля.

Когда она вернулась в гостиную, он сидел, вжавшись в угол дивана, подальше от свечей, мерцающих на столе.

— Не хочешь ли закусить? — спросила Сара, указывая на блюда с сыром и фруктами. — Может быть, немного вина?

— Бокал вина, — попросил он.

Наполнив два бокала, она села рядом с ним.

— Ты танцевала превосходно, — сказал Габриель. — Я никогда не видел такой самоотдачи и радости в танце.

— Я танцевала для тебя, — тихо призналась Сара. — Я знала, что ты где-то рядом и смотришь на меня, и хотела, чтобы ты гордился мной.

— Ты танцевала прекрасно, Сара-Джейн. Ты балерина, которой нет равных. Все вышло так, как ты и мечтала.

— Всем этим я обязана тебе.

— Нет, дорогая. Твой талант всегда был при тебе, внутри тебя, и я тут ни при чем. Где ты будешь танцевать после Парижа?

— Говорят, что труппа двинется осенью в турне.

Габриель кивнул.

— Весь мир узнает о тебе, дорогая, — сказал он и нахмурился. — Я говорю что-то не то?

— Я люблю танцевать, — сказала Сара, — но этого недостаточно.

— Когда весь мир у твоих ног — что еше можно желать?

— Я хочу, чтобы ты был со мной.

Как и всегда, при упоминании о чем-то личном, он отстранился от нее.

Набравшись смелости, Сара отставила свой бокал и взяла его нетронутый, чтобы тоже поставить на стол, а затем, придвинувшись, положила руку ему на плечо.

— Скажи, что я не нужна тебе, что ты не хочешь меня, и я никогда больше не стану говорить с тобой об этом.

— Ты отлично знаешь, — хрипло проговорил он, — я хочу тебя, жажду тебя уже многие годы.

— Тогда почему мы не вместе?

— Потому что так лучше.

— Для кого?

— Для тебя, дорогая. Ты должна положиться в этом на меня.

— Нет, ты должен положиться в этом на меня. То, что ты говоришь, не имеет никакого смысла.

— В этом больше смысла, чем ты можешь себе вообразить. Самое лучшее для тебя было бы забыть обо всем, забыть, что ты знала меня когда-то. Выходи за своего молодого человека, дай ему детей и научи их танцевать. Это станет целью твоей жизни. Ты рождена для этого.

Сара покачала головой.

— Нет, Габриель, — пылко возразила она. — Я рождена для тебя.

Ощущая себя все свободнее, она придвинулась к нему, и теперь лишь дуновение ветерка могло проскользнуть между ними.

И тогда она произнесла слова, которым он не мог противиться, и Габриель понял, что пропал. Она сказала:

— Позволь мне обнять тебя.

Он сделался мягким, как воск, когда она обеими руками притянула его к себе. Он знал, что должен избегать солнечных лучей, но непреложным было и то, что он должен быть с этой женщиной, в ее объятиях. Она озарила его проклятую жизнь, его нескончаемый мрак, она была той, которую он желал.

Она не хотела отпускать его, а затем стала целовать. Ни она, ни он не закрывали глаз. В его взгляде сквозило жаркое пламя и дикая страсть, не желание — обнаженный голод. Он хотел ее страшно, нечеловечески, обреченно.

И она хотела его. Хотела чувствовать его силу, принадлежать ему полностью, окончательно, безвозвратно. Она хотела подчиниться ему, делать все, что ему нравится, доказывая свою безграничную преданность. Ей хотелось, чтобы он был властным и требовательным и не отпускал ее от себя.

Она смотрела в его глазах и чувствовала себя летящей куда-то вниз, во мрак и огонь.

Габриель простонал ее имя, прижимая теснее к себе. Обхватившие ее руки были такими сильными и уверенными. Одна рука скользнула по ее спине и, подняв край пеньюара, стала поглаживать ее голень.

Сара чуть не задохнулась, изумленная интимностью этого жеста и пронизавшим ее наслаждением.

Она вся ушла в чувство и была не в силах сопротивляться прикосновениям Габриеля и голоду, горевшему в его глазах. Жар полыхал в ее жилах, заставляя быстрее бежать кровь, прогоняя усталость. Она не понимала, что с ней.

С покорным вздохом Сара прикрыла глаза, отдаваясь его страстным магическим прикосновениям.

Не чувствуя страха, она полностью доверилась ему, не противясь его исступлению.

Рычание, подобное звериному, вырвалось у него, когда он зарылся своим ртом в ее губы.

Он чувствовал ее чистоту и незащищенность, невинность и молодость, которые были для него навеки потеряны. Его поцелуи были долгими, он искал в них избавления и забвения, желая слиться с человеческой природой. Она была такой нежной и податливой, ее влекло к нему так же, как глупого мотылька к огню, в котором он найдет свою гибель. Габриель невыносимо страдал оттого, что не мог защитить ее, а вместо этого был обречен погубить.

Его руки, проникнув под складки ткани, почувствовали кожу нежнее атласа. В следующий момент ее пеньюар упал на пол, и почти тут же рядом с ним оказалась его одежда. Теперь она была нагая с головы до пят. И она вся была его. Ему оставалось лишь взять ее.

Он ласкал ее дрожащими от страсти руками, голос его звучал неровно. Наконец, когда все его тело было охвачено огнем желания и он уже был близок к тому, чтобы взять ее, Габриель вдруг услышал слабый стон боли.

Прижавшись к ней, он похолодел от страха, внезапно осознав, что его нечистый голод прорвался наружу, что его поцелуи не были больше нежными и что его клыки чуть не прокусили нежную кожу на ее горле.

Не понимая, насколько близка опасность, она прогнулась под ним, ища наслаждения, которого хотело ее возбужденное тело.

Простонав, он отстранился и сел к ней спиной.

— Габриель?

Ее голос был тихим и неровным, полным смущения.

— Прости меня, — хрипло произнес он. — Я не хотел…

— Габриель… — Она коснулась рукой его спины, и все в нем откликнулось на это прикосновение. — Я хочу тебя.

— Нет, Сара, — сказал он. — Больше ничего не будет.

— Я не понимаю.

— Пожалуйста, позволь мне уйти. — В голосе его слышались мольба и страх, он хотел, чтобы она очнулась от любовного наваждения, потому что сам он еле сдерживался. Ее нежный голос, ее прикосновения сводили его с ума.

— Нет.

— Это для твоего же блага.

— Не правда! — Сконфуженная, чувствуя себя отвергнутой, Сара села, обхватив руками грудь. — Лучше бы я никогда не покидала Англию! — воскликнула она, запрокидывая голову и заливаясь слезами. — Лучше бы я оставалась прикованной к своему мерзкому креслу, потому что тогда ты любил меня. Я знаю, что любил.

Габриель закрыл глаза, и его руки все сильнее сжимались в кулаки, по мере того как ею овладевало отчаяние. «Я ни за что не должен был приходить сюда, — думал он, — не должен был снова видеть ее». Он не желал быть причиной ее боли, напротив, он хотел, чтобы ей всегда было легко и хорошо.

И ведь он мог бы стереть воспоминания о себе из ее сознания. Он и сейчас может сделать это, стоит лишь заглянуть ей поглубже в глаза и приказать. Она бы забыла, что он вообще когда-то был на свете… Но он не мог сделать этого, потому что жизнь без нее не имела для него смысла.

И так как он был в основе своей эгоистичен и, кроме того, слишком долго изнемогал под бременем одиночества, Габриель не выдержал и, повернувшись, взял ее за руку.

— Сара?

Она взглянула на него, и он содрогнулся — такая мука отражалась в ее глазах.

— Пожалуйста, Габриель, — прошептала она. — Пожалуйста, не покидай меня. Я слишком нуждаюсь в тебе.

— И ты мне бесконечно нужна. Скажи, дорогая, если я останусь, ты не станешь задавать лишних вопросов?

— Обещаю.

— Что бы я ни сказал? Даже если это покажется тебе лишенным смысла? Она слегка нахмурилась:

— Я не понимаю.

— Это очень просто. Я останусь, но только если ты не станешь спрашивать ни о чем, какими бы странными ни были мои слова и поступки. Никаких вопросов.

— Пусть так, я обещаю.

— Тогда тебе придется уволить свою служанку.

— Бабетту? Габриель кивнул.

— Хорошо, но зачем?

— Никаких вопросов, дорогая, ты помнишь? А теперь, — спокойно продолжил он, — оденься. Уже поздно, и тебе пора отдыхать.

— Но… — Сара запнулась. Она дала ему обещание ни о чем не спрашивать, но на словах это оказалось сделать гораздо легче, чем на деле.

— Не надо вопросов. Ты уже дала слово, и теперь поздно отменять его, — заметил Габриель.

Сара кивнула, и он нагнулся за своей одеждой, вслушиваясь в мягкий шелест пеньюара, скользившего по ее телу.

Одевшись, он заглянул ей в глаза.

— Ты еще слишком молода, Сара. Я не хочу повредить тебе.

— Ты и не можешь пов…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

— Теперь уже поздно. Я хочу, чтобы ты легла в постель. Завтра вечером я буду ждать тебя у выхода из театра.

— Прекрасно.

— Доброй ночи, дорогая, спи спокойно.

— Доброй ночи, мой ангел. Ты будешь думать обо мне?

— Да, как и всегда, — ответил он, наклонясь, чтобы поцеловать ее в щеку. — Как всегда.

<p>ГЛАВА XIII</p>

Следующим вечером Габриель ждал ее у театра. В вечернем наряде, с накинутым поверх черным плащом, он показался ей неотразимым. «Вот самый красивый из всех мужчин, которых я когда-либо видела, — думала Сара, — и он ждет меня».

Она вспыхнула в предвкушении счастья и устремилась к нему, не заботясь о том, что подумают люди.

Габриель обнял ее так порывисто, как будто всю жизнь ждал этого момента, а затем взял за руку и повел прочь от театра.

— Твое лицо выглядит сегодня намного лучше, — отметила Сара, не веря своим глазам. Его кожа, покрытая прошлой ночью обесцвеченными пятнами, теперь хранила лишь невнятный намек на них.

Габриель пожал плечами:

— Ожоги были поверхностными.

— Но…

— Мы уже пришли, — сказал он, пропуская ее перед собой в маленький, затененный и очень уютный ресторанчик. Габриель выбрал столик в глубине зала, вдали от шума и неспешно повел беседу о вечернем спектакле.

Он заказал ужин для нее одной, а себе попросил лишь бокал красного сухого вина.

— Ты когда-нибудь ешь? — спросила Сара.

— Я поужинал перед спектаклем.

Сара внимательно посмотрела на него, а затем пожала плечами. Она была слишком счастлива, чтобы придавать значение всяким пустякам.

Сара едва успела закончить ужин, и они приступили к обсуждению постановки «Лебединого озера», как у их столика оказался Морис.

Сара изумленно уставилась на него:

— Морис, что ты здесь делаешь?

— Я хотел повидать твоего таинственного опекуна.

— Вот как! — Она взглянула на Габриеля. — Морис, это Габриель… — Она помедлила, вспомнив, что не знает его полного имени. — Габриель, это Морис Делакруа, член нашей труппы.

— Хотите присоединиться к нам? — спросил Габриель.

— Уверена, у него другие планы, — вмешалась Сара, пронизывая Мориса взглядом, ясно говорившим только одно — уходи!

— Вообще-то нет… — откликнулся Морис, присаживаясь рядом с Сарой.

Габриель заказал два бокала вина, для себя и Мориса.

Наступило неловкое молчание, пока Габриель бесцеремонно, в упор разглядывал молодого человека. Почувствовав себя не слишком уютно под таким взглядом, Морис залпом опустошил свой бокал.

— Сара говорила мне, что вы были весьма щедры, поддерживая ее. И многих танцовщиц вы так спонсируете?

— Только ее одну.

— Понимаю. Сара очень мало рассказывала о вас. Вы всегда так обожали балет?

— Да, — ответил Габриель, приподнимая в улыбке уголки рта. — Всегда.

— И как долго вы намерены оставаться в Париже?

— Пока не знаю. — Габриель окинул Сару долгим пристальным взглядом, который со стороны мог быть истолкован исключительно как взгляд собственника. — Я так давно не был в Париже. Это прекрасный город, вы не находите?

Морис взглянул на Габриеля, отдавая себе отчет, что речь идет не только о городе.

— Вы кажетесь человеком мира, — сказал Морис хриплым от волнения голосом. — Не сомневаюсь, что прекрасный Париж очень скоро наскучит вам.

— Возможно.

— Я просил Сару выйти за меня замуж.

— Насколько мне известно, она отказала вам.

— Да, но не окончательно, и я надеюсь склонить ее в свою пользу. Возможно, она скорее скажет «да», если услышит ваше благословение.

Габриель негромко рассмеялся. Его благословение, ну разумеется!

— Сара не нуждается в моем разрешении, чтобы выйти замуж. Я уже говорил ей, что одобрю любой ее выбор.

Сара вдруг резко встала.

— Мне надоело слушать, как в моем присутствии обо мне говорят так, будто меня здесь нет! — объявила она. — Вы как хотите, но я отправляюсь домой

Морис немедленно вскочил:

— Я провожу тебя.

— Я привел Сару сюда и провожу домой, доставив в целости до ее дверей, — сказал Габриель, поднимаясь.

Он подал Саре руку, и она приняла ее без малейшего промедления.

— Доброй ночи, Морис, — мягко попрощалась она.

— Сара…

Габриель впился в него тяжелым взглядом

— Дама сказала «доброй ночи».

Морис отступил, чувствуя внезапное отвращение к устремленному на него холодному взгляду. На долю секунды ему показалось, что он вступил в спор с самим дьяволом. Последний раз взглянув на Сару, он покинул ресторан.

Сара робко, словно извиняясь, улыбнулась Габриелю, и они отправились домой.

— Прости меня за то, что я позволила ему устроить эту сцену.

— Он влюблен в тебя, — откликнулся Габриель. — Это ясно любому.

Сара откинула голову, чтобы видеть лицо Габриеля.

— А я влюблена в тебя

— Влюблена в меня, дорогая?

— Разве я недостаточно дала тебе это понять? Ты не веришь мне?

— Я верю тебе.

Вскоре они подошли к ее квартире. Войдя, он помог ей снять плащ и освободился от своего, пока она зажигала лампу.

— Ты останешься у меня на ночь? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом.

— Не слишком ли откровенный вопрос для столь юной особы? — изумился Габриель, усмехаясь. — О чем ты просишь? Чтобы я провел здесь ночь или разделил с тобой постель?

— Я прошу и того и другого.

— А если я откажусь?

Сияние ушло из ее глаз, плечи безнадежно поникли.

— Ты снова собираешься отказать мне?

— Сара…

— Я что-то сделала не так?

— Нет!

— Тогда с тобой что-нибудь не так? Есть какая-то причина, по которой ты не хочешь или не можешь… — Ее голос почти иссяк. Она не знала, как поделикатнее выразить свой вопрос и откуда набраться смелости для этого.

— Со мной все в порядке в том смысле, который тебя смущает. Все дело лишь в том, что ты слишком молода.

— Ты снова об этом! Неужели будет лучше, если я стану сморщенной старушкой? Может быть, я должна заточить себя в башню до тех пор, пока не достигну подходящего возраста?

Он расхохотался по-мужски иронично. До этого она ни разу не слышала, чтобы Габриель смеялся, да и улыбался он тоже крайне редко. Смех делал его моложе и доступнее.

Габриель протянул к ней руки.

— Иди ко мне, Сара.

Она немедленно бросилась в его объятия, пряча лицо на груди. Закрыв глаза, глубоко вздохнула, погружаясь в его запах, отдаваясь его прикосновениям. Он проводил губами по ее волосам, его руки поглаживали ее спину плечи… А затем, бормоча проклятия, он вдруг поднял ее на руки и понес в спальню.

Его руки были такими ловкими и сильными, кажется, вся она уместилась бы в них.

— Ты должна будешь сказать, когда мне остановиться, — прошептал он. — Если тебе станет больно или что-то напугает тебя.

— Напугает?

— Я хотел тебя с тех пор, когда начал замечать, как из большеглазой крошки формируется прекрасная женщина, — признался он. — Хотел и ждал. Если моя страсть напугает тебя, ты должна мне сказать.

Сара кивнула, хотя и не вполне поняла смысл его слов. Она не слишком много знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной, только то, что успела вычитать из книжек, но там все кончалось целомудренным поцелуем и неземным счастьем.

Однако в поцелуях Габриеля не было ничего целомудренного, они прожигали ее насквозь подобно дикому пламени. Но она еще сильнее прижимала его к себе, пробегая пальцами по спине и плечам. Огонь страсти проникал в нее через каждую пору кожи, заставляя искать удовлетворения, еще неведомого ей.

Он шептал ей какие-то ласковые французские и итальянские словечки, в то время как его руки продолжали воспламенять лаской ее тело

Изнемогая от страсти, она ласкала его в ответ, руки ее бродили по его спине, исследуя каждый мускул, напрягавшийся и расслаблявшийся под ее любопытными пальцами.

Он вздрагивал, когда она сжимала его плоть, и учащал дыхание.

И она не могла понять, что чувствует — боль или наслаждение, однако не прекращала своих движений. Кожа его была такой горячей под ее ладонями, дыхание становилось все лихорадочнее…

Она изнемогала под ним от жара, стараясь схватить хоть глоток воздуха.

Наконец наступил момент, когда он сжал ее руки и, закинув их ей за голову, приподнял свое тело над ней. Сердце ее билось бешеными толчками.

В полумраке ей показалось, что он словно вырос и стал огромным, как изваяние. Волосы рассыпались по его плечам подобно черному облаку, глаза потемнели, как небо перед грозой.

Его глаза… возможно, в этом были виноваты отблески свечей, но в их черноте полыхали кроваво-красные огни.

Габриель уловил поднимавшийся в ней ужас, зная, что причиной тому он сам, он и его нечистая жажда человеческой крови. Ему понадобилась каждая унция его воли, чтобы не прокусить удлинившимися клыками ее нежную кожу, не погрузиться ими в ее нежную плоть, когда смешивались их тела.

Когда он снова накрыл ее тело своим, Сара издала низкий болезненный вскрик. Простонав, он замкнул ее губы страстным поцелуем восставшего из ада любовника, и ни одна мысль уже не тревожила ее, растворившуюся во взорвавшемся в ней экстазе, насыщающим удовольствием каждый дюйм ее изнемогающего тела.

«Теперь я его, — с ликованием думала она. — Только его. Он никогда не сможет оставить меня или отослать куда-то далеко!»

— Сара, с тобой все в порядке? — приглушенно спросил он, зарывшись лицом в ее плечо.

Она томно простонала-это был сладострастный женский стон, ясно говоривший о наслаждении.

Радость переливалась внутри Габриеля. Он сумел овладеть ее телом, не отняв завещанную Богу душу. Впервые за прожитые им века он ощутил в себе победу человека над можлром. Это было прекрасное ощущение, но слишком короткое: вслед за ним почти тут же явилось жестокое раскаяние, потому что в бездонных глубинах того, что было когда-то его сердцем, он знал, что лишил невинности чистое создание, принадлежавшее жизни и свету.

Почувствовав в нем перемену, его внезапную отстраненность, она обняла его и привлекла к себе.

— Сара, — простонал он, — что я наделал!

— Я люблю тебя, Габриель, — пылко прошептала она. — Пожалуйста, не отравляй моего счастья, умоляю, не говори, что ты сожалеешь о том, что случилось.

Сильная дрожь пробежала по его телу.

— Сара… поддержи меня!

Такая боль послышалась в его голосе, готовом наполниться слезами, что она немедленно прижала его к себе. Держа его так крепко, как только могла, Сара гадала, какой ужас в прошлом Габриеля мог оставить такой след в его душе, заставляя страшно страдать и теперь. Иногда ей казалось, что он так же страстно боится ее прикосновений, как желает их.

— Усни, Габриель, — прошептала она. — Я прогоню твои страхи.

— Ах, дорогая, — воскликнул он с болью-если бы ты только могла это сделать!

— Усни, мой ангел, — ворковала она, ощущая, как постепенно расслаблялось его тело, и слушая успокоенное, ровное дыхание, говорившее о том, что он засыпал.

Габриель пробудился внезапно, чувствуя кожей знакомое пощипывание, предвещавшее рассвет. Сара лежала рядом, ее голова покоилась на его плече.

Когда он встал с постели и начал натягивать одежду, она очнулась.

— Что ты делаешь? — сонно спросила она.

— Я должен идти.

— Почему?

— Никаких вопросов, дорогая, помнишь?

Он быстро коснулся ее губами, угодив в бровь, и вышел, спеша на улицу. Небо еще оставалось серым, но, пробегая по улицам, он ощущал наступление нового дня, расцветающего с первыми лучами солнца.

Память о полученных ожогах заставила его бежать к своему убежищу с нечеловеческой скоростью.

Он издал вздох облегчения, оказавшись наконец внутри своего коттеджа в целости и безопасности. Тяжело дыша, Габриель спустился в подземелье, не переставая думать о Саре, пока не оказался в узком длинном гробу, где обычно проводил дневные часы в сонном забвении.

Днем на репетиции Сара постоянно думала о Габриеле, удивляясь его внезапному исчезновению. Каждый раз, когда кто-то входил в зал, она надеялась, что это окажется Габриель.

Позже, у себя в квартире, она продолжала ждать его появления, но день угас, а он так и не появился.

«Возможно, что-то во мне не понравилось ему», — думала Сара.

Появившись вечером в театре, она была комком нервов, дважды во время разминки спутала свои па и впервые в жизни не чувствовала себя в танце.

Она неохотно вышла на сцену, зная, что ее выступление будет далеко от совершенства И вдруг увидела Габриеля, сидящего в первом ряду, и у нее словно выросли крылья.

Она танцевала только для Габриеля, но когда спектакль окончился, весь зал наградил ее громом оваций, хотя ей слышались только рукоплескания Габриеля, бывшие для нее сладчайшими звуками на свете.

Поспешив в уборную, Сара быстро переоделась. Она уже бежала к выходу, как вдруг ей поймал Морис.

— Сегодня ты была великолепна, — сказал он. — Но куда ты так торопишься?

— Габриель ждет меня. Шепча проклятия, Морис удержал ее и заставил остановиться.

— Я не желаю, чтобы ты виделась с ним сегодня, не желаю, чтобы ты виделась с ним вообще когда-либо.

Осторожно, но решительно Сара разжала его пальцы.

— Что такое?

— Ты слышала.

— Я стану встречаться с тем, с кем хочу Сейчас я хочу видеть Габриеля

— С этим человеком не все в порядке, — прошептал Морис

— Не понимаю. Что ты хочешь этим сказать?

— Я не уверен, но прошлым вечером, когда я заглянул в его глаза… я не могу объяснить… это невозможно…. но он дьявол Сара-Джейн, держись от него подальше!

— Дьявол! Что за вздор! С чего ты взял это? — воскликнула Сара, и в ожидании ответа в ее памяти всплыл образ Габриеля с глазами, сверкавшими кроваво-красным пламенем, когда он приподнимался над ней.

— Сара, послушай меня…

— Нет! Я люблю Габриеля, и он любит меня. Немедленно оставь меня в покое.

Морис молча смотрел вслед Саре, бежавшей по коридору к выходу. И все-таки он должен попытаться спасти ее от непоправимой ошибки, от самой страшной ошибки в ее жизни.

<p>ГЛАВА XIV</p>

Она была слишком возбуждена, чтобы есть, и они отправились в долгую прогулку под луной. Ей казалось, что рука его, которую она сжимала, принадлежит только ей.

Он помедлил, чтобы поцеловать ее в бровь, и ее руки немедленно обвились вокруг его шеи, а тело беззастенчиво прижалось к его телу.

— Габриель, я… — Сара прикусила нижнюю губу, не зная, как сказать ему, что она снова хочет его любви. Ее так возбуждали его прикосновения, но она слишком мало знала о любви и не была уверена, что его одолевает то же нетерпение, что и ее. Эта мысль заставила ее заторопиться, устремляясь в черноту ночи.

— Что-нибудь не так, дорогая?

— Я… нет, ничего.

Заглянув Саре в глаза, Габриель понял ее желание. Ни слова не говоря, он развернулся назад, держа девушку за руку. Они направились к ее дому.

Войдя в квартиру, он запер дверь и протянул к ней руки. С радостным криком Сара кинулась в его объятия и вздохнула, когда его руки сомкнулись вокруг нее.

— Это страшно неприлично, что я так хочу тебя? — спросила она, не глядя ему в глаза.

— Нет, дорогая моя.

— Весь этот долгий день я могла думать лишь о тебе, — стыдливо призналась она. — Ты так резко ушел… я боялась, тебе что-то не понравилось.

Он покачал головой. Неподдельная тревога, звучавшая в ее голосе, ранила его сердце.

— Ты позавтракаешь со мной завтра утром? — встревоженно спросила она.

— Я не смогу.

— Почему?

— Не надо вопросов, Сара.

— Но…

— Кажется, я ясно сказал.

— А как насчет ужина завтра вечером? Он помедлил, глаза его выражали сомнение.

— Я прекрасно готовлю, — сказала она, надеясь убедить его.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Значит, ты придешь на ужин?

— Раз ты так желаешь…

Глаза ее засияли счастьем и любовью.

— Ты не хочешь поцеловать меня?

Очень медленно и осторожно он наклонился к ней, закрывая ее рот поцелуем. И как всегда, когда он держал ее, прикасался к ней, Габриель наполнился светом и почувствовал, что выходит из мрака, к которому был присужден так надолго.

Он отнес ее в спальню и начал ласкать с изощренной нежностью, каждым словом и каждым жестом говоря о своей любви.

Ее любовь обволакивала его, чистота ее сердца врачевала. Она любила его со всей щедростью своей души, ничего не требуя взамен, и он схватился за это обеими руками, уповая на ее добродетель и порой переставая считать себя монстром. Раз она так любила его, он не мог быть чудовищем.

Он держал Сару в объятиях, пока она спала, не отрывая взгляда от ее лица. Ресницы лежали на ее щеках подобно черным опахалам. Губы были полными, розовыми и слегка распухшими от его поцелуев. Волосы струились по его груди подобно потоку солнечных лучей. Он прижал одну прядь к своему лицу, купаясь в ее аромате, наслаждаясь шелковым прикосновением.

— Так прекрасна и так невинна, — прошептал он с грустью и тревогой. — Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я сделал?

Ее веки внезапно дрогнули, и она открыла глаза; мягкая улыбка приподнимала уголки ее рта.

— Что ты сделал, Габриель? За что я должна простить тебя?

— Я украл твою невинность, — прошептал он. — Взял то, на что не имел права.

Рука ее протянулась, чтобы погладить его.

— Ты не крал, я сама отдала ее тебе.

— Ах, дорогая, ты и понятия не имеешь о том, что натворила.

— Я сделала тебя счастливым, — доверительным тоном произнесла она-Ты ведь не станешь отрицать этого?

— Нет.

— Я ни о чем не жалею, — сказала она, опуская веки. — Ни о чем…

И на какой-то краткий миг он забыл обо всех своих сожалениях.

Габриель сидел за столом, изумленный количеством блюд, которые она приготовила: ростбиф, тушеный картофель в соусе, плавающая в масле морковь, йоркширский пудинг. Неужели она ожидала, что они вдвоем смогут поглотить все это?

Одна только мысль о том чтобы съесть кусок жареного мяса, делала его больным, но он постарался, чтобы она ничего не заметила, когда села напротив него и подняла бокал с вином.

— За нас, — сказала Сара.

— За нас, — откликнулся Габриель, слегка касаясь своим бокалом ее.

Чтобы угодить ей, он перепробовал все, что она приготовила, и очень пространно рассуждал о кулинарных достоинствах каждого блюда и усилиях, затраченных на его приготовление. Однако очень скоро он извинился и вышел, чтобы извергнуть наружу все съеденные деликатесы.

Тяжело дыша, Габриель глотал воздух, моля, чтобы прекратилась пытка его желудка, привыкшего к теплой аппетитной жидкости и не способного переварить мясо и овощи.

Придя в себя, он вернулся в гостиную, Сара уже заждалась и теперь нетерпеливо заглядывала ему в глаза, не задавая, однако, вопросов.

Они поговорили о театре, о погоде, которая была необычно ясной, о балерине, замещавшей Сару, а затем, чуть поколебавшись, она поведала о своих беспокойствах.

— Что будет, если я стану… если окажется… что я жду ребенка?

— Можешь не волноваться, дорогая. У меня не может быть детей.

Он наблюдал смену эмоций на ее лице: облегчение, затем сострадание к нему, затем сожаление.

— Ты так хочешь детей? — спросил он.

— Да, конечно. Когда-нибудь…

— Они обязательно у тебя будут.

— Но как… я хочу… я не хочу никого, кроме тебя.

— Боюсь, я скоро наскучу тебе, дорогая.

— Это невозможно.

— Думаю, возможно. Придет время, и ты почувствуешь себя моей пленницей, тогда я отпущу тебя. — Она нахмурилась, не понимая. — Не стоит волноваться обо мне, я привык быть один и не люблю шумных сборищ, вечеринок. Предпочитаю одиночество. — Он прижал ее руку своей. — Прости меня, Сара, но я не хотел бы причинить тебе боль, и я действительно наслаждался твоим обществом, твоими блюдами, но горькая правда состоит в том, что мне уютнее одному. Моя жизнь имеет устоявшийся распорядок, и мне очень трудно менять его, даже для тебя.

— Я и не прошу тебя ничего менять, — нетерпеливо отозвалась она.

— Но ты ведь хочешь этого, так?

— Нет. — Встав, она повернулась к нему спиной. — Полагаю, ты уже порядков устал от меня и лишь ищешь вежливый способ попрощаться. Так, чтобы не слишком повредить моим чувствам.

Она вдруг развернулась и взглянула ему в лицо. Она была так молода и так ранима, что ему сделалось невыносимо больно. Слезы, скопившиеся в уголках ее глаз, вытекли из-под ресниц и засверкали на них.

— Быстро же я наскучила тебе! Поднявшись, он подошел и взял ее за руку.

— Нет, дорогая, ты совсем не наскучила мне. Мы могли бы прожить вместе тысячу лет, и ты никогда бы не наскучила мне. Поверь. — Он поднял ее руки к своим губам и поцеловал одну за другой. — Но мне и в самом деле пора.

— Нет! — Она прикусила нижнюю губу, и он видел, как она изо всех сил старается сохранить достоинство и приличие. — Я предпочитаю, чтобы ты остался.

— Раз ты так хочешь…

— Но я не хочу быть обузой для тебя.

— Этого никогда не случится. Давай-ка, осуши свои слезки. Она подчинилась.

— Что я должен сделать, чтобы ты снова улыбнулась? — спросил он снисходительно. — Купить тебе платья, безделушки, твой собственный театр? Скажи, дорогая, чего тебе хочется?

— Чтоб ты любил меня.

— Я должен доказать свою любовь?

Взяв ее на руки, он затем опустил ее на пестрый персидский ковер и начал ласкать так, чтобы она уже никогда больше не сомневалась в его любви.

Морис стоял в тени на другой стороне улицы напротив квартиры Сары, ожидая.

Руки его сжимались в кулаки, когда он представлял Сару в объятиях ее опекуна, охотно отдававшую ему то, в чем она так упорно отказывала ему.

Он тихо пробормотал проклятие. Что в этом человеке так притягивало ее? Допустим, Габриель красив-этакий сумрачный байроновский образ. Допустим, он богат, уверен в себе и таинственен.

Морис покачал головой. Ему казалось непостижимым, что Сара не замечает всей скрытости и дьявольщины, таящихся в его темно-серых глазах. Она была так невинна, чиста сердцем и душой и должна была чувствовать излучаемое им зло.

Но шли дни, и Морис понимал, что она без ума от Габриеля, который, по его глубокому убеждению, был не кем иным, как одним из посланников сатаны. Тот факт, что Сара, возможно, в смертельной опасности, окончательно убедил Мориса в том, что он обязан вмешаться, сделать что-нибудь для нее. Прежде всего он должен доказать ей, что Габриель совсем не тот, за кого она его принимает.

Однако Морис не был абсолютно уверен в зловещей адской природе Габриеля, как и в том, что тот собирался причинить Саре вред. Он только чувствовал, что с этим мужчиной не все в порядке, и поэтому стоял теперь здесь, возле ее дома, прячась в тени и выжидая

Он весь напрягся, ощущая, как ча него словно повеяло холодом, и тут же увидел, как открывается дверь квартиры Сары, Моментом позже высокая фигура в черном плаще уже спускалась по ступенькам.

Габриель.

Морис подождал, пока тот пройдет вперед, и последовал за ним.

Но это было все равно что гнаться за тенью. Ночь приняла Габриеля в свои объятия и поглотила.

Теперь Морис бежал вдоль дороги по мокрой траве, заглушавшей шум шагов.

Но Габриель словно растворился в ночи.

Морис заморгал, не веря своим глазам. Только что Габриель был здесь, темный силуэт вырисовывался на фоне ночи, и вот его уже нигде нет.

Холод, подобный могильному, сковывал члены Мориса, когда он возвращался назад к городу.

— Помедленней, Морис, я ничего не могу разобрать.

— Говорю тебе, Сара, этот человек растворился прямо у меня на глазах. Только что он был передо мной, а в следующий миг — исчез. — Морис весь дрожал, входя за Сарой в ее квартиру. Он тщательно затворил за собой дверь.

Сара раздраженно вздохнула:

— Ты пытаешься доказать мне, что Габриель призрак или нечто в этом роде?

— Я не знаю кто он, но в нем нет ничего человеческого.

— У тебя разыгралось воображение, — сказала Сара. — Прошлая ночь была слишком туманной, вот и все. Возможно, он свернул за угол, и ты потерял его из виду.

— Нет! — Морис схватил ее за плечи и основательно встряхнул. — Послушай меня, Сара-Джейн, ты должна держаться подальше от этого человека. Он — дьявол.

— Морис, ты делаешь мне больно! — Она вырвалась из его рук и принялась потирать плечи. — Все это просто смешно.

— Как раз нет, это совсем не смешно! — Он шагнул к ней, но остановился, увидев в ее глазах угрозу. — Он… ты уже принадлежала ему?

Сара посмотрела на него, сузив глаза:

— В каком смысле?

— Не лукавь, я вижу, что ты отлично поняла. Скажи, Сара-Джейн, чем тебя так притягивает этот человек? Ты никогда не ощущала дьявола, стоящего за его спиной?

Сара села на диван, разглаживая складки на платье.

— По-моему, тебе сейчас лучше уйти, — холодно сказала она.

Морис задержал дыхание.

— Сара-Джейн, молю, выслушай меня. — Он начал расхаживать взад и вперед, слишком взволнованный, чтобы оставаться на месте. — Я знаю, ты думаешь, что тут замешана моя ревность, но это не главное, клянусь. Ты в опасности. Обещай мне быть осторожной. Когда он придет в следующий раз, будь внимательней и забудь хотя бы на миг свою влюбленность в него, в его проклятые чары. — Морис иссяк и уставился на нее. Кажется, она не поверила ни одному его слову, думал он. — Увидимся позже, в театре, — сказал он уныло. — Но не забудь об осторожности.

Сара проводила Мориса к двери и замерла на время, наблюдая, как он уходит. Он всегда держался уверенно, высоко подняв голову и твердо ступая по земле. Что значит весь этот бред о Габриеле, якобы растворившемся в тумане? Дьявол? Габриель всегда был безгранично добр к ней…

И тут вдруг ей вспомнились красные огоньки в его глазах… Но ведь это был только отблеск свечей…

Она никогда не виделась с ним днем… но ведь человек с таким огромным состоянием должен быть вечно занят. «Даже по выходным?» — искушал ее слабый голосок сомнения.

Встряхнув головой, Сара постаралась прогнать от себя беспокойные мысли, отказываясь придавать значение глупым обвинениям Мориса. Габриель был не больше дьяволом, чем она сама.

Этим вечером Габриель снова ждал ее у театра. Она внимательно наблюдала за ним всю дорогу до квартиры. Он необыкновенно элегантен-это было первое, что приходило ей в голову. Как и принято, он одевался в черный смокинг, рубашка сверкала белизной, бабочка выглядела безукоризненно. Плащ его был черным как ночь. Глупое детское определение, но он показался Саре единым целым с ночью, таким же мрачным и таинственным. Он двигался с необычайной грацией для такого высокого роста, шаги его были так легки, словно он и не касался земли. Неплохо бы и ей научиться так ходить, как он.

Она перевела взгляд на его лицо и тут же усмехнулась: он был просто писаным красавцем. Слишком хорош. Белые пятна от ожогов исчезли, будто их никогда и не было, на щеках играл легкий румянец, волосы были чернее воронова крыла, а глаза серыми, как грозовые облака. А его губы… ах, они целовали так умело, с такой страстью…

Она ощутила дрожь в самом низу живота, когда он стиснул ее руку. «Скоро, — думала она, — очень скоро он снова поцелует меня».

— Ты что-то слишком беспокойна сегодня, — заметил Габриель, когда они подошли к ее двери. — Что-то случилось?

— Нет, просто я думала… Он вопросительно приподнял густую черную бровь:

— О чем?

Она прошла вперед и зажгла одну из ламп.

— Будем ли мы любить друг друга сегодня.

Она повернулась к нему, и он подумал, что никогда не видел создания более прекрасного, чем Сара-Джейн, с ее бездонными небесно-голубыми глазами и щеками, порозовевшими от смущения.

Он взял прядь ее волос и пропустил через пальцы.

— Так, значит, ты не слишком устала от меня, Сара?

— О нет.

— Ах, Сара, — пробормотал он, — ты покоряешь меня своей невинностью.

— Невинность может покорять? — парировала она, дерзко улыбаясь.

— Разумеется. — Голос его был тихим и полным самоосуждения.

— Габриель, ты снова раскаиваешься в том, что произошло между нами?

— Нет.

Она задрала подбородок, чтобы лучше видеть его и уперлась руками в бока.

— Ты лжешь. Я не жалею ни о чем и не понимаю, почему ты должен жалеть.

— Ты слишком… Она сердито топнула:

— Не хочешь ли ты сказать, что я слишком молода?

— Нет. — Он склонил голову набок, в глазах его светилось изумление. — Не слишком ли ты разошлась?

— Не слишком. Я устала оттого, что меня постоянно третируют, как маленького ребенка. Посмотри на меня, Габриель. Я женщина и у меня женские потребности и желания.

— Разумеется, это так, — растерянно пробормотал он, — но иногда я забываю о том, что ты уже выросла.

— Возможно, вот это кое о чем напомнит тебе, — сказала она, обнимая его руками за шею и целуя.

«В ее поцелуе нет ничего детского, — подумал он, — совсем ничего». Он почувствовал как закипает в его теле желание. Словно тысяча солнц вспыхнула в нем.

Она нежно простонала, прижимаясь к нему, и Габриель не смог отринуть ее.

Он снял с себя плащ, а с нее — манто и бросил то и другое на стул. Затем, взяв Сару за руку, он повел ее в спальню. С изысканной нежностью он раздел ее, нагревая остывшую спальню жаром своих глаз. Она смутно улавливала, что начался дождь. В небе вспыхивали молнии и слышались раскаты грома. Раздевая Сару, Габриель постоянно наталкивался на ее взгляд. Уложив ее в постель, он вытянулся рядом. Она была похожа на ангела, только что спустившегося на землю. Таких бездонных голубых глаз, как у Сары-Джейн, Габриель не встречал больше трех столетий. Волосы солнечным ореолом окружали ее лицо.

Он приложил палец к губам, когда она попыталась что-то сказать, а затем так нежно, словно она была сделана из тонкого фарфора и могла вот-вот разбиться, он начал ласкать ее. Но она была живой, изнемогавшей от желания, стонущей и извивающейся под ним. Он целовал ее веки, изгиб щеки, брови. Она чувствовала его зубы на своей шее и слышала его дыхание, сухое и шумное, как ветер пустыни, и низкое урчание в его горле.

Она прогибалась под ним, прижимая его к себе, вбирая в себя и желая, чтобы он навсегда остался в ней, с ней, чтобы тень разлук перестала нависать над ними.

— Навеки, — прошептал он, и она удивилась, как он мог прочитать ее мысли.

Он стал частью ее, их дыхание смешалось, сердца бились в одном ритме, и она знала, что даже если он будет любить ее вечно, ей все равно будет этого недостаточно.

<p>ГЛАВА XV</p>

Сара испытала чувство разочарования и потери, когда, проснувшись, не обнаружила Габриеля рядом.

Она зарылась лицом в подушку и глубоко вздохнула, стараясь уловить его запах, гадая, почему он не остался на ночь. Это было бы так прекрасно — пробудиться в его объятиях, снова любить его ранним погожим утром.

Возможно, сегодня вечером она попросит его остаться. И, возможно, он согласится.

Улыбаясь, она встала с постели. «Вечером, — думала она, — я снова увижу его».

— Тебе еще не наскучил балет? — спросила Сара.

Они сидели в их любимом ресторанчике, за столиком, который Сара уже привыкла считать своим. Как обычно, она попросила легкий ужин для себя, и как обычно, он ограничился бокалом сухого красного вира.

Габриель приподнял бровь:

— А ты устала танцевать?

— Ну конечно нет! Габриель улыбнулся:

— Я никогда не устану смотреть, как ты танцуешь. Ведь ты делаешь это с такой страстью!

Слова его вызвали румянец удовольствия на ее щеках. Она танцевала с такой страстью, потому что адресовала ее Габриелю. Он сделал ее женщиной, открыл для нее новый мир. Теперь музыка имела для нее больше смысла и глубины, движения ее стали виртуозными, передавая малейшие нюансы, была ли она Авророй или Жизелью.

Доев последний кусочек, Сара отодвинула тарелку и вытерла рот платочком, одновременно прячась за ним и собираясь с духом для разговора.

— Габриель?

— Да, дорогая?

— Почему бы тебе не переехать ко мне?

— Нет.

— Почему нет? Мы столько времени проводим вместе, было бы гораздо удобней жить рядом.

— Я уже предупреждал тебя, дорогая, у меня свой образ жизни, и я не собираюсь его менять.

— Но…

— Нет, Сара, или все должно быть как мы договорились, или придется положить этому конец.

— Но это несправедливо! — Она уставилась на него и тут же нахмурилась, пораженная ужасной мыслью. — Ты, случайно, не женат?

— Нет.

— Тогда почему? Пожалуйста, Габриель, это было бы так прекрасно — просыпаться в твоих объятиях.

— Никаких вопросов, Сара-Джейн, помнишь?

— Никаких вопросов, никаких вопросов! — Она бросила свой платочек на стол. — Я становлюсь больной от этих слов!

Габриель тяжело вздохнул, зная, что был не прав. Но он не мог ничего объяснить ей. Если бы он попытался сделать это, то потерял бы Сару навсегда, а он не мог отпустить ее. Он не был еще готов к этому. «Только не теперь», — говорил он себе.

Он опустошил бокал до последней капли и встал.

— Идем?

Кивнув, Сара встала и быстро пошла к дверям, не сомневаясь, что он следует за ней, хотя и не слышала его шагов. Он, как и всегда, почти скользил по воздуху.

На улице Габриель предложил ей руку, но вместо того чтобы пойти на юг, к ее квартире, взял направление на север, к небольшому парку. Он чувствовал гнев Сары по ее напряженной руке, но не осуждал ее за это. Однако не спешил объясниться с ней: что бы он сказал в свое оправдание?

Прости, дорогая, но я вампир. За триста пятьдесят лет своего существования я никому не признался, где провожу своп дневной отдых. Тебе не захочется видеть меня таким — неподвижным, закованным в сон, похожий на смерть. Ты не захочешь видеть, как я поднимаюсь, раздираемый голодом, когда в моих глазах отражается смерть и ни один из смертных не может чувствовать себя в безопасности рядом со мной…

Они свернули на узкую тропинку. Немногие посещали это место после заката, но у Габриеля не было страха перед тьмой, присущего смертным.

Парк был прекрасен в лунном свете. Легкий ветерок колыхал листву на деревьях, напевавших ночные песни. Колеблющиеся тени то возникали, то исчезали в неверном свете луны.

Когда они подошли к заброшенному пруду в конце парка, он ощутил чье-то присутствие.

— Ваш кошелек, месье, — попросил незнакомец. Лунный свет играл на лезвии его ножа.

— Боюсь, мой кошелек пуст, — ответил Габриель безразличным тоном.

Грабитель окинул Габриеля долгим оценивающим взглядом, отметив его дорогую одежду, ботинки из великолепной кожи, плащ из тончайшей шерсти.

— А я так не думаю, — сказал он с усмешкой и выставил перед собой нож. — Вам придется опорожнить его.

— Нет.

Грабитель двинулся на него, но прежде чем он успел взмахнуть ножом, Габриель мертвой хваткой вцепился в его запястье.

Сара увидела ужас в глазах мужчины, которому Габриель безжалостно выкручивал руку, пока тот не обессилел и не выронил нож.

Она ощутила приступ тошноты при звуке медленно крошившихся костей, видя, как кровь отлила от лица бродяги и слезы покатились из его глаза, слыша страшные, полные агонии крики, рвавшиеся из его горла.

— Пощадите, месье, — стонал человек, — сжальтесь, умоляю!

— Габриель, отпусти его! я Она стояла за его спиной и могла видеть, как он весь напрягся при звуках ее голоса, как бы внезапно вспомнив, что она стоит рядом и наблюдает за этой сценой.

Сделав шаг вперед, Сара положила руку ему на плечо.

— Прошу, Габриель, пожалуйста, дай ему уйти.

Габриель резко отпустил бродягу, и тот повалился к его ногам, прижимая изувеченную руку к груди.

— Не попадайся мне снова, — сказал Габриель и повел Сару назад, к выходу.

— Мне нужно остановиться, — слабо проговорила она. — Пожалуйста я…

— Сара, что с тобой?

— Мне нехорошо…

Габриель поддержал Сару за талию, пока ее рвало.

Когда приступ миновал, он вытер ей рот платочком и, взяв на руки, понес домой. И все это время он ругал себя за то, что поступил так свирепо в ее присутствии. Почему было просто не отдать бродяге кошелек? В самом деле, он бы не обеднел из-за нескольких франков.

Когда они оказались в квартире Сары, Габриель положил ее на постель и принес стакан воды прополоскать рот. Затем приготовил горячий чай, слегка разбавив его бренди.

— Лучше? — спросил он, когда она отставила пустую чашку.

Отводя взгляд в сторону, Сара кивнула. Она все еще слышала хруст человеческих костей, крушимых рукой Габриеля. Воспоминание об этом делало ее больной, но и заставляло восхищаться его нечеловеческой силой.

Сверхчеловек. Она вспомнила слова Мориса: «С этим человеком не все в порядке. Неужели ты не чувствуешь дьявола за его спиной?»

Сара взглянула в лицо Габриелю, задержавшись на его глазах, но и в их сумрачной глубине не увидела зла, только любовь и сострадание.

— Что с тобой, дорогая? — настаивал он. — Что тебя тревожит?

— Этот человек… ты сломал ему запястье так легко, словно щепку.

— Я был зол.

Сара покачала головой:

— Нет, в этом было что-то еще…

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю. Это… было так ужасно.

— Прости, ты не должна была это видеть. — Наклонившись, он провел по ее щеке костяшками согнутых пальцев. — Тебе надо уснуть, Сара. Никаких вопросов сегодня, дорогая. Тебе нужно отдохнуть.

— Но…

Он поймал ее взгляд и удержал его.

— Ты устала, Сара-Джейн, — заговорил он голосом низким и гипнотическим. — Засыпай. Мы поговорим обо всем этом завтра.

— Завтра… — покорно повторила она, и ее веки сомкнулись. Она заснула.

Он сидел рядом с ней так долго, как только мог себе позволить, а под утро направился домой.

Морис поджидал в потемках, сгоя через дорогу напротив дома Сары, Он слышал, как городские часы пробили вдали пять ударов.

Подрагивая от холода, он прыгнул в седло, радуясь, что не забыл надеть перчатки.

Он уже собрался удалиться со своего поста, когда дверь ее квартиры отворилась и черная тень, спустившись по лестнице, ступила во тьму,

— На этот раз ты не уйдешь от меня, — поклялся Морис, слегка ударяя пятками в бока лошади.

Погруженный в свои мысли, Габриель двигался очень медленно, тяжело ступая, что было так непохоже на него. Он шел к своему заброшенному когтеджу. Сара хотела, чтобы они жили вместе, она не желала принимать его вечные отказы. Может быть, сказать ей правду? Если она действительно любит его, то примет таким, какой он есть. Она сохранит его тайну и будет счастлива разделить с ним свою жизнь, с тем, кто даже не является мужчиной в полном смысле этого слова.

У него вырвался звук отвращения.

И, возможно, она еще и захочет утолить его жажду и разделит с ним его мерзкое существование.

И, возможно, собаки станут петь, а свиньи — летать.

Отвращение к тому, кем он был, нарастало в нем, злобное, горячее, желчное. Даже если бы она сама захотела этого, он никогда бы не позволил ей присоединиться к жалкому подобию его жизни. Она была созданием света и красоты. Приговорить ее к вечному мраку и ужасу было бы жесточайшим деянием, худшим из всех возможных.

«Я должен оставить ее, — вяло думал Габриель. — Уйти из ее жизни и никогда не возвращаться». Он проклинал себя, называл эгоистичным ублюдком за то, что не мог поступить так. Последние двести лет он жил в одиночестве, очень редко соприкасаясь с людьми и их смертным миром. Но вместе с Сарой он сделал шаг в этот мир. Из-за нее он прибыл в Париж, сидел рядом с ней в ресторане, как любой из людей, гулял в парке, каждый вечер бывал на спектакле в театре.

Он позволил себе овладеть ею, и на эти краткие мгновения его мрак озарился светом, исходившим от нее. Странно, но жажда крови умолкала перед его мужским желанием. Держать ее в своих объятиях, любить ее было для него спасением, избавлением от темноты и мерзости. Этим она заслужила его бесконечную любовь и благодарность.

Сара…

Ее свет пронизывал его. У него возникало странное чувство, что если бы он исповедался во всех своих чудовищных грехах против человечества, силой ее любви грехи его были бы отпущены.

Входя в свой коттедж и запирая дверь, он решил, что не может ее оставить. Она была смыслом его жизни. Он не уйдет, пока она сама не захочет этого.

Беззвучными шагами Габриель спустился в подвал. Дверь имела прочные замки с обеих сторон. Наружный защищал от непрошенных гостей ночами, внутренний-его сон днем Отперев дверь, он вошел в подвал и повернул ключ изнутри. Молча пройдя по грязному полу, снял плащ и улегся в длинный сосновый гроб.

Закрыв глаза Габриель отдался воображению. Сара в костюме принцессы Авроры делала перед ним пируэты, а он был ее принцем. Но в его сне не принц пробуждал Аврору поцелуем — Аврора спасала его, давая ему каплю своей крови. Он становился свободен от вечного мрака.

Спрятав лошадь за деревьями, Морис привязал ее и направился к коттеджу. Шаги его заглушала влажная трава.

«Итак, — с удовлетворением отметил он, — вот место, где обитает дьявол».

Сердце его ходило сумасшедшими толчками, когда он приближался к коттеджу с южной стороны. Прерывисто дыша, Морис уставился в окно. Комната была пуста. Нахмурившись, он обошел дом, заглядывая в окна. Все комнаты казались пустыми. Но все же было еще темно, и он не был в этом уверен.

Озадаченный, Морис отошел за кустарник и присел на корточки. И тут предрассветные лучи осветили небо. Он решил вернуться к дому. Его догадка подтвердилась: в комнатах никого не было. Где же Габриель? Вернулся назад в город? Или, возможно, есть еще комната внизу?

Он подергал рамы и дверь, но они были надежно заперты. «Странно, — думал Морис, — если здесь давно никого нет, то почему дом заперт изнутри'' Странно и то, почему Габриель с его большим состоянием поселился в этом заброшенном месте?»

Чувствуя, как возрастает с рассветом его храбрость, Морис нашел заостренный камень и разбил им одно окно. Он прислушался, ожидая, не разбудил ли кого, и, ничего не заметив, пролез через небольшое отверстие.

Он помедлил посреди комнаты, прислушиваясь, но его сердце билось так сильно, что заглушало все остальные шумы. Собравшись с духом, Морис начал обходить комнаты одну за другой. Густой слой пыли покрывал нол, по углам и на потолке висела паутина. Крыса устроила себе нору в очаге на кухне.

Волна страха захлестнула его, когда он стал спускаться в винный погреб, и все же, минуя лестницу, Морис дошел до нижней площадки перед дверью. Вытерев пораненную стеклом руку о брюки, он взялся за щеколду. И тут его пронзил первобытный ужас: ему почудился оскаленный череп, в глазных впадинах которого вдруг засверкали кроваво-красные глаза. Морис ощутил смерть, тление и близость ада и, не выдержав, с хриплым криком помчался по ступенькам наверх. Ни разу не остановившись в доме, он добежал до окна, выбрался наружу и, не обращая внимания на кровь, льющуюся из раны на руке, пронесся по влажной траве и вскочил в седло. Стегнув лошадь, он полетел так, словно все гончие ада гнались за ним, спеша убраться подальше от проклятого обиталища дьявола.

Запах крови, горячей и свежей, пропитанной страхом, долетел до ноздрей Габриеля, пробудив от мертвого сна.

Он сел, все его чувства были обострены.

Вытягивая шею, он принюхался к воздуху, словно волк, чующий добычу по ветру, и снова уловил этот кружащий голову запах свежепролитой крови.

Кто-то побывал в его коттедже.

Он склонил голову набок и, прикрыв глаза, прислушался.

Опасность миновала. Вторгшийся в его владения позорно сбежал, оставив лишь несколько капель крови, пропитанной страхом.

Теперь придется подыскать себе новое убежище, думал он, вновь погружаясь в сон, похожий на смерть. Или придется убрать несчастного смертного, посмевшего выследить его и вторгнуться в его жилище.

Зялая улыбка изогнула его губы. Ради Сары он должен взять жизнь Мориса. Нужно поторопиться уничтожить его.

— Что с тобой, Морис? — спросила Сара. — Вид у тебя такой, словно ты столкнулся с призраком.

— Сара-Джейн… — Он споткнулся и едва не упал — страх, пережитый им, еще давал о себе знать.

— Что с твоей рукой? — поинтересовалась она.

Морис взглянул на руку. Носовой платок, которым он обмотал ее, был весь пропитан кровью.

— Так, ерунда, — сказал он, думая лишь о том, что ему почудилось в коттедже. — Ради всех святых, Сара-Джейн, поверь: он-дьявол!

Обеспокоенная его поведением, Сара закрыла дверь и плотнее запахнула пеньюар.

— Ты еще не оставил этот вздор? Ради этого ты вытащил меня из постели, не дождавшись утра? Чтобы сказать мне, что Габриель — дьявол?

— Но это правда. Пойдем со мной, и ты убедишься.

— И что же такое ты увидел?

— Ничего.

— Морис, это бессмыслица.

— Я не видел ничего, кроме запертой двери. Но важно, что я чувствовал, Сара-Джейн. Никогда в жизни мне не казалось так явно, что дьявол находится рядом со мной. Ты должна верить мне, это нечистый.

— Присядь, — сказала Сара. — Я налью тебе коньяку и перевяжу руку.

Вяло кивнув, Морис упал на диван и закрыл глаза. Он не мог забыть ужас, пережитый им в коттедже, образ дьявола, привидившийся ему во тьме, и дыхание смерти.

— Готово, — сказала Сара, подавая ему бокал с коньяком. — Пей, тебе станет легче.

Пока он потягивал коньяк, она стерла кровь с его руки, смазала рану мазью и забинтовала.

— Я сейчас оденусь, — сказала она, — и мы пойдем взглянуть на этот коттедж.

— Боюсь, это не слишком хорошая идея.

— Я хочу увидеть все сама.

Часом позже они подходили к коттеджу. В свете раннего утра жилище выглядело достаточно мирно. Но было очевидно, что дом запущен, и довольно давно. Плющ совсем одичал и со шпалер перекинулся на стены, обвивая весь дом. Окна были покрыты грязью и пылью, а дымовая труба оказалась полуразрушенной.

— Возможно, не стоит подходить ближе, — сказал Морис.

— Не будь смешным. Раз мы проделали этот путь, то должны войти. Я, по крайней мере, уж точно это сделаю.

Сара решительно рванулась вперед и двинулась в обход дома, пока не оказалась перед окном, разбитым Морисом. Увидев на подоконнике бурые пятна, она вздрогнула, поняв, что это кровь из его пораненной руки. Она вытащила из рамы последние осколки и, подобрав юбки, приготовилась карабкаться через отверстие.

— Подожди. — Морис дотронулся до ее плеча. — Я пролезу через окно и открою тебе входную дверь. Не стоит пачкать платье.

— Превосходное решение, — согласилась Сара.

Спустя минуту входная дверь со скрипом растворилась, и она вошла в коттедж. Повсюду царило запустение, но Сара подумала, что когда-то эти комнаты были очень приятными.

Придерживая юбки, чтобы не запачкать их пылью, густым слоем лежавшей на полу, она переходила из комнаты в комнату, слыша, что Морис следует за ней, но вскоре шаги его замедлились.

Она обошла все и вернулась к Морису.

— По-моему, здесь никого не было уже много лет, — заметила она.

— И ты ничего не чувствуешь?

— А что я должна чувствовать?

Тряхнув головой, Морис схватил Сару за руку и потащил к лестнице, ведущей в погреб, заставив пробежать по ступенькам вниз. Когда они оказались перед запертой дверью, волосы на затылке Мориса начали приподниматься от страха.

— Не станешь же ты утверждать, что ничего не чувствуешь? — воскликнул он.

— Я чувствую себя дурочкой из-за того, что послушала тебя.

— Он за дверью, — сказал Морис. — Я знаю это.

— Нет, это просто смешно. Габриель вполне нормальный человек. Зачем ему быть здесь, в этом грязном подвале?

Но проговорив это, она вспомнила заброшенное аббатство в Лондоне.

— Положи руку на дверь и скажи, что чувствуешь.

Преисполнившись внезапно тревогой, Сара приложила руку к двери и в тот же момент поняла, что Морис прав. Габриель находился там, внутри. Его присутствие она ощущала так же ясно, как и руку Мориса на своем плече.

Но для нее в этом не было ничего дьявольского, она была лишь растерянна и сконфужена. Зачем он здесь?

— Габриель!

Уходи.

Его голос возник в ее сознании, и ей тут же расхотелось знать, зачем он таится здесь и что у него за секрет.

— Ты почувствовала? — спросил Морис.

— Нет. Давай уйдем отсюда.

— С тобой что-то не так? — встревожился Морис, сжимая распятие в кармане жакета. Это было очень дорогое и довольно увесистое распятие из чистого серебра. — Почему ты вдруг так заторопилась?

— Мы должны быть на репетиции после полудня. Я бы хотела до этого вздремнуть. Идем, Морис, здесь нет ничего, кроме рухляди.

Он последовал за ней, потому что ему тоже не терпелось выбраться из этого проклятого места, но не поверил ее словам ни на мгновение. Она уловила что-то, иначе у нее не отлила бы так внезапно краска со щек.

Габриель поднялся на закате. Принес воды из колодца позади дома и искупался, затем сменил одежду и упаковал свои немногочисленные пожитки.

Со сверхъестественной скоростью он помчался в город и снял лучший номер в отеле «Париж». Распаковавшись, заказал букет цветов и ужин в номер в полночь. После этого покинул отель.

В течение часа Габриель блуждал по улицам. Ради Сары он привык находиться в гуще человеческого потока, проводить вечера в театре, ужинать с ней в ресторане, танцевать, хотя ему и приходилось избегать зеркал и прочих отражающих поверхностей. Если она пожелает, он будет сопровождать ее вместе с труппой в Лондон, когда та покинет Париж.

Он абонировал ложу, из которой каждый вечер следил за ее танцем, загипнотизированный ее красотой и непринужденной грацией.

Каждый шаг, жест, выражение лица говорили о совершенстве.

Но Морис… Габриель задержался на мысли о нем. Нужно что-то решать с этим молодым человеком, который, хотя и не знает ничего наверняка, но слишком о многом догадывается. Первым его желанием было убить Делакруа, но он не мог сделать этого. Сара была привязана к нему. Хотя разве это не повод? Раз она так симпатизирует Морису, он должен умереть.

Пробормотав проклятие, Габриель прогнал от себя мысли о Морисе и вновь обратился к тому чуду, каким являлась для него Сара-Джейн.

Он снова поджидал ее вечером у театра, и она скользнула в его объятия, сияя счастьем и сознанием того, что танцевала она, как всегда, великолепно.

— Что мы будем делать сегодня? — спросила она, прижавшись к нему.

— Зайдем ко мне в отель? — как бы случайно предложил он.

— К тебе в отель? — Она чуть помедлила. — Да, конечно, мне нравится эта идея.

Сара была удивлена, увидев, что он нанял карету, и еще более поразилась, когда они подъехали к отелю «Париж».

— И ты здесь остановился? — спросила она.

Когда они вошли в холл, глаза ее полезли на лоб. Никогда в жизни она не встречала такого великолепия и роскоши: ковры, драпировки, широкая парадная лестница, гигантская люстра почти как у них в театре на лепном, покрытом фресками потолке.

Его комната казалась громадной. Тяжелые бархатные шторы закрывали окна. Кровать, соперничающая размерами с комнатой, была украшена в изобилии латунным литьем, мебель красного дерева и диван, обитый дамассе.

Сара сделала неспешный круг по комнате, осматривая и трогая все на своем пути, и вдруг заметила, что нигде нет бокалов.

Но прежде чем она успела пожаловаться на это упущение, в дверь постучали и на пороге возник молодой человек в униформе, державший в одной руке накрытый салфеткой поднос, а в другой — букет цветов.

Габриель взял цветы и с галантным поклоном вручил их Саре.

— Это тебе, дорогая.

— Какой чудесный букет, — пробормотала она, тронутая тем, как он тщательно обставил их встречу. — Благодарю тебя.

— Я еще нужен, месье? — спросил служащий.

— Можете быть свободны. Молодой человек расширенными глазами, уставился на монеты, вложенные в его ладонь Габриелем.

— Благодарю вас, месье. Если вам что-нибудь понадобится, непременно дайте знать. — Поклонившись, он вышел из комнаты.

— Насладись как следует ужином, дорогая, — предложил Габриель. Он поставил поднос на маленький столик у окна и поднял салфетку. — Надеюсь, тебе это понравится. — Он придвинул один стул для нее, а на другой сел сам.

— Выглядит соблазнительно, — сказала Сара. Склонив голову набок, она улыбнулась. — Ты уже наверняка поужинал?

Габриель кивнул:

— Да, но это не должно повлиять на твой аппетит.

— Я уже привыкла ужинать одна, — ответила она со вздохом. — Ты уверен, что не хочешь?

Желудок свело, когда он бегло глянул на ее тарелку, наполненную мясом и овощами.

— Да, вполне.

Наполнив вином бокалы, он подал ей один.

— За тебя, моя ненаглядная Сара, — сказал Габриель, слегка касаясь своим бокалом ее. — Пусть жизнь даст тебе то счастье, которого ты заслуживаешь.

Сара глянула на него из-за края бокала и вся вспыхнула, едва встретились их взгляды.

— За нас, мой ангел, — произнесла она, поднимая бокал. — Возможно, вся жизнь будет нашей, мы разделим ее.

— Это мое самое горячее желание, — порывисто сказал он.

Пылкость его слов и взгляда словно заволокла ее мягкой теплой дымкой. Зачарованная сквозившим в его серых глазах обещанием, Сара приступила к еде, хотя с трудом различала ее вкус.

Она думала только о Габриеле и не могла удержаться от того, чтобы постоянно не поглядывать на него. Он потягивал вино, и она желала пить сладкие капли с его губ; он поставил бокал на стол, пробегая пальцами по его тонкой ножке, и она желала, чтобы его руки так же ласкали ее.

Он улыбнулся, словно читая ее мысли, и она почувствовала, что краснеет, и все же не могла оторвать от него взгляда, любуясь шириной плеч и мужественной красотой его лица.

Он был одет в свободную белую рубашку, темно-коричневые брюки и мягкие ботинки того же оттенка. Сара решила, что он очень похож на принца из «Спящей красавицы», раз пробудил ее к неизведанной жизни, полной восторгов, любви и страсти.

— Чт о ты делала сегодня? — спросил Габриель, когда она отставила тарелку.

— Что делала? — Она вдруг почувствовала себя неловко, вспомнив, как забралась днем вместе с Морисом в заброшенный коттедж. На время спектакля и свидания с Габриелем она начисто забыла об этом происшествии.

Габриель нахмурился, слегка сдвинув брови.

— Что-нибудь не так, дорогая?

— Не так? Нет, ничего особенного. О чем ты спрашивал?

— Ты не умеешь лгать, Сара.

— О чем ты?

— Что-то беспокоит тебя, и я хотел бы знать что…

— Ничего, совсем ничего

Он не поверил ей. Она увидела, как сухо поджались его губы, почувствовала, как его взгляд проникает в нее. Ей показалось, что его серые глаза читают ее сердце, душу, сознание…

— Ничего необычного, — снова сказала она. — Мы с Морисом совершили небольшую утреннюю прогулку.

— В самом деле? — голос Габриеля был ласковым, словно шелк. — Так расскажи, как поживает твой молодой человек?

— Он не мой молодой человек, — порывисто возразила Сара. — Мы всего лишь друзья.

— Кажется, он повредил себе руку? Сара прикусила нижнюю губу.

— Да, он… порезал ее осколком стекла.

— Какое невезение.

— Да. Мы остановились у заброшенного коттеджа, и там Морис порезал руку.

— Надеюсь, ты позаботилась о нем? Иногда простой порез может оказаться очень опасным, попадет инфекция и… надо соблюдагь осторожность.

Сара кивнула, смутно понимая, что речь идет совсем не об этом ничтожном порезе Мориса. Габриель нарочно говорит об осторожности, предупреждая ее… Но чего ей надо опасаться?

— Это был старинный заброшенный коттедж, уже почти за городом. Мы забрались в него через разбитое окно.

Зачем она говорит ему все это? У нее было странное чувство, что он уже все знает и теперь будто вытягивает слова из ее сознания.

— И что же ты там увидела, дорогая?

— Ничего… — Она попробовала отвести взгляд в сторону и не углубляться в эту тему. Она ничего не видела там, но слышала его голос. Весь день Сара убеждала себя в гом, что это был лишь плод ее воображения, и вот теперь все пошло прахом. — Ты ведь был там, не так ли?

— Никаких вопросов, дорогая.

— Ты там был, — повторила она с еще большим убеждением. — Зачем? Ты втянут во что-то противозаконное?

— Никаких вопросов! — Он с такой силой опустил кулак на стол, что ее вилка, подскочив, пролетела по столу и ударилась о ее пустой бокал, только чудом не разбив его.

— Морис сказал… — едва начав, она ту же сжала губы, боясь, что может поставить под угрозу своего друга. Впервые за все время, что она знала Габриеля, Сара по-настоящему боялась его.

— Мне лучше пойти домой. — Она прижала руку к губам, чтобы они не тряслись, но дрожь в голосе выдавала ее. — Пора.

Габриель поднялся и, заметно сдерживая себя, помог ей выйти из-за стола.

— Как тебе будет угодно, дорогая, — спокойно сказал он.

Она следила за ним краешком глаза, пока надевала пелерину и натягивала перчатки, боясь, что он захочет задержать ее, но он оставался за столом. Руки его были сжаты, а в серых глазах читались боль и самоосуждение.

— Доброй ночи, — еле выговорила она, плохо справляясь со своей дрожью.

Печальная улыбка приподняла уголки его рта.

— Доброй ночи, Сара-Джейн.

<p>ГЛАВА XVI</p>

Следующие две недели показались Саре самыми ничтожными в ее жизни. По утрам у нее были репетиции, день она проводила с Морсом, усиленно развлекавшим ее. Они вместе обедали, совершали долгие прогулки, устраивали пикники. Она отказывалась обсуждать Габриеля и их поход в заброшенной коттедж, ничего не сказала и о том, что произошло между Габриелем и ею в отеле.

Часов в пять она где-нибудь перекусывала и отправлялась в театр. Она старалась забыться в танце, но уже не могла, не находила в нем радости. Ноги ее были словно налиты свинцом, а вместо сердца, казалось, билась деревяшка. Балетные наставники выговаривали ей, требуя обратить больше внимания на движения и музыку, но тщетно. Радость ушла из ее сердца, и душа не внимала музыке — она не слышала ни единой ноты, кроме тех бесстрастных, что звучали в голосе Габриеля, когда он желал ей доброй ночи.

Дни тянулись, танец утратил совершенство, ночи были невыносимы. Они наполнялись кошмарами: перед ней вставали фантомы, злые духи и демоны с клыками, обагренными кровью. И она знала, что это была ее кровь.

Ночь за ночью она пробуждалась в холодном поту, выскакивая из постели к зеркалу, чтобы убедиться, что на ее шее нет рваных кровоточащих ран.

Но самым страшным сновидением было, когда в демоне, насыщавшемся ее кровью, она вдруг узнавала Габриеля. Она слышала его голос, видела его глаза, сверкающие кровавым пламенем, и клыки, торчащие из его рта.

Начиналось все довольно невинно. Они гуляли в парке или танцевали, пока он не впивался в нее, начиная высасывать кровь.

Они идут, и вдруг в предчувствии ужаса силы оставляют ее, она не может бежать, а он склоняется над ней, заворачивая в складки своего черного плаща. И тогда уже сплошная чернота окружает ее, и только кроваво-красный огонь его глаз горит, прожигая ее насквозь. Она чувствует запах собственного страха, а он улыбается, обнажая длинные острые клыки.

Ужас сжимал ее горло, не давая кричать, она слышала каждый удар своего сердца, когда он склонялся над ней, и могла лишь смотреть на него, беспомощная, как домашний котенок, попавший в пасть дикому волку. Он целовал ее губы, руки его ласкали ее, и когда она уже расслаблялась и ей начинало казаться, что бояться нечего, клыки вдруг жадно вонзались ей в шею.

Изнемогая от ужаса, она закрывала глаза, ожидая боли, но вместо нее приходило извращенное наслаждение, пронизывающее все ее тело, вибрирующее каждым своим дюймом. Ужасаясь самой себе, она все дальше откидывала голову, открывая шею для его клыков. Дикий огонь пожирал ее тело, и когда он наконец отстранялся, она кричала, протестуя, умоляя его взять еще, взять все… Слегка усмехаясь на ее слова, он снова погружал клыки в ее горло, хрипло урча в демоническом экстазе. Он пил и пил ее кровь, оставляя бессильным тело…

Она пробуждалась, крича и вся содрогаясь, на простынях, пропитанных потом.

Она пыталась не спать ночью, но после дневных репетиций и вечернего спектакля усталость брала свое.

Она попробовала спать при свете, но он не мог прогнать демонов, осаждавших ее. Тогда она пригласила одну из танцовщиц, чтобы та провела с ней пару ночей. Но Жанна-Мари, напуганная криками Сары, сбежала в первую же ночь, даже не дождавшись рассвета.

Ей не оставалось ничего иного, как прибегнуть к помощи Мориса и попросить его спать в ее комнате на диване. От кошмаров это не избавило, но ей было гораздо легче, когда, пробудившись в крике и слезах, она чувствовала спокойную силу его рук, слышала его голос, произносивший слова утешения.

Прошла неделя, другая. Морис снова попросил ее руки, и она опять ему отказала. Тогда он спросил разрешения переехать к ней.

— Я и так провожу здесь каждую ночь, — сказал он, и логика его была неопровержима. — Будет лучше, если и какие-то мои пожитки будут со мной.

— Я не знаю… — Сара бессильно покачала головой. — Не думаю, что это такая уж хорошая идея.

— Но ты ведь не думаешь о воссоединении с ним, так?

— Нет. Все, что было, закончено. И все же… — пожав плечами, она улыбнулась ему. — Подумай, Морис, что скажут люди, если ты переедешь ко мне? Нет, я не могу.

— Хорошо, Сара-Джейн, — миролюбиво ответил он. — Оставим это. Но обещаю, что мы скоро вернемся к этому разговору. Очень скоро. — Он подмигнул ей. — Пока, я зайду за тобой перед спектаклем.

Она поцеловала его на прощание и присела у окна. Почему она так упорно отказывается разделить свою жизнь с Морисом? Он любит ее. Он добр, заботлив, щедр, великодушен, умен и благороден. Он может стать ей прекрасным мужем, и она еще отказывает ему, хотя вряд ли Габриель вновь когда-нибудь обнимет ее.

Габриель. Она потеряла его, хотя ей и трудно было окончательно поверить в это. Но она помнила каждый миг, проведенный с ним, начиная с ее комнатки в приюте и кончая роскошным номером в отеле «Париж». Она помнила, как он вальсировал с ней по комнате, и то, как рядом с ним она открыла, что может ходить.

Она взглянула на куклу в балетной пачке, которую подарил ей Габриель. Как он был добр к ней в те дни в аббатстве, сколько всего накупил, какие сентиментальные старинные вальсы напевал, делая с ней первые в ее жизни па. Благодаря ему она стала балериной, он дал ей денег и позволил жить в свое удовольствие. Он стремился исполнить любое ее желание и главную мечту жизни. И она получила вес. И все, что у нее есть — это благодаря ему. Она обязана Габриелю этой квартирой, едой на столе, платьями в шкафах.

Она вспомнила, как однажды он посадил ее перед собой на волшебного черного жеребца, помчавшего их через ночные поляны, освещенные лунным светом. Они перемахивали трехметровые заграждения, неслись со сверхъестественной скоростью. Сколько необычного вошло в ее жизнь, стоило в ней появиться ему!

Впервые он дал ей возможность почувствовать себя любимой и желанной, еще когда она была прикована к инвалидному креслу. Она поняла, что может быть нужной кому-то, хотя уже привыкла считать себя лишь обузой и для семьи и для сестер в монастыре. Он вдохнул в нее желание жить, подарил любовь и надежду, и это были самые щедрые из его даров. Ясно всплыла та ночь в парке, когда он упал перед ней на колени, умоляя поддержать и успокоить. Слеза скатилась по ее щеке при воспоминании о том, какая бездна одиночества и обреченности открылась ей тогда в его глазах. Он так истосковался по состраданию, так болезненно жаждал легкого прикосновения ее руки.

Она любила его. Любила всем сердцем, и ничтожное недоразумение не могло перечеркнуть эту простую истину. Она любила его, он любил ее.

После трех недель разлуки Сара, собравшись с духом, решила отправиться к нему в отель. Она тщательно причесалась и оделась в белую шелковую блузу с длинными рукавами и темно-розовую юбку, подобрав к этому наряду белую шляпу с широкими полями, украшенную цветами и перьями, и белые перчатки. Бросив последний взгляд в зеркало, она вышла из квартиры. Сердце ее билось с удвоенной скоростью при мысли, что она скоро вновь увидит Габриеля.

Гордо задрав подбородок, Сара поднялась по лестнице, стараясь не замечать неодобрительных взглядов служащих отеля. Она понимала, что они думают о ней-ведь порядочная девушка никогда не пойдет в номер одинокого мужчины.

Она дважды постучала в его дверь и с досады топнула. Кажется, она могла бы знать, что днем его никогда не бывает на месте. Ей ни разу не удавалось увидеть его раньше наступления сумерек.

Но что же он делает весь день вне пределов досягаемости? Нахмурившись, она стала спускаться вниз и, выйдя на улицу, наняла экипаж, собираясь вернуться домой, но вместо этого вдруг приказала отвезти ее к коттеджу на окраине города.

— Мне подождать вас, мадемуазель? — спросил кучер.

— Да, я ненадолго.

— Очень хорошо, мадемуазель. — Слегка прикоснувшись к полям шляпы, он отъехал в тень под деревья.

Сара подошла к входной двери и тут же поняла, что она заперта. Тогда, обойдя дом, она нашла разбитое окно.

— Габриель, — тихо позвала она, — ты здесь?

Прислушавшись, она повторила вопрос чуть громче. Но снова никакого ответа, только стойкая уверенность, что он должен быть здесь.

Скорчив гримасу, Сара подобрала юбки и стала карабкаться через окно, издав по пути вздох раздражения, когда нижняя юбка зацепилась за осколок.

И вот она внутри. Тишина здесь была полной, и все же, возможно, ей только казалось, но она словно слышала чье-ю дыхание. Или это было ее дыхание?

— Габриель? — снова позвала она.

Тихо на цыпочках, Сара стала обходить дом, и с каждым шагом ее мрачные предчувствия увеличивались.

Словно магнитом ее тянуло к лестнице, ведущей в подвал. Оказавшись внизу, она подняла дрожащую руку с намерением постучать, но вдруг храбрость оставила ее. Что бы там ни было за дверью, она больше не желала этого знать.

Сара уже поворачивалась, чтобы уйти, как вдруг дверь распахнулась сама и она оказалась лицом к лицу с Габриелем.

По его лицу было видно, что он не слишком рад видеть ее.

— Дорогая, что ты здесь делаешь?

— Как раз об этом я хотела бы спросить тебя.

Габриель перешагнул порог и захлопнул за собой дверь.

Сара нахмурилась, встретив его странный взгляд.

— С тобой все в порядке?

— Все прекрасно, — ответил он, не желая вдаваться в подробности. Для него стоило огромных усилий стоять перед ней в разгаре дня, когда его силы были на исходе. Ему помогало отсутствие света внизу и страстное желание увидеть ее хотя бы еще один раз.

— Ты в этом уверен? — усомнилась Сара. — Вид у тебя довольно больной…

— Все прекрасно. — С деланно небрежным видом он прислонился к двери, боясь пошатнуться и напугать ее. — Чего ты хочешь, Сара?

— Не могли бы мы подняться наверх и поговорить?

— Я как раз занят теперь.

— Занят?

— Не надо вопросов, дорогая.

Прикусив губу, она противилась желанию накричать на него, сказать, что не желает больше связывать себя этим нелепым обещанием, но что-то в глубине его глаз удержало ее от этого.

Габриель сжал кулаки, силясь преодолеть дневную летаргию. Взгляд его был устремлен на пульс, бьющийся на ее горле. Он голодал уже несколько дней, и ее близость вкупе со знанием, что через нее он может насытиться, составляли для него искушение, которому он не мог долго сопротивляться. Он чувствовал запах крови, бегущей в ее венах, слышал резкие толчки ее сердца.

— Сара, ты должна уйти. Я приду к тебе вечером, раз ты этого желаешь. Тогда и поговорим.

Она кивнула, изумленная его явной слабостью, странной бледностью его кожи и прерывистым дыханием. Может, он болен? Она смотрела на дверь позади него, гадая, какая тайна может скрываться за ней.

— Сара… пожалуйста, иди.

— Я увижу тебя вечером?

— Да, — хрипло выдавил он. — Вечером.

Он смотрел, как она поднимается по ступеням, прижимаясь к двери и чувствуя, как уходят последние силы.

Глубокий вздох вырвался из его груди, когда он услышал, как захлопнулась входная дверь. Только после этого он вернулся в свое убежище.

Образ Сары, полный сострадания, сопровождал его в пустыню забвения.

Она знала, что Габриель в зале, еще не успев ступить на сцену. Ее пульс убыстрялся от сознания того, что он наблюдает за ней. Впервые за три недели Сара чувствовала музыку и свои движения.

Морис окинул ее быстрым испытующим взглядом во время па-де-де, и она поняла, что он заметил эту перемену. Было трудно не заметить. Сара вдруг ощутила, что ноги ее легче воздуха, колени сгибаются без малейшего усилия, радостно и свободно. Ее сольная партия была полна жизни и страсти.

Морис оказался с ней рядом, едва упал занавес.

— Он здесь, не так ли?

— Кто?

— Не прикидывайся, Сара-Джейн. Ты очень хорошо знаешь кто. Габриель. Он ведь здесь?

— Я не знаю… — Она кивнула, понимая, что лгать бесполезно. — Да.

— Надеюсь, ты не собираешься встречаться С НИМ?

— Как раз собираюсь.

— Я не разрешаю тебе.

— Боюсь, ты забываешься, Морис.

— Ничуть. Я слишком хорошо помню, какой напуганной ты вернулась от него из отеля. Помню кошмары, которые не давали тебе уснуть, и то, что ты не могла оставаться одна. Он был причиной твоего страха и кошмаров. И вот ты собираешься начать все снова.

— Прости, но я должна увидеть его хотя бы еще раз.

— Зачем? — Голос Мориса был полон тревоги и желания понять. — Зачем, Сара-Джейн? Чем он так удерживает тебя?

— Исключительно тем, что я считаю себя обязанной ему.

— Ты ничего ему не должна!

— Нет, должна. Неужели ты не понимаешь? Благодаря ему у меня все, что я имею. Все! Моя квартира, одежда, первые партии в театре. Всем этим я обязана ему.

— И что же он желает в награду?

— Он никогда ничего не просил у меня. — Морис недоверчиво усмехнулся. — Это правда! Он-моя семья, Морис, ближе, чем семья, которой у меня не стало. Он заменил мне ее, и я не могу огорчить его!

Вздохнув. Морис сдался и, отвернувшись, пошел прочь, чувствуя каждый свой шаг. Он никогда не считал себя забиякой и глупцом, но в этой ситуации, кажется, оказался и тем и другим.

Сара внимательно наблюдала за Габриелем, когда они уселись за своим любимым столиком в кафе. Она готова была поклясться, что днем он был нездоров. Кожа его казалась болезненно натянутой, глаза горели как в лихорадке, голос был хриплым и слабым. А теперь он выглядел таким сильным, подтянутым и элегантным. Весь в черном, как обычно. На щеках играет румянец, глаза сияют. Сара тряхнула головой. Может быть, только ей он кажется таким красивым и благополучным?

— Что-то беспокоит тебя, дорогая? — спросил он голосом, звучным и проникновенным, как и всегда.

— Нет, ничего.

— Ты зачем-то хотела меня видеть?

— Я хотела извиниться за свое поведение в тот последний вечер. У меня не было права допрашивать тебя. Я прошу извинить меня

Как обычно ее искренность подействовала на него.

— Ты имела полное право на свои вопросы, дорогая, — миролюбиво сказал он. — Мне лишь жаль, что я не мог дать тебе на них ответы.

— Но что-то гнетет тебя. Почему ты скрываешься в этом заброшенном коттедже?

«Как мило с ее стороны беспокоиться обо мне», — подумал он.

— Нет, Сара, меня ничего не гнетет. По крайней мере не го, о чем ты думаешь. Я ведь уже говорил тебе, что веду очень замкнутый образ жизни, и это, конечно, должно казаться странным такой молодой особе, как ты.

— Я… Ты был болен все это время, с того раза, как мы расстались?

Мускул дрогнул на щеке Габриеля. Должно быть, он выглядел подобием смерти, когда она видела его сегодня утром в коттедже, и как она, вероятно, удивлена теперь его внезапным выздоровлением?

— Нет, дорогая, я не был болен в том смысле, как ты это понимаешь.

Хотя он и мог бы сказать, что у него болела душа оттого, что он не видел Сару, не слышал ее смеха, не чувствовал ее внимания, не смотрел, как она танцует. Он мучился переполнявшим его желанием вновь увидеть ее. Это желание заставляло его пробуждаться до наступления сумерек, когда солнце еще властвовало в небе.

— Сегодня днем… — она прикусила губу, боясь рассердить его.

Он встретил ее смятенный взгляд. Для него было бы так легко очистить ее память от ненужных вопросов и сомнений, загипнотизировать, внушить уверенность, что все хорошо, как никогда. Но он не мог себе это позволить. Только не с Сарой. Он не мог манипулировать ею, одна мысль об этом внушала ему отвращение. Он должен был дать ей какое-то приемлемое объяснение, но не мог сказать ничего, кроме правды, а она застревала у него в горле.

— Еще вина? — спросил он. Сара кивнула'

— Пожалуй.

— Итак, дорогая, чего бы ты желала теперь?

— О чем ты?

— Ты хочешь, чтобы я ушел из твоей жизни?

— Нет!

Поспешность и горячность тона говорили яснее слов, и это было для него еще мучительнее.

— Но мы не можем продолжать все как прежде, Сара. Ты задаешь слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов. — Он очень глубоко заглянул в ее глаза, и взгляд его был полон неземной печали. — Ты ведь будешь теперь бояться меня, я полагаю.

— Я не буду бояться, — поспешно отозвалась она, но это не было правдой, и оба поняли это.

— Тебе незачем бояться меня, дорогая, я никогда не причиню тебе вреда.

— А Морису?

— Никакого вреда и ему, но он вмешивается в дела, которые его не касаются. Если он и дальше будет так настойчив, ему придется вскоре пожалеть об этом.

Сара кивнула, чувствуя, как у нее внезапно пересохло во рту.

Габриель ощутил ее замешательство, страх и это больно ударило его, так как он слишком хорошо знал их причину. Сейчас он искренне ненавидел того, кем был, потому что ему было недоступно единственное, чего он хотел больше, чем сделать следующий вдох.

— Сара… — Прошептав ее имя, он потянулся через стол и взял ее руку. — Я хочу, чтобы между нами не было секретов, хочу всем сердцем, чтобы мы продолжали жить как прежде, но, боюсь, это невозможно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Завтра я уезжаю из Парижа.

— Уезжаешь? Почему? И куда ты намерен отправиться?

— Так будет лучше. Я уже и так украл слишком много твоего времени, нужно, чтобы ты устроила свою жизнь, вышла замуж, родила детей.

— Нет…

— У тебя столько всего впереди, дорогая. Я хочу, чтобы ты прожила полную счастливую жизнь, испытала все радости, которые она тебе предложит.

— Почему ты так поступаешь? — Сара разрыдалась. — Я ведь попросила у тебя прощения.

Габриель оглянулся по сторонам, чувствуя на себе многочисленные любопытные взгляды. Бросив на стол несколько монет за еду и вино, он закутал Сару в пелерину и увел из кафе.

Она тихо всхлипывала всю дорогу до дома.

— Габриель…

Он закрыл ей рот поцелуем, а затем обнял и, прижав к себе, держал, пока она не утихла. Снял с нее пелерину и перчатки, с искренним благоговением раздел и уложил на кровать. Быстро раздевшись сам, лег рядом и привлек ее к себе.

— Пожалуйста, не уезжай, — шептала она.

— Не думай об этом теперь, — мягко убеждал он, покрывая ее лицо поцелуями, полными горькой страсти.

Они любили друг друга всю ночь. Его руки запоминали невероятную мягкость ее кожи, шелковистость волос, губы его пили мучительную сладость ее губ. Он зарывался лицом в ее тело, вбирая пряный запах нежной плоти.

Руки его без устали ласкали ее, голос шептал ласковые слова, пока для нее не перестало существовать все, за исключением Габриеля, его тела и магии его прикосновений и голоса, шепчущего ее имя.

Их плоть смешивалась, и они становились едины. Два сердца бились в унисон, две души сливались в одну. Он погружался в нее, согреваясь ее светом и теплом, избавляясь от собственного мрака, полностью забывая о своей демонской природе.

Он не мог насладиться, бесконечно желая ее, пока она не забылась во сне, насытившаяся ласками и опустошенная ими.

Габриель лежал рядом, держа ее в своих объятиях, пока не почувствовал приближения зари.

Поцеловав ее в последний раз, он быстро оделся и написал ей коротенькую записку, в которой говорил, что уезжает ранним утром и умолял ее забыть о нем и позаботиться о своей жизни.

— Прощай, дорогая, — прошептал он, слегка касаясь губами ее лба и оставляя записку так, чтобы она сразу же увидела ее.

В этот момент он знал, что, будь у него человеческое сердце, оно разорвалось бы от муки.

<p>ГЛАВА XVII</p>

Скрываясь в темноте, Морис увидел Габриеля, выходящего из квартиры Сары, и, как и в прошлый раз, последовал за ним к заброшенному коттеджу.

Наконец его время настало. Он провел большую часть ночи, готовясь к исполнению того, что задумал.

Он молился, чтобы Бог придал ему смелости осуществить его план.

Он надеялся, что Сара-Джейн простит его

Держась в стороне, он видел, как Габриель подошел к двери и, отомкнув ее, ступил внутрь.

Теперь нужно было ждать.

Не раньше чем солнце встало над горизонтом, осмелился Морис подойти к жилищу, таща за собой небольшую тележку, спрятанную накануне среди деревьев.

Он обошел весь дом, заглядывая в окна, чтобы убедиться, что Габриель не следит за ним, а затем поднял с тележки первый крест.

Спустя два часа коттедж окружили деревянные кресты. Крест был водружен и на крышу возле трубы. Святой водой из разных церквей он полил каждую оконную раму и дверь, побрызгал вокруг дома, разбросал чеснок. Теперь ему оставалось лишь надеяться, что он угадал правильно и Габриель именно вампир, а не какая-то другая разновидность ночного демона.

Мориса передернуло. В юности он зачитывался историями о вампирах — «Не буди мертвых» Тика, «Леди с бледным лицом» Александра Дюма, «Мертвая любовница» Готье.

Самым надежным ему казалось пробить сердце вампира деревянным колом, но у Мориса не хватало духу столкнуться с Габриелем лицом к лицу. К тому же, если верить легендам, вампир не мог перешагнуть круг, сделанный святой водой. Если он не сможет покинуть дом, значит, останется голодным и непременно ослабнет, и тогда он, Морис, мог бы ворваться в подвал и сделать что положено.

Он обошел коттедж три раза, любуясь своей работой и прикидывая, сколько времени понадобится Габриелю после пробуждения, чтобы понять, что он заперт в своем доме, как в тюрьме, и не сможет больше вредить роду человеческому.

Она перечитала записку четыре раза. Слезы текли по ее щекам и капали на бумагу.

Он уехал.

«…Для твоего же блага, — говорилось в записке. — Я хочу, чтобы ты устроила свою жизнь, вышла замуж за Мориса и родила детей…»

Но она не хотела выходить за Мориса, не хотела от него детей. Она любила Габриеля с той самой первой ночи, когда он сошел с веранды в ее комнатку в приюте. Он был ее утешением, надеждой, радостью. Он научил ее чувствовать себя желанной.

И вот теперь он ушел.

Она пошла бы к его коттеджу, если бы только могла пересилить боль, которая будет сопутствовать этому.

Морис зашел за ней позже, чем обычно. Он пригласил ее на обед. Его карие глаза светились заботой.

— Не сегодня, Морис, — сказала Сара. — Я хочу слегка вздремнуть перед репетицией.

— Прекрасно. Могу я зайти за тобой позже? Она пожала плечами:

— Если хочешь.

— Тогда до скорого, — сказал он, пожимая ей руку и целуя в щеку.

Когда он вышел, Сара уставилась на закрытую дверь, преисполнившись чувством пустоты и одиночества.

Ей тоже захотелось покинуть Париж, где ее окружало слишком много воспоминаний. Возможно, она отправится в Италию… но нет, у Габриеля там вилла. Тогда Испания? Она покачала головой. У Габриеля замок в Саламанке. Что ж, вернуться домой, в Англию? Но ведь там все и началось…

Она раздраженно вздохнула. «Пожалуй, лучше всего оставаться здесь, — с горечью подумала она. — Куда ни пойдешь, воспоминания о нем будут преследовать повсюду».

Возможно, она выйдет за Мориса. Он обожает ее и никогда не покинет. Но она никогда не сможет любить его так, как он того заслуживает.

Ноги ее были словно налиты свинцом, когда она возвращалась в свою спальню, чтобы рухнуть на кровать. «Сон-лучший выход, — думала она, зарываясь в покрывала, — он дает полное забвение».

Он пробудился на закате, и принятое решение покинуть Париж придавило его тяжким грузом. Утром, до того как им не овладел сон, Габриель решил, что отправится домой, в Италию, и заснет там на сотню лет. Возможно, после векового сна он забудет ее.

Габриель промычал проклятие, понимая, что это лишь самообман. Он никогда не забудет ее, даже если проживет еще триста пятьдесят лет.

Поднявшись, он оделся; разум и сердце продолжали борьбу. Уехать. Остаться.

Он открыл дверь и страдальчески сморщился, мгновенно почувствовав запах… чеснока?

Он выбрался из подвала, перепрыгивая через две ступеньки, и, оказавшись на верхней площадке, через окно кухни заметил огромный деревянный крест.

Габриель переходил из комнаты в комнату, и его гнев возрастал с каждым шагом. В спальне он положил руку на раму с выбитым стеклом и мгновенно отдернул, бормоча проклятия. Кожа на руке обуглилась, как будто ее обожгло пламенем.

Святая вода! Кресты! Чеснок!

Морис.

Словно лев в клетке он метался по дому из одной комнаты в другую. Его собственный дом обращен в западню, он попался в силки, расставленные этим миловидным молодым человеком.

Его гнев и страдания вылились в протяжный мучительный вопль. Затем, отказываясь верить очевидному, он отодвинул засов и распахнул дверь, однако не смог переступить порог, пораженный видом тяжелых деревянных крестов, обжигавших его глаза с силой полуденного солнца.

С криком отчаяния Габриель захлопнул дверь, чувствуя, как гнев мешается в нем с голодом.

Бормоча проклятия на дюжине языков, он расхаживал по комнатам всю ночь, пока восход солнца не загнал его в подвал.

Габриель был в агонии. Голод терзал его, неутихающий, безжалостный. По мере того как рос его голод, увеличивалась слабость, и он уже с трудом выбирался из соснового гроба, в котором привык мирно отдыхать днем. Отдых! Он уже забыл, что это такое. Кожа его иссохла и болезненно натянулась на скулах. Глаза воспалились и блуждали, как у сумасшедшего, от голода, разрывающего его внутренности и высасывающего последние жизненные соки из его тела.

Он голодал уже три недели, не считая крови небольшой крысы, по глупости подбежавшей слишком близко к нему. Воспоминание об этом наполняло его отвращением, хотя он и был бы рад высосать кровь дюжины грызунов, только попадись они ему.

Низкий стон вырвался из его пересохшего горла. Неужели он и вправду так иссох? Он уставился на свои руки-кожа сморщенная, пальцы обтянутые, как у мертвеца.

Он проклинал себя за то, что не сменил жилье, отлично зная, что Морис выследил его. Проклинал себя за то, что не утихомирил его, не убил, когда у него еще были силы для этого.

Сара…

Едва держась на Ногах, он ходил из угла в угол, повторяя ее имя.

Сара, Сара.

Если бы он только мог увидеть ее еще один, самый последний раз!

Сара…

Она пробудилась словно от толчка. Голос Габриеля отдавался в ее ушах. Он страдал, выкрикивая ее имя.

Был ли это сон? Она села, оглядываясь. Он был здесь? Но нет, это невозможно, ведь он покинул Париж несколько недель назад.

— Габриель?

Сара, Сара…

Он звал ее, она была нужна ему. В считанные минуты Сара оделась и выбежала за дверь. Предчувствуя самое страшное, она нетерпеливо постукивала ногой всю дорогу до коттеджа. Он был там. Она знала это так же верно, как и то, что была нужна ему.

Она не могла усидеть на месте и приказала остановиться, когда коттеджа еще не было видно. Вручив вознице плату, Сара побежала к дому, едва касаясь ногами земли.

В голове звенело, сердце чуть не выскакивало из груди, когда она добежала до цели. Широко расширенными глазами Сара уставилась на деревянные кресты, торчавшие везде, даже на крыше. Тяжелый запах чеснока забил ей ноздри.

Она подергала дверь, но та была заперта. Подобрав юбки, Сара побежала к торцу дома и вскарабкалась через разбитое окно.

— Габриель?

Уходи!

— Габриель, ты здесь?

Уходи!

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание, она прошла в кухню, а из нее к лестнице в подвал. Она удивилась, увидев, что дверь не заперта. Переступив порог, Сара оказалась в такой густой тьме, что ее, казалось, можно было потрогать на ощупь.

— Габриель? — голос ее был нежным и ломким.

— Уходи!

Она всматривалась в темноту, стараясь разглядеть его.

— Габриель, ты здесь?

— Сара, ради всего святого, беги отсюда так быстро, как только сможешь.

— Не уйду. Ты звал меня, и я здесь.

Слезы покатились у него из глаз. Она услышала его стоны, полные'муки, и поспешила к нему.

Прижавшись к стене, он закрыл глаза, стараясь овладеть собой.

— Умоляю, Сара, уходи!

— Что случилось, Габриель? Почему ты не хочешь сказать мне?

— Я… нездоров.

— Я помогу тебе, только скажи, что надо делать.

— Нет. — Пальцы его скребли холодный камень. — Умоляю, уйди, умоляю… я не хочу, чтобы тебе стало плохо.

— Скажи мне, что нужно, и я сделаю это.

— Что мне нужно? — Голос Габриеля дрожал, полный муки и безнадежности. — Что мне нужно! Ах, Сара! — Голос его совсем сломался. — Если бы ты только знала!

— Я все исполню, Габриель, обещаю тебе, что бы это ни было. Только скажи мне.

Сара шагнула в глубь комнаты. Глаза ее уже привыкли к темноте, и она различала теперь его черный силуэт, подпирающий противоположную стену.

Она сделала еще шаг, и он надвинул на лицо капюшон, передвигаясь вдоль стены и забиваясь в угол.

— Габриель, ангел мой, умоляю, позволь мне помочь тебе!

— Ангел… ангел… — он рассмеялся каким-то жутким хохотом, это походило на истерику. — Дьявол, верно, хотела ты сказать. Беги прочь от меня, моя Сара, беги, пока я не повредил тебе, прежде чем ты не содрогнешься от ужаса, как Розалия…

— Я не уйду, — твердо сказала Сара и, не дожидаясь, пока разыграется воображение и ее охватит испуг, пересекла разделявшее их пространство и приняла его в своих объятия.

Она почувствовала, как он весь напрягся.

— Габриель…

На миг он закрыл глаза, упиваясь ее близостью и теплом. Ах, как он ждал этих объятий, как сам бешено желал обнять ее. Он содрогнулся, чувствуя, как поднимается в нем голод, жадный, выматывающий, такой, вынести который ему было уже не под силу.

Жар ее рук обжигал даже через одежду. Он чувствовал кровь, бегущую в ее венах, запах крови и даже ее вкус…

— Габриель, умоляю, скажи мне, что надо делать.

С нечеловеческим стоном отчаяния он повернулся к ней лицом.

— Уходи!

Сара уставилась на него, в его глаза, полыхавшие адским пламенем, и поняла, что смотрит в лицо смерти.

— Что с тобой случилось? — спросила она дрожащим голосом, готовая в любую минуту сорваться, поддавшись страху и панике.

— Ничего со мной не случилось. Я таков, каков есть.

Он обнажил зубы, и она отпрянула назад. Даже в такой тьме можно было увидеть его клыки, острые, белые, смертельные. Дьявольский огонь бушевал в его глазах.

— Теперь ты уйдешь?

Голос его был грубым, руки стиснуты в кулаки и прижаты к бокам, как если бы он изо всех сил стремился побороть рвавшийся из него голод.

Сара глубоко вздохнула, пересиливая желание умчаться от него сломя голову.

— Нет, Габриель, — сказала она спокойно, — я и теперь не оставляю тебя.

И вдруг в подземелье стало светлей. Сара поняла, что взошло солнце и свет его просачивается через открытую дверь.

Габриель с криком отскочил в угол, плащ взвился над ним, подобно черному облаку. Закрывая лицо, он упал на колени, обхватив голову руками.

Вампир.

Слово это само всплыло в ее памяти.

— Да, Сара. — Это был полный муки голос Габриеля. — Вампир. Вот кто я такой.

Она встряхнула головой. Вампиры всегда были для нее сказочными существами, кем-то вроде Сайта-Клауса.

— Нет, я не верю в это.

— И все же это правда. Все. Теперь можешь уходить.

— Тебе нужна кровь.

Он издал хриплый звук, нечто среднее между смехом и рыданием.

— Я решил, что ты не поверила.

— Если тебе нужна кровь, возьми мою.

«Неужели это мои слова? — удивлялась Сара, не в силах отвести взгляд от его склоненной головы. — Неужели я могла так спокойно предложить ему взять мою кровь?»

— Нет!

— Но ведь она поможет тебе?

Истолковав его молчание как согласие, она продолжила:

— Тогда возьми ее, мой ангел, возьми, сколько тебе нужно.

— Нет! — вскричал он. Одна только мысль о том, что он мог бы отведать волшебной эссенции ее жизни, показалась ему кощунственной. — Нет, я не стану, не могу… Умоляю тебя, уходи!

Волна облегчения прокатилась в нем, когда он услышал удаляющиеся шаги. Она уходит. Она спасена от него. Если бы он имел право, то вознес бы благодарственную молитву Всевышнему.

Но минутой позже голова его приподнялась сама собой и из горла вырвалось звериное урчание, потому что он почувствовал свежий запах ее крови, мучительный, сладкий, доводящий до изнеможения.

Сара стояла перед ним, протягивая левую руку. Взгляд его был мгновенно прикован к тоненькой струйке крови, сочившейся из ранки на запястье.

Кровь. Теплая. Свежая. Эссенция жизни. Конец его мучительной агонии, еще ужесточившейся теперь, когда избавление было так близко.

Кровь Сары.

Сжав руки в кулаки и прижимая их к бокам, он покачал головой.

— Нет, — шептал он, — Сара, нет…

Но она надвигалась на него, и он был бессилен, когда кровоточащее запястье прижалось к его губам.

С криком отчаяния губы его замкнулись на ее руке. Он пил ее сладость, чувствуя, как начинает пульсировать в теле жизнь, как утихает свирепый голод, казнивший его хуже адского пламени.

Время остановилось, он не чувствовал ничего, кроме наслаждения.

Сара… сок ее жизни, ее свет…

— Сара!

Габриель ошял губы от ее руки, сердце тревожно забилось, когда он заглянул ей в глаза. Неужели он взял слишком много?

— Дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Она моргнула,

— Не знаю. Небольшая слабость. — Она осматривала его, радуясь, что он уже выглядит лучше, что исчезла смертельная бледность. — Этого достаточно? Или тебе нужно еще?

Она так спокойно предлагала ему еще одну капельку своей крови? Возможно, она совсем сошла с ума? Ведь должна же она испытывать отвращение к тому, что случилось, ей должно быть плохо при одной мысли о том, что он питается чужой кровью. Но она не была напугана даже тем, что дала ему свою кровь. И хотела бы дать больше… всю себя готова была отдать ему.

Показалось ей или она и в самом деле испытывала наслаждение, граничащее с экстазом, когда его губы сомкнулись на ее запястье? «Все это очень странно, — думала Сара. — Слишком странно и непонятно».

— Сара. — Голос Габриеля был полон стыда и раскаяния. Оторвав клок рубашки, он перевязал ей руку и отвернулся.

Он не мог смотреть ей в лицо, чувствуя себя раскрытым и опозоренным. Она узнала о нем самое худшее, увидела его чудовищем, каким он и был на самом деле. Человеческая маска сорвана с его лица. И среди смертных нет ни одного, кто, узнав его тайну, не умер бы.

— Габриель?

— Со мной все в порядке.

— Ты уверен? Возможно, тебе нужно…

— Я уверен! Сара, прошу оставь меня!

— Нет, я не оставлю тебя.

Габриель надеялся, что взял у нее недостаточно крови для того, чтобы приобщить к своему миру, но что если это все-таки случилось? Он не хотел делать ее своей рабой, не хотел отнимать ее свободу, привязывать к себе навеки, манипулировать ее волей. Ему нужны были ее любовь и свободный выбор.

Руки его сжались в кулаки, и он повернулся к ней лицом.

— Я прошу тебя уйти, — нежно сказал он. — Мне нужно побыть одному.

Она не хотела оставлять его, никогда уже не хотела оставаться одной, без него, но тихая мольба в его голосе убедила ее.

— Хорошо, пусть будет как ты хочешь.

В нем тут же разлилась волна облегчения. Если Сара решится оставить его хотя бы ненадолго, все будет хорошо, она сможет спокойно обдумать все случившееся и отказаться от него.

Она дотронулась до его плеча, тут же почувствовав, как он вздрогнул от этого.

— Я вернусь позже.

— Нет.

— Я вернусь, — повторила она тоном, не терпящим возражений.

— Сара!

— Да?

— Там крест перед самым входом, убери его. Тебе придется также вымыть дверную раму.

— Что-нибудь еще?

— Круг из святой воды и чеснока — нужно нарушить его.

— Хорошо.

Он кивнул, тронутый ее готовностью исполнить все, что бы он ни пожелал.

— Ты знаешь, я не могу больше оставаться здесь.

Ну конечно, он не мог здесь остаться, ей это было ясно — ведь место уже небезопасно. И почему только она не догадалась обо всем раньше?

— Я заберу тебя отсюда, — сказала она. — Я скоро вернусь. Ты побудешь здесь лишь до моего возвращения.

— Сейчас утро. Я не смогу выйти.

— Я подумаю, как все устроить, — ответила Сара, заторопившись, прежде чем он мог бы возразить ей.

Оказавшись снаружи, она пожалела, что отпустила экипаж, но, возможно, долгая прогулка — это как раз то, что ей нужно. В другой раз она побоялась бы прогуливаться одна по пустынной дороге на восходе солнца, но не теперь. Сара сосредоточилась на своих шагах, стараясь не думать о том, кем является Габриель и что из этого следует.

Достигнув города, она наняла крытый экипаж и, отказавшись от кучера, отправилась в нем на свою квартиру.

Обойдя комнаты, Сара везде задернула шторы, а в своей спальне прибила к окну стеганое одеяло, чтобы ни единый луч не просочился внутрь. Затем, собрав все, какие могли найти, покрывала, забросила их в экипаж и помчалась назад к коттеджу.

Не желая, чтобы она видела его погруженным в сон, похожий на смерть, Габриель, почувствовав ее приближение, заставил себя пробудиться. Двигаясь очень медленно, он взял свой плащ, куда был вшит тонкий слой с землей его родной Валь-Лунги. Чтобы выжить в чужих краях, он должен был всегда иметь при себе эту землю.

Ему потребовалось напрячь все силы и волю, чтобы встретить ее у двери. Если бы солнце было еще чуть-чуть выше, это было бы невозможно.

— Идем, — сказала она, закутывая его тремя слоями покрывал, а затем вывела из коттеджа к экипажу.

Он разместился на самом дне кареты. Ему казалось, что солнце ищет его, нащупывает своими лучами, и он знал, что умрет в мучительной агонии, если Сара решит предать его.

В столь раннее утро народа на улицах почти не было. Когда они подъехали к ее квартире, она быстро отомкнула дверь и сбежала по ступенькам вниз, чтобы помочь Габриелю выйти из кареты и добраться до дверей. Войдя, она сразу провела его в спальню.

Он стряхнул с себя покрывала и успокоенно вздохнул, оказавшись окруженным тьмой.

— Тебе нужно что-нибудь? — поинтересовалась она.

— Только остаться одному, — ответил он низким глухим голосом, словно находился в глубоком трансе.

— Хорошо.

— Обещай, что ты не войдешь сюда до наступления сумерек.

— Почему? — спросила она, но прежде чем он ответил, сделала нетерпеливый жест рукой. — Я понимаю. Никаких вопросов.

— Я полагал, что ты уже получила ответы на все вопросы.

— Спи, Габриель. Обещаю, что не потревожу тебя.

Он дождался, пока она выйдет, а затем, расправив поверх постели плащ, растянулся на нем и закрыл глаза, продолжая чувствовать вкус ее крови на своем языке, запах ее тела. Проваливаясь в сон, он думал только о ней.

<p>ГЛАВА XVIII</p>

Габриель пробудился уже в сумерках и довольно долго лежал, вспоминая, что случилось этим днем. Он был переполнен яростью и страдал от голода; словно ножами, резавшего ему внутренности, ничтожная грань отделяла его от сумасшествия. Но затем пришла Сара и предложила ему то, в чем он нуждался. И он, проклятый, принял это.

Даже теперь мысль об этом наполняла его отвращением к самому себе.

Почему она помогла ему? Зная его демонскую природу, зачем притащила его к себе?

— Потому что я люблю тебя. При звуках ее голоса он сел.

— Нет, забудь об этом.

— Ты уже говорил мне это раньше, помнишь? — сказала Сара, входя в комнату. — Я призналась, что люблю тебя, а ты ответил, что я должна забыть об этом.

— Так, значит, ты помнишь это?

— Та история, которую ты рассказывал мне о молодом человеке, вынужденном отдать свою душу за шанс остаться в живых. Ведь ты рассказывал о себе, так?

Он кивнул, слишком пристыженный, чтобы говорить.

Она присела на край кровати и изучала его огромными, невинными глазами.

— Каков же твой возраст, Габриель?

— Я родился зимой 1502 года. Она призадумалась на миг.

— Но ведь это значит, что тебе должно быть…

Он кивнул:

— Триста восемьдесят четыре года. Это было невозможно, непостижимо, и все же Сара чувствовала, что это правда.

— Ты всегда говорил, что слишком стар для меня.

Она вдруг рассмеялась, судорожно, как в истерике.

Габриель наблюдал за ней из-под полуприкрытых век, чувствуя в душе смятение. Он так любил ее, дал ей два раза свою кровь, а теперь вот взял кровь у нее. Хотя он и не забрал у нее крови достаточно для того, чтобы приобщить к своему мрачному миру, но между ними теперь существовала связь, разорвать которую было невозможно.

Сара беспомощно смотрела на него, пока ее истерический припадок не разрешился слезами. И тогда он привлек ее к себе, зарываясь лицом в волосы. Она почувствовала, как вздрагивают его плечи, и поняла, что его тоже сотрясают рыдания.

— Габриель? — Она отстранилась, вглядываясь в него и желая успокоить, забывая о собственном отчаянии.

В уголке его глаза висела, готовая сорваться, странная, окрашенная кровью слеза. Очень нежно она промокнула ее уголком простыни и глядя на красное пятно, расплывшееся на белом полотне, впервые осознала в полной мере весь ужас происходящего.

Он был вампиром.

Бессмертным.

Он был из тех существ, что засыпают на день в гробах, пробуждаясь к вечеру для охоты за кровью.

Габриель — вампир.

В ее глазах отразился ужас понимания. Сара вспомнила историю их дружбы.

— Так вот почему я никогда не видела, как ты ешь, — отметила она бесстрастным тоном. — И по той же причине я никогда не видела тебя днем. Теперь мне ясно, почему так быстро зажили твои ожоги.

Она чуть не задохнулась от внезапного осознания того, что ее ночные кошмары оказались вещими. Перед ней был монстр, и вслед за ним в ее сознание ночью врывался целый сонм чудовищ из того страшного мира, к которому он принадлежал так же, как и они. Все это было совсем недавно…

— Да, все так и есть, — безжизненным тоном произнес он. — Взгляни на меня, Сара. Что ты видишь?

— Я вижу человека, которого люблю, — твердо произнесла она, и он не увидел в ее глазах и тени сомнения.

Габриель тряхнул головой, будто освобождаясь от наваждения.

— Нет, Сара, я не человек и существую, а не живу. Года идут, но я не старею. Пойми это и прими.

Она недоверчиво взглянула на него, удивляясь, почему больше не боится. Черты его лица выражали печаль, в глазах отражались унижение и боль, большая, чем доступно почувствовать смертному.

— Презираешь ли ты меня? — спросил он.

— Нет.

— Но боишься?

— Чуть-чуть.

— Я никогда бы не повредил тебе, дорогая. Верь этому. И если ты не веришь моим словам, то проникни в мое сознание, прочти там, что это правда.

— Проникнуть в твое сознание? Как это?

— Мы связаны, Сара. Это кровная связь. Если ты попробуешь, то сможешь прочесть мои мысли.

— Поэтому я слышала, когда ты звал меня?

Стискивая руки от напряжения, он кивнул, глядя, как она пытается связать воедино отдельные куски.

— Ты брал прежде мою кровь?

— Нет.

— А, понимаю… ты дал мне свою… — Это было не вопросом, скорее, утверждением, и все же она напряженно ждала его ответа, ощущая каждую секунду неумолимо бегущего времени.

— Да.

— Когда я была обожжена, — догадалась Сара. — Поэтому я так быстро поправилась. Ты дал мне свою кровь, и я стала сильной. Поэтому я научилась ходить…

— Да.

— Но ведь тогда это случилось не в первый раз, верно? Впервые ты дал мне кровь, когда я отказывалась есть из-за того, что потеряла тебя… Я помню, как ты пришел ко мне тогда, той ночью… Я думала, это сон… Но это было правдой, да?

— Да.

— Ты спас мою жизнь. Дважды.

— А теперь ты спасла меня от того ничтожества, в котором я пребывал.

Он хотел прижать ее к себе, зарыться в сладкое тепло волос, но не мог решиться на это. Несмотря на кровную связь, Габриель продолжал чувствовать бездну, разделявшую их.

Губы у Сары пересохли от волнения, она никак не решалась задать ему самый главный вопрос, угнетавший ее.

— Я теперь тоже вампир?

— Нет! — поспешно выкрикнул он. — Я бы никогда не позволил себе провести тебя через такое, Сара. Ты должна верить в это, даже если не веришь всему остальному.

Габриель увидел, как прояснились ее глаза, и словно кинжал вонзился ему в сердце, так сильно он ощутил свою оторванность от нее и мира людей.

— Сара… — Он глянул через приоткрытую дверь и встал с постели. — Кто-то пришел.

— Морис, — сказала Сара, поднимаясь. — Я забыла, что он должен прийти.

— Иди к нему.

— Ты будешь здесь, когда я вернусь?

— Нет, отправлюсь в Испанию.

Она смотрела на него, желая удержать и боясь того, что он останется. Вампир. Даже мысль об этом была страшной, отталкивающей, непостижимой.

Не успев ответить, она услышала стук в дверь.

— Будет лучше, если ты выйдешь к нему, пока он еще не успел выломать дверь, — холодно сказал Габриель.

— Не уходи, — попросила она, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь.

Открыв Морису, Сара заставила себя улыбнуться.

— Добрый вечер, Морис.

— Сара. — Он нахмурился. — Ты не одета, — сказал он, пораженный ее растрепанным видом. — Я слишком рано?

— Нет, я опоздала. Заходи и садись. Хочешь немного вина? Я буду готова через минуту.

— Поторопись, дорогая. Мы ужинаем в семь.

— Успеем.

Она помедлила у дверей спальни и, сделав глубокий вдох, вошла.

Габриель стоял у окна и оглянулся через плечо, когда она закрыла дверь.

«Теперь он вовсе не похож на демона», — подумала она. Страшный кровавый блеск ушел из его глаз, кожа не была больше похожа на старый пергамент. Перед ней снова стоял ее Габриель, добрый, мужественный, неотразимо привлекательный. Ей вдруг захотелось оказаться в его объятиях, услышать, как он шепчет ее имя, ощутить вкус его поцелуев. Человек он или монстр, но она любит его и будет любить всегда.

Габриель смело встретил ее взгляд, хотя теперь ему нелегко было сделать это. Ведь

Совсем недавно она видела все его ничтожество и обреченность, узнала, кто он такой-вампир, демон, существо мрака, выходящее к ней из склепа.

Он хотел обнять ее.

Он хотел, чтобы она ушла.

— Тебе что-нибудь надо, Сара?

— Я… здесь Морис. Мы договорились пойти поужинать вместе.

Слабая искра изумления промелькнула в сумрачных глазах Габриеля.

— Да, — сухо проговорил он. — Я как раз и сам собирался уходить… поужинать… самому…

Он увидел, как кровь отхлынула от ее лица, когда до нее дошло значение его слов.

— Как… как ты можешь шутить, говоря о… об этом?

— Поверь мне, Сара, я не вижу в этом ничего смешного.

— И ты…

— Что я?

— Ты убил много людей?

Он пожал плечами, стараясь не обращать внимания на нотки отвращения в ее голосе, на болезненное любопытство в глазах.

— Не слишком, — холодно ответил он. — Может быть, ты боишься теперь за свою жизнь?

— Нет! Я лишь подумала… я хотела сказать…

— Мне нет необходимости убивать. Нужно не так уж много крови, и не каждый день.

Он посмотрел ей в глаза, чувствуя внезапное желание, если не обидеть, то хотя бы напомнить о страшной пропасти, разделявшей их.

— При иных обстоятельствах я могу обойтись кровью животных, в крайнем случае даже крыс.

— Зачем ты говоришь все это? Думаешь, я стану меньше любить тебя? Ты все еще пытаешься меня оттолкнуть?

Габриель отвернулся, не в силах вынести ее всепоглощающей жалости и искры отвращения в глазах.

Пробормотав проклятие, он отвернулся к окну.

— Тебе лучше уйти, — натянуто произнес он. — Твой молодой человек ждет тебя

За ужином Сара была не слишком общительна. Она еле поковыряла еду, вспоминая слова Габриеля: «При иных обстоятельствах я могу обойтись кровью животных, в крайнем случае даже крыс». Было так на самом деле или он просто пытался оттолкнуть ее? Но в глубине души она верила, что все, сказанное им, было правдой Он жил только ночью, охотясь за кровью живых существ. Как мог он выносить такую жизнь?

Она уставилась на темно-красное вино в бокале. Габриель пил вино. Единственное, что он мог себе позволить из всего человеческого меню. И как только он мог пить кровь?

— Сара-Джейн!

Заметив, что Морис обращается к ней, она подняла глаза.

— Да?

— Ты очень рассеянна сегодня.

— Прости.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Не была ли ты, случаем, в коттедже?

— Почему ты спросил?

— Так, да?

— Да. Полагаю, это все твоя работа — кресты и чеснок? — Морис кивнул.

— Чего ты добиваешься?

— Он вампир, Сара-Джейн, я уверен в этом.

— Не будь смешным, — фыркнула она. — Их нет в природе.

Морис пожал плечами:

— Возможно, и так. Что ж, если он не вампир, значит, я потратил время впустую, но если…

— И что тогда?

— Тогда он не сможет выйти из дома. — Морис откинулся в кресле, вдруг подозрительно прищурившись. — Надеюсь, ты там ничего не тронула?

— Нет, — поспешно ответила она. Чересчур поспешно.

— Ты ужасная лгунья, Сара-Джейн.

— То же самое говорит и Габриель.

— И где он?

— Не знаю. В последнюю нашу встречу он сказал, что оставляет Париж.

— Ты сожалеешь об его отъезде?

— Не знаю. — Она не мигая смотрела на Мориса. — Но уверена-каждый день буду чувствовать, что его нет рядом, и так до конца жизни.

Габриель медленно обходил замок. Это было изумительное здание, построенное около четырех столетий назад из камня и дерева и превосходно сохранившееся и ухоженное, от крепостных стен и башен до подъемного моста надо рвом. Здесь могла бы свободно разместиться сотня рыцарей одновременно, как и было когда-то, но теперь эти стены приютили вампира, чудовище.

Он прошел большой зал, украшенный гобеленами, миновал кухни, не использовавшиеся уже около трех столетий. Поднявшись по крутой лестнице, Габриель бродил по комнатам, пока не подошел к одному из окон и не уставился в темноту…

Спустившись снова вниз, он достал ключ от подвала и направился к лестнице, ведущей в него. Спускаясь по истертым каменным ступеням, он оглядел старинные орудия пытки, развешанные на одной из стен. В конце спуска вдоль коридора тянулся длинный ряд камер, забранных железными решетками, — немых свидетелей времен, далеких от цивилизации. Стены были влажными, пахло плесенью.

До восхода солнца было еще далеко, и из подвала он снова вернулся в большой зал и, опустившись в высокое кресло, принадлежавшее в незапамятные времена владельцу замка, уставился на огромный холодный камин в дальнем конце зала.

Тишина была абсолютной, зал — таким же мрачным, как его душа.

Он закрыл глаза, и мгновенно перед ним возник образ Сары, ее прелестное лицо, обрамленное золотыми волосами, ее глаза, наполненные смехом, сияющие любовью… Вся она, полная желания, предстала перед ним в его воображении. Сара…

Он видел ее танцующей партию Авроры в «Спящей красавице» — воздушное создание красоты и света, видел ее пируэаы в адажио «Пробуждение». Он видел ее и в «Жизели», страдающей по утерянной любви…

Выругавшись, он заставил себя прогнать ее образ.

Стараясь думать, как обычный смертный, о земных заботах, он решил нанять нескольких мужчин, чтобы починить подгнившее дерево на подъемном мосту, а также двух женщин, чтобы они помыли и почистили все в доме.

Через неделю, а то и раньше, прибудет Некромант вместе с человеком, которого он нанял конюхом.

Габриель усмехнулся. Возможно, он купит парочку кобыл и начнет разводить лошадей. Это поможет ему как-то занять время, заставит думать о чем-то еще, кроме Сары…

Он посмотрел по сторонам, и внезапно ему захотелось увидеть этот зал, наполненный людьми, услышать смех детей, сплетни женщин, побыть среди них, подобно обычному смертному. Закрыв глаза, он представил Сару своей женой, без страха и сомнений согласной быть с ним и принадлежать ему до тех пор, пока она будет жива… Мечта эта, хоть и минутная, была слаще самой жизни. Но явившаяся тут же мысль о ее неизбежном старении и смерти показалась ему невыносимой, и Габриель решил проститься со своими мечтами.

Он был созданием ночи, обреченным на одиночество. Кривая усмешка исказила его губы: после трехсот пятидесяти пяти лет он должен наконец смириться с этим.

Со следующего вечера замок закипел жизнью. Двое работников занимались починкой моста, экономка следила за порядком в доме. Он купил трех породистых кобыл, чтобы те дали потомство от его жеребца.

Если даже слугам и казалось странным, что хозяин никогда не показывается днем, вслух об этом никто не заговаривал. Конюх удивлялся тому, что хозяин берет жеребца лишь к ночи, но тоже держал это при себе.

В короткое время замок пробудился от векового сна. Ров был очищен от мусора, окна заблестели, каждый день натирались полы, выбивались и проветривались гобелены. В саду были посажены цветы и аккуратно подрезаны деревья.

Решив не сидеть в замке, убиваясь по тому, что недостижимо, Габриель стал захаживать в местные кабачки, где просиживал в одиночестве за бутылью красного вина. Соседи любопытствовали о нем, разнося сплетни, самые противоположные. Священник, лишенный сана, эксцентричный дворянин и так далее.

«Пусть болтают что хотят», — решил он.

Несколько раз в сознание прорывался голос Сары, звавшей его вернуться обратно. Он чувствовал ее боль, одиночество, смятение, но не ответил ни разу. В конце концов он блокировал свой мозг, не в силах больше выносить ее болезненные крики.

Единственной его радостью был черный жеребец, на котором он каждую ночь скакал во тьме по спящей земле, восхищаясь его быстротой и мощью, вспоминая, как вскрикивала от восторга Сара, мчась вместе с ним, как умоляла лететь еще быстрее. Щеки ее пылали, губы были полураскрыты, когда она поворачивалась к нему лицом. Его Сара, полная жизни и огня…

Остановив лошадь, он уставился в пространство. Сара. Что она делает теперь? Может быть, уже решила выйти за Мориса? Руки Габриеля сжались в кулаки при мысли о вероломстве этого человека. Если бы не Сара, он до сих пор умирал бы в том коттедже, сходя с ума от боли и голода. Морис и Сара…

Чувствуя его волнение, жеребец заходил под ним. Габриель сказал несколько ласковых слов, чтобы животное успокоилось, и продолжал сидеть, бессмысленно уставившись в пустоту. Образы Мориса и Сары не оставляли его. Сара в объятиях Мориса в его постели.

Габриель закинул голову, и долгий мучительный крик вырвался из его горла. Он стегнул жеребца, заставив его мчаться, словно ветер, по безмолвной черной земле.

Но он не мог освободиться от гнетущих мыслей, продолжая видеть Сару в объятиях другого.

Смертного, который мог быть с ней при свете дня.

Человека, который мог дать ей сыновей.

Сара перестала думать о Габриеле, не читала больше его мыслей и не посылала ему своих. Каждый день она прогуливалась с Морисом, мысленно восхищаясь его мужеством и верностью, не считая массы других достоинств; она говорила себе, что любит его. Они танцевали вместе. Он был принцем ее Авроры, Альбертом ее Жизель. После театра они ужинали при свете свечей. В середине дня прогуливались, разговаривая о женитьбе. Она позволила ему целовать себя и не отвергала его ласк, но не разрешала переехать к ней.

У нее вдруг проснулась страсть к нарядам, и она накупила шляпы, обувь, нижние юбки, платья вечерние и повседневные, веера из страусовых перьев, кружевные зонтики, ночные сорочки из прозрачного газа.

Затем она вспомнила о квартире и заново отделала ее в оттенках белого с розовым и лиловым.

Она исполняла каждую свою малейшую прихоть. Танцевала она, как никогда. Публика не уставала рукоплескать ей.

Он ощутил ее присутствие, войдя в большой зал, и произнес проклятие.

На ней было светло-красное платье цвета свежей крови. Волосы, черные и густые, распущены волнами по плечам. Она вся лоснилась, и он знал причину-ей удалось насытиться совсем недавно.

— Что ты здесь делаешь?

— Джованни, любовь моя, так-то ты встречаешь старых друзей?

— Мы не друзья, — резко возразил он.

— Стало быть, любовники, — поправилась Антонина. — Еще лучше.

Она подошла к нему и пробежала руками по плечам и рукам Габриеля, с удовольствием ощущая кончиками пальцев силу, пульсирующую в его теле.

Заглянув в его глаза, она почувствовала, как взволновалась ее кровь.

— Ах, Джованни, почему я оставила тебя? Габриель отвел ее руки и отстранился.

— Чего ты хочешь, Нина? Кокетничая, она состроила обиженную гримаску.

— В самом деле, чего бы это я хотела? Прошли десятки лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, дорогуша. Я лишь хотела узнать, как ты.

— Прекрасно. Уходи.

— Не груби, Джанни.

Она прошла по залу, трогая гобелены, потом помедлила у высокого узкого окна, глядя на двор.

— Почему ты здесь? — спросила она, не оборачиваясь. — От кого скрываешься?

— Я ни от кого не скрываюсь, — ответил Габриель.

«Ни от кого, кроме Сары, ни от кого, кроме себя», — подумал он.

Антонина оглянулась через плечо.

— Ты не умеешь лгать, Джанни.

Она пристально смотрела в его глаза, и даже через комнату он чувствовал жар и силу ее взгляда. Тысячу лет бродила по земле Антонина Инсенна, и он не знал вампира старше и могущественнее.

— Ты снова влюбился, Джованни? Поэтому заточил себя в этом мрачном замке?

«Она всегда отличалась прозорливостью большей, чем у других», — вяло отметил он. Не было особых причин лгать ей, и все же — он не желал открывать правду.

— Похоронив Розалию, я дал клятву больше никого не любить, — отрезал он.

— Когда-то ты любил меня, — сказала Антонина. — Помнишь ли ты те длинные летние ночи, которые мы проводили вместе, дорогуша?

— Не называй меня так! Антонина приподняла тонкую черную бровь.

— Все дело в женщине, Джанни? Ты приехал сюда зализывать свои раны? — Она двинулась к нему так легко, что, казалось, летит, едва касаясь пола. — Пройдемся вместе, Джанни, — заворковала она, в глазах ее сверкнула жажда крови. — Давай поохотимся, а потом займемся любовью.

Очень медленно Габриель покачал головой:

— Уходи, Нина, я не хочу тебя. Она выпрямилась, задрав подбородок с видом королевы.

— Когда-то ты хотел меня, Джованни Онибене. Не станешь же ты отрицать, что нам было очень хорошо вдвоем? — Самодовольная лыбка растянула ее губы. — Я вижу, ты помнишь наши ночи. За все эти долгие годы, любовь моя, я не имела партнера, способного сравниться с тобой.

Он смотрел на нее с ненавистью, зная, что она говорит правду. Им бывало очень хорошо. Она любила его с такой страстью, силой и стойкостью, как может любить только вампир. Она вечно жаждала его прикосновений, и ему нравилось это. Сначала он считал себя первосортным любовником, этим объясняя ее тягу к себе. Но потом понял, что она просто ненасытна и желает постоянно, еще и еще. Похоть ее была неутолима, возможно, и в бытность свою смертной она обладала той же жаждой.

Силясь проложить дистанцию между ней и собой, Габриель отошел к камину, положив руку на полку.

— Ты не сказала, зачем ты здесь.

— Я одинока, — заносчиво объявила Нина. — Одинока и скучаю. Не мог бы ты немного развлечь меня, Джанни, по старой дружбе?

— Нет.

— Когда-то ты искал моей любви, ты хотел меня. А теперь я хочу тебя, и ты должен уступить, — сказала она срывающимся от волнения голосом.

Габриель качнул головой:

— Есть и другие вампиры, Нина. Поищи удовольствия с кем-нибудь из них.

— Но ни один не сравнится с тобой, Джанни. И ты у меня в долгу. Если бы не я, тело твое служило бы пищей червям последние триста пятьдесят лет.

— Ты не получишь меня.

— Я не прошу твоей любви, Джанни, просто удели мне время, вот и все.

— Нет. На этот раз тебе нечем приманить меня, Нина. Ты уже не можешь предложить мне вечную жизнь. Мне не нужно золото. — Он устало вздохнул. — Уходи.

Глаза Нины угрожающе сузились, губы поджались в тонкую линию, и он удивился тому, что когда-то находил ее красивой.

— Итак, — прошипела она, — ты отказываешься провести со мной единственную ночь?

— Я отказал бы тебе даже в одной минуте.

— Подумай хорошенько, Джованни, — угрожающим тоном произнесла она. — Подумай о своей балерине.

В одно мгновение он пересек разделявшее их пространство, и руки его сомкнулись на ее горле.

— Ты не тронешь и волоска на ее голове! Слышишь меня? Ни одного волоска! Она рассмеялась ему в лицо:

— Ты решил напугать меня, Джованни?

— Это не угроза, Антонина. Если ты осмелишься прикоснуться к Саре, я вытащу тебя на солнце и стану смотреть, как ты плавишься.

Она недоверчиво хмыкнула:

— Ты готов умереть ради этой смертной женщины?

— Если понадобится. Взгляни на меня, Нина, ты можешь не сомневаться в моих словах. Скорее, я сам сгорю вместе с тобой, чем позволю тебе навредить Саре.

— Глупец! Неужели ты думаешь, я бы прожила тысячу лет, не умея расправляться с такими, как ты? Будь осторожен, отправляясь на свой дневной отдых, дорогуша. За меня есть кому поработать, пока я сплю. Стоит лишь приказать, как в твое неблагодарное сердце незамедлительно всадят кол и принесут мне твою голову… И как ты думаешь, что потом станет с твоей маленькой балериной? — Она рассмеялась с порочным сладострастием. — Я бы не хотела лишить мир создания, столь же прекрасного, как и ты, любовь моя. Возможно, я приобщу ее к нашим обычаям. Что скажешь на это?

Габриель так сильно стиснул ее горло, что она не могла дышать. Он горячо желал выпустить дух из ее проклятого тела, если бы такое только было возможно.

Он вскрикнул, негодуя на свое поражение, и отпустил ее, вытерев затем руку о брюки, как будто прикосновение к ней могло очернить его.

Гнев сверкнул в ее глазах, черных, как адские бездны.

— Ты пожалеешь о сегодняшнем вечере, Джанни, обещаю тебе, сильно пожалеешь!

— Нина! — Страх за жизнь Сары взметнулся в нем. — Черт побери, Нина, вернись!

Но было уже слишком поздно, она ушла, превратившись в клубящийся серый туман, лишь ее голос продолжал раздаваться во тьме:

— Ты будешь очень жалеть о сегодняшнем вечере…

Габриель вцепился в волосы. Проклятье! Что же он наделал! Зачем отказал ей так грубо? Отдать ей всего лишь ночь! Такую ничтожную малость!

Он выглянул в окно. Небо уже посветлело, сменив черный цвет на индиго. Антонина скоро заснет так же, как и он.

Пробормотав проклятие, он нашел клочок бумаги и быстро написал распоряжение слугам, объяснив прежде, что его срочно вызвали посреди ночи в Париж. Оставив достаточно денег на экспедицию и чаевые, он просил их выслать ему деревянный ящик из подвала и его лошадь. Далее он написал, что слуги могут, если пожелают, оставаться в замке до его возвращения.

Предусмотрев мельчайшие детали, он отправился в подземелье, уверенный, что его инструкции будут выполнены точно и без лишних разговоров.

Последняя мысль, с которой он уносился в забвение, была о Саре.

<p>ГЛАВА XIX</p>

Сара уже не надеялась увидеть Габриеля. После трех месяцев тоски она наконец смирилась с этим. Перестала высматривать его в зале во время спектакля, в толпе, дежурившей у театра, уже не ждала его стука в дверь.

Она сказала Морису, что выйдет за него весной.

Сара наблюдала, как он надевает шляпу и пальто — весьма красивый молодой человек, стройный и подтянутый, благодаря постоянным упражнениям в танце. Балерины из труппы посматривали на нее с завистью. Она была примой, ее имя было известно в Венеции, Лондоне и Париже… Все видели, как ухаживает за ней Морис, и знали, что он мечтает жениться на ней. Саре было известно, что он хочет основать собственную труппу, если они поженятся, и она верила, что у него хватит энергии на это.

Он проводил ее до дверей квартиры, и, приняв его поцелуй, она пожелала ему доброй ночи.

Закрыв дверь, Сара прислонилась к ней изнутри, закрыв глаза. У нее было все, чего она когда-либо желала, почему же она так несчастна? Почему ей приходится принуждать себя улыбаться, когда она рядом с Морисом? Почему его поцелуи оставляют ее равнодуш-ной?

Это все из-за Габриеля. Он тому виной. Вечно этот Габриель. Он ушел из ее жизни, но она не может прогнать его из своего сердца; как бы она ни старалась, ей это никогда не удастся.

— Габриель. — Его имя сорвалось с ее губ вместе с рыданиями.

— Дорогая.

Она быстро осмотрелась по сторонам, сердце забилось чуть ли не в горле, грозя выскочить наружу при звуках этого слова, произнесенного с такой нежностью.

— Габриель! — Она уставилась на него, не в силах поверить, что это он, а не плод ее воображения.

На нем были черные брюки, черные ботинки и темно-зеленая рубашка. Плечи, укрытые вечным черным плащом, показались ей еще шире, чем были когда-то. Волосы цвета ночи, и глаза свинцовые, как небо перед грозой.

Оба застыли, молча глядя друг на друга.

Она хотела бы упасть в его объятия, прижать голову к его груди и выплакать всю свою боль, не отпускавшую ее эти три месяца разлуки с ним.

Он хотел бы прижать ее к себе, убедиться, что с ней все в порядке.

Но она боялась быть отвергнутой.

А он опасался того, что если снова притронется к ней, то никогда уже не сможет отпустить от себя.

И тут она увидела муку одиночества в глубине его серых глаз и поняла, что готова преодолеть все, даже боль быть отвергнутой, лишь бы утешить, успокоить его хотя бы на миг.

И он понял, что проиграл эту бесполезную битву с собой, он принадлежал ей с первого момента, как увидел, и ничто не могло изменить это.

— Дорогая.

Одно только слово. Но оно прорвало барьер между ними. Не успело его сердце ударить следующий раз, как он уже держал ее, прижимая к себе, и слезы радости катились по ее щекам. А он снова и снова повторял ее имя. Его одиночество испарилось навсегда при виде этих слез любви, радости и счастья.

Он надолго застыл, прижимая Сару к себе, вбирая ее тепло и сладость.

— Ах, дорогая, — пробормотал он, — если бы ты только знала, как я страдал оттого, что потерял тебя!

— Не больше, чем я. Если бы ты только знал, как страдала без тебя я. — Она взглянула в его глаза. — Но я так старалась вычеркнуть тебя из моей памяти!

Габриель кивнул:

— Я слышал тебя.

— Почему же тогда не отвечал?

— Ты знаешь почему.

— Потому что ты…

— Вампир.

Сара кивнула, думая, почему ей так тяжело слышать это. Разумеется, она знала, что это правда, но если не говорить и не вспоминать об этом, то это и не будет казаться такой уж правдой.

— Сара. — Он прижался подбородком к ее волосам.

— Почему ты вернулся? — встревоженно спросила она.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Для себя он решил, что, если Сара утратила влечение к нему, он вернется к Нине и выполнит ее желание, чтобы уберечь этим Сару от кровожадной вампирши.

— Нет! О Габриель! Без тебя мне ничто не мило, умоляю, не оставляй меня снова.

— Не оставлю, — пообещал он. — Если ты так уверена в своем желании, я останусь.

— Я уверена.

— А Морис Делакруа?

Морис! Чувство вины вспыхнуло в ней. Она обещала выйти за него замуж весной.

Наступило молчание, и он отстранился слегка, чтобы видеть ее лицо.

— Что с тобой, дорогая?

— Я…

Габриель опустил плечи, словно придавленный тяжестью. Она полюбила другого, пока его не было с ней.

— Сара?

— Я… я просто думала, что никогда больше не увижу тебя, — запинаясь, проговорила она, — и поэтому… я… — Она проглотила вставший в горле комок. — Я сказала Морису, что выйду за него.

— Я понимаю.

— Но я не хочу Мориса, мне нужен лишь ты!

— Ты уверена?

— Да! Ты должен верить мне. То, что я обещала ему, теперь не имеет силы. Раз ты со мной, то причем здесь он? Ты понимаешь?

— Но ведь он был с тобой, — спросил он спокойно, как если бы ему не так уж и важен был ответ, хотя и понимал, что задушил бы Делакруа голыми руками, если бы только знал, что тот позволил себе большее, чем просто целовать Сару на прощание у дверей.

— Конечно нет! — с негодованием откликнулась Сара. Она тревожно вглядывалась в лицо Габриеля. — Ты ведь веришь мне, да?

Он кивнул, и нежная улыбка изогнула его губы.

— Я бы сразу понял, если бы ты солгала, дорогая.

Он снова привлек ее к себе, вбирая тепло кожи, жизнь, пульсирующую в ней, слушая биение ее сердца. Она была так молода, красива и так хотела любить.

— Габриель? Ты ведь так и не сказал мне, что заставило тебя вернуться.

Он тяжело вздохнул, зная, что она обязана знать правду.

— Боюсь, из-за меня ты оказалась в опасности, Сара.

— Я? Но как это может быть?

— Это долгая история. Давай присядем, так нам будет удобнее.

Взяв Сару за руку, он подвел ее к дивану и усадил рядом с собой, оглядываясь и собираясь с мыслями, рассеянно замечая новую мебель, обивку, драпировки.

— Ты помнишь историю, в которой я рассказывал тебе, как стал вимпиром? Сара кивнула.

— Женщина, которая сделала это со мной, встретилась мне в Испании. Она захотела, чтобы мы снова стали любовниками.

Сара молча уставилась на него глазами, полными ревности от мысли, что Габриель мог ласкать другую женщину.

— Ты никогда не говорила мне, что вы были любовниками.

— Это было слишком давно, сотни лет миновали с тех пор. Тогда она казалась мне самой прекрасной женщиной на свете.

— И ты… она…

— Нет, дорогая, — спокойно ответил Габриель. — У нас ничего не было. Но когда я отказал ей, она пришла в ярость и стала угрожать моей жизни… — Он помедлил. — И твоей.

— Моей? Но почему?

— Она тоже умеет ревновать, дорогая. Сара нахмурилась:

— Но как она узнала обо мне? Габриель пожал плечами:

— Не знаю. Возможно, она следила за мной.

— Она угрожала убить меня?

— Не совсем так.

Сара замерла, чувствуя, как холодеет.

— Так что же?

— Она грозила сделать тебя одной из нас.

— Нет! — Это был крик страха и отвращения.

— Поэтому я и вернулся, Сара. Чтобы защитить тебя, если смогу.

— Если сможешь? Габриель кивнул:

— Она очень древний и могущественный вампир. Я не уверен, что смогу противостоять ей.

Сара уставилась на него, напуганная сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Если Габриель, обладавший сверхъестественной силой, не был уверен, что сможет защитить ее, на что ей остается надеяться?

Стать вампиром. Она любила Габриеля всем сердцем и душой, но знала, что предпочтет смерть превращению в существо, подобное ему, отрезанное от всего человеческого мира, от Бога. Она не хотела жить кровью других людей, проводить солнечный день в мрачном подземелье. Ей нужны были дом, дети, семья…

Она конвульсивно вздрагивала, и Габриель осторожно привлек ее к себе. Ему не стоило усилий прочитать мысли Сары, и он молча проклинал себя за то, что был так заносчив с Ниной, уж лучше бы он согласился или пообещал встретиться с ней потом. Нужно было как-то успокоить ее гнев, а он не сделал этого. Но, возможно, еще не поздно, и он успеет…

— Нет!

Он удивленно взглянул на Сару-ее широко распахнутые голубые глаза был полны ревности.

— Не смей и думать о том, чтобы пойти к этой… женщине.

— Возможно, так было бы лучше, дорогая.

— Нет.

— Сара, она очень могущественна и умеет подчинять других своей воле. Если ей удастся погубить меня, ты будешь зависеть только от ее милости.

— Неважно, Я не позволю тебе идти к ней. Габриель приподнял черную бровь:

— Ты не позволишь мне? Сара покачала головой:

— Ты теперь мой. Я не желаю делить тебя ни с какой другой женщиной.

— Ах, милая моя Сара, да ты настоящая тигрица!

— Я просто люблю тебя, Габриель.

— Сара…

— Я знаю, — ответила она. — Знаю. — Взяв Габриеля за руку, она привела его в спальню и закрыла дверь.

— Сара, ты уверена, что…

Она взглянула ему в глаза, вспоминая, как он навещал ее в приюте, как впервые повел в театр на балет. Он исполнил мечту ее жизни, она стала известной миру балериной. Когда-то она думала, что он ангел, а теперь знала, что он приговорен к вечному мраку — создание, оживающее только ночью.

И он — человек, которого она любит.

— Я уверена, Габриель, — прошептала она.

— В самом деле?

Он повернул ее так, чтобы она могла видеть зеркало, и встал рядом, держа за талию.

Они стояли бок о бок, но в зеркале было лишь ее отражение.

— Я вампир, Сара-Джейн, и не смогу заполнить твою жизнь, не смогу дать тебе детей. Я никогда не постарею, твоя жизнь пройдет, а я… Как ты сможешь быть счастлива со мной, во что превратится твое существование?

Сара взглянула на Габриеля, стоявшего рядом, затем-снова в зеркало. Она слышала его, могла коснуться, а у него не было даже отражения.

— Сара?

— Ты все еще пытаешься избавиться от меня, Габриель? — Сара коснулась его щеки, но зеркало показало, что она прикасается к пустоте. — Неужели ты еще не понял, что это

Невозможно?

— Я лишь хотел, чтобы ты проверила себя.

Вздохнув, Сара обняла его и поцеловала, лаская его рот языком и прижимаясь к нему грудью.

— Я проверила, мой ангел, — прошептала она, пробегая пальцами по его плечам. — Очень хорошо проверила.

Застонав, он подхватил ее на руки и положил на постель. Горя желанием, раздел ее и замер на миг при виде мягких линий тела. Как же она прекрасна! И она хочет его. Это невероятно.

Когда он стал раздеваться сам, она остановила его, и сама расстегнула и сняла с него рубашку, прикасаясь к плечам и груди, заново узнавая его тело.

Низкое урчание вырывалось из его горла, когда ее руки ласкали его. Наконец, не в силах сдерживаться, он накрыл ее своим телом, не переставая шептать дорогое имя, и они слились в одно.

Она прижимала его к себе все тесней и тоже шептала его имя, а страсть их закипала все жарче, ярче, пока не сравнялась энергией с солнцем.

В ней заключался тот свет, в котором он так нуждался, ее нежность и тепло заполняли его вечную пустоту, прогоняя одиночество из сердца.

Он чувствовал, как она вздрагивает под ним, слышал свое имя, слетавшее с ее губ. Наконец все его тело содрогнулось в последний раз, и он упал на нее, продолжая прижимать к себе и уткнувшись лицом ей в шею. Зная, что слишком давит на нее, он откинулся на бок, обвивая ее руками. Он чувствовал приближение восхода, но на этот краткий отрезок времени мог быть с ней и любить ее.

С восходом он заторопился, и его движения разбудили Сару. Опершись на локоть, она следила, как он одевается.

— Куда ты собрался?

Он сделал неопределенный жест рукой.

— Мне нужно подыскать себе новое убежище.

— Останься.

— Нет.

— Почему нет?

В самом деле почему? Она уже знала, кто он, и ему незачем было таиться от нее.

— Ты можешь остаться и спать здесь, как тогда, в последний раз.

— Я вынужден буду снова просить тебя не входить в спальню до вечера.

Сара села, комкая покрывало, и он подумал, как она прекрасна с длинными золотыми волосами, небрежно рассыпанными по плечам, и губами, слегка распухшими от его поцелуев.

— Почему? — непонимающим тоном спросила она. — Ты не доверяешь мне? Он спокойно выдержал ее взгляд.

— Всем сердцем я верю тебе, дорогая, но предпочитаю, чтобы ты не видела меня во время сна.

Склонив голову набок, Сара недоверчиво поглядывала на него, не понимая, почему он не хочет, чтобы она видела его спящим.

— Пожалуйста, дорогая.

— Хорошо. — Она встала и быстро собрала одежду, которая могла ей понадобиться днем.

— Сара, будь сегодня очень осторожна. Нина уже, должно быть, в Париже и может нанять кого-нибудь, чтобы расквитаться с тобой. Держи на запоре окна и двери. Не открывай тому, кого не знаешь.

— У меня репетиция в полдень.

— Морис зайдет за тобой? Румянец покрыл ее щеки.

— Да.

— Очень хорошо. Держись поближе к нему, и пусть он проводит тебя домой.

— Слишком необычное требование, если учесть, что исходит оно от тебя, — сказала она.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна.

— Но что будет с тобой? Вдруг она подошлет кого-нибудь к тебе?

— Я не совсем беспомощен днем, Сара, — сказал он, стараясь рассеять ее тревогу.

— Это совершенная правда.

Она вздохнула, продолжая испытывав беспокойство за него.

— Может быть, мне лучше остаться дома?

Габриель сжал кулаки, в который раз сожалея, что отказал Нине. Из-за его дурацкой гордыни, из-за отвращения, вспыхивавшего в нем при одной лишь мысли, что он будет,

Хотя бы на одну ночь, любовником Нины, Сара теперь подвергается чудовищной опасности.

— Габриель?

— Думаю, все будет в порядке, дорогая. После репетиции непременно купи несколько связок чеснока и повесь у двери и на окнах. У тебя есть крест? Надень его, прежде чем пойдешь.

— Ты пугаешь меня.

— Знаю, но ты должна быть готова к опасности.

Он привлек ее к себе, желая провести с ней весь день, невыносимо страдая оттого, что настала пора разлучиться, хотя бы на время. Он подумал, что неплохо бы увезти ее из Парижа, хотя и знал, что Нина все равно последует за ними. Она чувствует его точно так же, как и он ее.

— Помни, что я люблю тебя, Сара-Джейн, и будь осторожна.

Солнце уже взошло, и он ощущал его всесильную власть на своем теле. Оцепенение медленно охватывало его.

— Сара, закрой окно.

— Что? О!

Выскочив из его объятий, она быстро навесила на окно тяжелое стеганое покрывало, закрыв его сверху шторами так, чтобы ни один луч не мог проникнуть в комнату.

— Так лучше?

— Прекрасно. Подойди, сядь со мной.

— На что это похоже — твой дневной сон? — спросила она.

— Он похож на смерть, дорогая. В первое время своего обращения я страшно пугался этого, каждый раз мне казалось, что я умираю. Я привык к крови, мраку, но только не к тому, что должен затаиваться и погружаться в небытие в то время, как свет приходил на землю, радуя всех живых. — Сара еще сильнее сжала его в объятиях, не зная, что ответить на это. — Но постепенно, став сильнее, я обнаружил, что могу продержаться чуть дольше восхода и подняться чуть раньше заката.

— Ты видишь сны?

— Нет. Но каким-то непонятным образом я узнаю о тебе, вижу, что проиходит с тобой. Когда в приюте случился пожар, я чувствовал твою боль, но ничего не мог сделать. — Он заглянул ей в глаза, вспоминая, как был беспомощен тогда. — Это было так ужасно, знать, что ты зовешь меня, и быть не в состоянии помочь.

— Но ведь ты помог мне, — напомнила она ему, — если бы не ты, я бы до сих пор была прикована к инвалидному креслу.

— А теперь из-за меня твоя жизнь в опасности.

— Не важно! Я бы не пожертвовала и минутой нашего времени. Ни единой минутой! И, возможно, Нина не собирается искать нас; возможно, она лишь блефовала.

— Возможно, — ответил Габриель. — И, возможно, солнце никогда не взойдет, а дождь не прольется. — Он сильнее прижал ее к себе, а затем отпустил. — Ты обещала, дорогая, что не будешь смотреть на меня, пока я сплю, — сказал он. — Вспомни же свое обещание.

— Я помню.

Поцеловав его в последний раз, она покинула спальню, тихо затворив за собой дверь.

<p>ГЛАВА XX</p>

Нервы у Сары были слишком взвинчены, чтобы она могла чувствовать себя спокойно. Она все же не могла понять, почему Габриель так категорично настаивал на том, чтобы она не входила в комнату, пока он спит.

Она бродила по квартире, прикидывая то одно, то другое, в ожидании Мориса. Мысли ее крутились, как в калейдоскопе. Габриель — вампир. Морис хочет жениться на ней. Труппа собирается в Лондон весной. Нина хочет ее смерти…

Она вздрогнула при этой мысли. Разве ей под силу сражаться с вампиром?

Сара дотронулась до серебряного креста на своей шее. Трудно поверить, что такое крохотное распятие или чеснок способны отпугнуть вампира. Но тут она вспомнила, что Габриель не мог выйти из коттеджа, пока она не разорвала круг, политый святой водой и посыпанный чесноком.

Вампир… Она видела его в момент голода, видела демонический блеск в его глазах и острые клыки, и все же никак не могла поверить, что такое бывает.

Ее собственная кровь оживила его.

Его кровь полностью исцелила ее.

Он сказал, что никогда не позволит ей стать тем, кем был сам, но где-то в далеком уголке ее сознания, в который она не желала вглядеться попристальней, все-таки оставалось сомнение. А что если жажда крови захлестнет его и он перестанет себя контролировать? Или вдруг он переменит свое решение, подумав, что, став вампиром, она бы составила ему неплохую компанию в веках.

Сара попыталась представить себя пьющей кровь живых существ и от ужаса ощутила спазм в желудке. Она попыталась представить жизнь, в которой не будет солнечного света, прогулок под утренним дождичком, в которой нельзя будет поваляться на траве, устремив взгляд в летнее небо, следя за ленивым ходом облаков. И тоска охватила ее. Никогда ей не родить ребенка, никого не останется после нее. Какая безнадежность!

Как это — жить и не стариться?.. Она готова была допустить, что в этом есть и толика привлекательности.

Встряхнув головой, Сара подошла к спальне и встала перед дверью, прислушиваясь, но не слыша ничего. «Сон, похожий на смерть, — сказал он, — сон без сновидений».

Только данное ею обещание удерживало ее от того, чтобы войти.

Она вздрогнула и чуть не подпрыгнула от неожиданности, услышав стук во входную дверь.

Это был Морис.

— Ты готова? — спросил он.

— Да, только накину шаль.

Они репетировали «Лебединое озеро», но Сара не могла сосредоточиться ни на движениях, ни на музыке. Она все время думала о Габриеле в ее спальне, погруженном в сон, похожий на смерть. В ее постели. Если же она не думала о нем, то вспоминала Нину и ее подручных. Они танцевали уже середину второго акта, как вдруг наставница прервала репетицию резким стуком палочки.

— Сара-Джейн, ты танцуешь сегодня с нами или нет?

— Простите, мадам Ивонна, — запинаясь, проговорила Сара, пылая от стыда. — Я… боюсь, я не совсем хорошо чувствую себя сегодня.

Мадам Ивонна приблизилась к ней:

— Хочешь отпроситься?

— Да, пожалуйста.

— Очень хорошо. Жанетта, можешь занять место Сары-Джейн. — Мадам Ивонна смерила Сару холодным взглядом. — Можем ли мы рассчитывать на вас вечером?

Сара посмотрела вверх, избегая глядеть в жесткое лицо наставницы.

— Да.

— Очень хорошо. — Мадам ударила палочкой в пол, и музыка заиграла снова.

Покидая класс, Сара чувствовала на своей спине взгляд Мориса. В уборной она надела шляпу и мантилью, натянула перчатки и покинула театр, только потом вспомнив о предупреждении Габриеля не выходить одной.

Она глянула вверх и вниз по улице и, вздохнув, направилась в магазин.

Служащий как-то странно посмотрел на нее, когда Сара наполняла корзину связками чеснока.

На пути домой она зашла в небольшую церковь и наполнила бутылочку святой водой, моля Бога простить ее за эту кражу, поясняя ему, что эта вода нужна ей сейчас больше, чем священнику.

Оказавшись дома, она перевела дух, сняла мантилью, перчатки и шляпу, помедлив на миг у двери спальни. Любопытство подстегивало ее зайти туда, но обещание, данное Габриелю, удержало от этого.

Тряхнув головой, Сара отошла от спальни и отправилась развешивать чеснок на окна и двери. Затем начала разбрызгивать святую воду у входной двери и на подоконниках.

Завершив свою работу, она подумала, что эти меры помогут не только отпугнуть Нину, но и удержать в ее квартире Габриеля.

Она обработала таким образом каждую комнату, за исключением той, где спал Габриель, и тут раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила она, со страхом представляя женщину-вампира с окровавленными клыками, хотя на улице еще стоял день.

— Это Морис, Сара-Джейн, с тобой все в порядке? Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Со мной все прекрасно, в самом деле.

— Сара-Джейн, пожалуйста, позволь мне войти.

— Не теперь, Морис. Я должна вздремнуть. Увидимся вечером.

— Хорошо, дорогая, — согласился он, заметно пересиливая себя. — До вечера.

Сара прижалась лбом к двери. Не могла же она избегать Мориса до бесконечности! Ведь они собрались пожениться. Он будет не слишком-то рад, узнав, что в ее жизнь вернулся Габриель. Теперь ей придется поискать слова, чтобы сказать ему о разрыве их договора. Ему это не понравится, но она знала, что не смогла бы выйти ни за Мориса, ни за кого-то еще. Сердце ее, как и душа, принадлежали лишь Габриелю, отныне и навеки.

Габриель.

Вампир.

Ей до сих пор было трудно верить в это, несмотря на все, что она о нем знала и чему была свидетелем, несмотря на то, что сама дала ему свою кровь. Все это было слишком похоже на ночной кошмар, чтобы казаться правдой…

При воспоминании об одном из таких не столь давних кошмаров холод пробежал у нее по спине. Сколько же в нем было этих страшных демонов, с обагренными кровью клыками и глазами, горящими красным огнем!

И сны эти не были лишь плодом ее расстроенного воображения. Они говорили ей правду, она видела Габриеля со свитой его чудовищных собратьев. Как бы ни был он красив, но по природе своей принадлежал миру ночи и смерти. Он — один из этих страшных созданий.

С тяжело бьющимся сердцем Сара прошла в гостиную и опустилась на диван. Что же ей делать с Габриелем? И как быть с Морисом? Как уберечься от Нины?

Она смотрела на связки чеснока, развешенные по окнам, молясь, чтобы они отпугнули Нину, не дали ей войти.

Габриель. Он такой же, как и Нина.

Он живет, питаясь кровью жертв. Она почти представляла его крадущимся в потемках, выслеживая живое существо, человека. Видела, как его клыки вонзаются в теплую плоть.

Видение было слишком ужасным, чтобы задерживаться на нем, и оно было правдой.

Дрожа от страха, Сара забилась в угол дивана.

— О Габриель, — пробормотала она. — Как же мы дальше будем жить с тобой?

Иди ко мне.

Это был его голос, сильный, звучный, зовущий ее.

Словно под гипнозом, она поднялась и двинулась туда, где он затаился. Дрожащей рукой нажала ручку двери и, распахнув, вошла в спальню.

Плащ его, подобно крыльям летучей мыши, распластался на белоснежном покрывале.

— Сара…

Он протянул руку, и она подошла к нему. Сердце ее ходило бешеными толчками, когда она вложила свои руки в его. Кровавые клыки и горящие глаза были позабыты.

Габриель выронил ее руку, отводя взгляд в сторону.

— Крест, — произнес он хриплым голосом. — Сними его.

Она стянула через голову изящную серебряную цепочку, мгновенно вспомнив плачевный вид Габриеля в коттедже, его воспаленные глаза, кожу, натянутую, как пергамент, на заострившихся скулах.

Сделав усилие, Сара прогнала от себя этот жуткий образ голода. Развернувшись, убрала крестик в шкатулку, стоявшую на столике у постели, и осмелилась взглянуть на Габриеля. Сколько же боли затаилось в глубине его глаз! «Какие разные глаза, — подумала она, — то темные от страсти, то полные неизбывного одиночества, то горящие нечистым голодным огнем».

— Ты боишься меня, — сказал он. — Это утверждение, а не вопрос.

— Да. — Она смотрела на него с любопытством. — Почему ты… как ты…

— Проснулся? Сара кивнула:

— Я думала, ты спишь весь день.

— Уже близятся сумерки, — объяснил он. — Через час, или около того, силы мои восстановятся в полной мере.

— Я не хотела беспокоить тебя.

— Все в порядке, Сара. Я почувствовал твое смятение. Мне захотелось утешить тебя, но ты, я вижу, напугалась еще больше.

Она не могла отрицать, и сознание того, что она его боится, вонзилось в него, как нож.

— Прости, Сара-Джейн, — угрюмо сказал он. — Но я никогда не хотел перенести тебя в мой мир.

Она молча смотрела на него, неспособная подобрать слова для объяснения своих мыслей и чувств. Он столько дал ей. За одно то, что она может танцевать, она перед ним в неоплатном долгу навеки. Но теперь… она оказалась вовлеченной в мир, всегда закрытый для нее, чуть приоткрывавшийся разве что в ночных кошмарах. И хотя она по-прежнему любила Габриеля, у нее не хватало духу спокойно и без страха воспринять его таким, каким он был на самом деле.

Габриель наблюдал за лицом Сары. Даже если бы он не умел проникать в ее сознание, по лицу ее теперь можно было прочитать мельчайшие оттенки эмоций. Голубые глаза говорили слишком о многом.

Она была уверена, что любит его, но, столкнувшись с отвратительной реальностью его существования, не могла принять ее.

Он медленно сел и провел рукой по ее волосам. Он не мог осуждать ее за этот страх, с которым она никак не могла справиться.

Габриель смотрел, как она поднялась и вышла из комнаты, почти тут же вернувшись со связкой чеснока и повесила ее на единственное окно в спальне. Острый запах заставлял его страдать, но он решил терпеть ради безопасности Сары.

Взгляды их случайно сошлись, и она поспешно отвернулась.

— Морис проводил тебя днем?

— Нет, я ушла раньше.

— Я просил тебя держаться Мориса. Сара пожала плечами:

— Я не могла сосредоточиться на танце и поэтому ушла.

— Черт побери, Сара-Джейн, я не хочу, чтобы ты ходила одна.

Его страх за нее был слишком очевиден, что лишь усугубило ее состояние. Слезы навернулись ей на глаза.

— Сара…

Она подошла к нему, и он обнял ее, усадив на постель рядом с собой.

Сара мгновенно расслабилась в его руках, недавние страхи вдруг показались ей глупыми. Это был ее Габриель. Он никогда не сможет повредить ей. Вздохнув, она вытянулась на кровати рядом с ним.

В следующий момент она уже спала.

Габриель прижимал Сару к себе, среди многих запахов различая благоухание ее кожи, волос и мучительный аромат крови, струившейся по ее венам. Но над всем этим нависал удушающий запах чеснока, прилипший к ее ладоням, однако он готов был часами идти сквозь чесночные поля, лишь бы не переставать держать ее в своих объятиях.

Его внутренние часы подсказали ему, что вечер уже близок, а значит, Саре пора идти в театр.

А в это время будет бодрствовать и Нина. Возможно, она уже в Париже. Как он сможет обезвредить ее, если она действительно намерена выместить свое зло на Саре? Если он согласится ублажить ее, оставит ли она Сару в покое? Или в гордыне своей потребует исполнения угрозы? Если бы он знал ее убежище, то мог прокрасться туда перед восходом и убить ее, пока она спит. Только бы она не почувствовала его присутствие. Как же проникнуть к ней?

Он продолжал обнимать Сару, чувствуя, как восстанавливаются с закатом его силы, слушая ее успокоенное, ровное дыхание.

— Ты собираешься в театр сегодня? — спросила Сара.

— Да, я буду там, — улыбнулся он, взглянул на нее, — но только если ты промоешь дверь.

Добродушно усмехаясь, она сняла с двери чеснок и вымыла пол перед ней.

— Морис зайдет за тобой? — спросил Габриель, помогая ей надеть мантилью.

— Да, но я предпочитаю идти с тобой. Габриель покачал головой:

— Нет, иди с Морисом, я последую за вами.

— Зачем? — Она перевела дыхание. — Ты думаешь, Нина уже здесь?

— Не знаю, но если она здесь, я должен предупредить ее действия, насколько смогу. — Габриель склонил голову набок и, слегка усмехнувшись, объявил:

— Морис здесь.

В следующий момент раздался стук в дверь.

— Непременно будь в театре, — напомнила Сара.

— Да, но все же позволь Морису проводить тебя после спектакля.

— Хорошо. — Приподнявшись на носки, она прижалась к его губам, а затем отворила дверь и шагнула на улицу.

Морис уставился на нее, нахмурив брови.

— Что это за запах? — спросил он. — Чеснок?

— Да, — поспешно сказала Сара. — Ну идем?

Взяв Мориса под руку, она потащила его вниз по ступенькам. Стемнело, и Сара изнемогала от страха, представляя, что Нина уже вышла на свою охоту. Она поторопилась забраться в экипаж, нанятый Морисом.

Он сел на сиденье рядом с ней, беря ее руки в свои.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь? Морис нахмурился:

— Ты ушла с репетиции, так как плохо себя чувствовала. Я лишь хотел бы знать… что случилось, Сара?

— Ничего.

— Не лги мне, Сара-Джейн. Ты еще никогда не покидала репетиции просто так, ты не ушла, даже когда растянула запястье. Что происходит?

— Ничего. Я просто устала. Могу я хоть раз устать? Разве я не работаю как одержимая целыми днями подряд?

— Сара-Джейн, я знаю, тебя что-то тревожит. — Морис слегка сжал ее руку. — Мы договорились пожениться, — спокойно заметил он. — Я имею право рассчитывать на то, что ты поделишься со мной своей тревогой.

Она глянула вниз на их соединенные руки, думая о том, что должна ему сказать об отмене их помолвки, о том, что это стало невозможным с возвращением Габриеля.

— Сара-Джейн?

— Ничего не случилось. Вздохнув, Морис отпустил ее руку и откинулся на сиденье.

— Если бы это было правдой!

Сара воспрянула духом, когда они подъехали к театру, который в этот вечер был набит до отказа.

Однако ей не составило труда найти Габриэля среди моря незнакомых лиц. Он притягивал ее взгляд не хуже магнита. Она чувствовала его гордость за нее, то, как он любуется ею, и его желание… Она двигалась по сцене, забыв обо всем и обо всех, кроме него. Она хотела нравиться ему, говорить с ним языком танца.

Морис наблюдал за ней. Лицо Сары порозовело, глаза сияли. А ее движения! Никогда она не танцевала с таким чувством. Тело ее летело, извивалось, поворачивалось, сгибалось, передавая каждый чувственный нюанс, будя воображение, заставляя переживать вместе с ней.

Габриель со своего балкона тоже не отрывал глаз от Сары, ведь она танцевала для него, волнуя и искушая. Он даже видел блеск ее глаз, горевший в них огонь желания и чувствовал ее нетерпение.

В перерыве он покинул театр и обошел его вокруг, но нигде не было и признака Нины или подвластных ей демонов.

Убедившись в этом, Габриель направился в конюшни проведать своего Некроманта. Он нежно шептал жеребцу ласковые словечки, поглаживая его и осматривая, чтобы убедиться, что все это время за ним как следует ухаживали.

Покинув Некроманта, он пошел в магазин, где накупил для Сары разных нарядов и отвез их на ее квартиру прежде, чем вернуться в театр.

Когда представление закончилось, он аплодировал громче всех, а затем вышел на улицу, осматриваясь в потемках и пытаясь угадать присутствие Нины и связанные с ней опасносности. Он проследил за Сарой и Морисом, довольный, что тот провожает ее домой.

Морис молча сидел напротив Сары с бесстрастным выражением, скрестив руки на груди. Сара уткнулась взглядом в колени, но чувствовала напряжение Мориса и натянутость, возникшую между ними. Несколько раз она хотела заговорить, объяснить ему, что их договор был ошибкой, что между ними все кончено, но не могла собраться с духом, не находила подходящих слов, не знала, как рассказать о том, что творилось в ее сердце.

Когда они подошли к ее дверям, он с лаконичным кивком пожелал ей доброй ночи.

Сара проследила, как он забрался в экипаж, и, вздохнув, закрыла дверь.

Она почувствовала, что Габриель уже здесь и ждет ее, не успев даже обернуться от двери. С бьющимся сердцем она приблизилась к нему, жадно ища своим ртом его губы.

Слегка помедлив, он обнял ее за талию, прижимая к себе так, чтобы она ощутила переполнявшее его желание. Он целовал ее долго, лаская ее рот языком. Руки его расстегивали платье у нее на спине, пальцы проникали через слои одежды, чтобы ощутить тепло и атласную мягкость кожи.

Сара тихо простонала, когда руки Габриеля заскользили по ее телу, пробуждая все ее чувства. Она прижалась к нему, обнимая его за плечи, а затем стала осторожно снимать с него плащ, рубашку, желая видеть его, прикасаться к нему. Кожа его приятно холодила ее пальцы, тело казалось высеченным из мрамора, так прекрасны и совершенны были его пропорции. Возбуждение охватило Сару, когда он отнес ее на постель и, осторожно опустив на перину, стал раздевать, то и дело целуя губы, изгиб шеи, плечи, ямочку у горла, пока она не начала извиваться под ним, изнемогая от желания.

Увидев, что он снял ботинки и брюки, она слабо простонала. Он стоял рядом с постелью — темный силуэт в темноте комнаты. Она чувствовала странную энергию, исходящую от него. Тот факт, что он не был обычным мужчиной, действовал на нее возбуждающе и отталкивающе одновременно.

И вот он рядом с ней, берет ее в свои стальные объятия, прижимая к матрасу, шепча ее имя, и она забывает обо всем на свете, кроме его прикосновений, волшебных звуков голоса и желания, полыхающего в глубине его глаз.

— Я люблю тебя, дорогая моя, — прошептал он прерывающимся голосом. — Отныне и навеки.

— Да, — ответила она. — О да.

Хрипло вскрикнув, он прижал ее к себе, погружаясь в ее тепло; мрак и одиночество растаяли, уступив место любви.

Тела их смешались, и она ощутила себя его частью, проникая в его сознание и принимая на себя весь страшный груз одиночества, терзавший его веками. Впервые она почувствовала жуткую бездну, разделяющую Габриеля и все человечество, поняла его бесконечную тягу к прикосновениям обычного смертного существа.

К ее прикосновениям.

Она прошептала его имя, и глаза ее наполнились слезами, когда она отдала ему всю себя, душу, сердце, любовь, молясь, чтобы ему было этого достаточно.

<p>ГЛАВА XXI</p>

Габриель прижимал Сару к себе, пока она спала, нежно поглаживая ее волосы. Столько раз он пытался прогнать ее от себя, но теперь довольно. С этой ночи и впредь она должна принадлежать только ему. Он станет любить и охранять ее. Он погубит ее врагов, а если понадобится, то и себя, лишь бы спасти ее.

Он снова и снова обладал ею, пока солнце не начало свой путь к горизонту. Габриель смотрел на нее, чувствуя, как истекает его время и не желая расставаться с ней, но зная, что должен сделать это.

— У тебя есть подвал? — спросил он. Сара нахмурилась, услышав этот неприятный вопрос.

— Нет.

— Тогда мансарда?

— Есть небольшая каморка над уборной. Зачем тебе?

— Не хочу прогонять тебя из постели каждый день на заре.

— Я могу оставаться здесь, с тобой.

— Нет.

— Пожалуйста, Габриель, мне неприятно оставаться одной после того, как мы… Я чувствую себя, как… как…

Глаза его помрачнели.

— Как кто, Сара? Как проститутка?

— Да, если бы ты только мог понять! Я хочу спать в твоих объятиях.

— Ты не захочешь просыпаться рядом с трупом.

— Ты не труп.

— Именно это я и есть, — сказал он, устало покачав головой. — Ты все никак не поймешь, не так ли? Я не живой, меня нет больше трехсот лет.

— Прекрати это! — Сара зажала уши руками, отказываясь слушать. Она знала, что он есть. Как мог он не быть? Почему он все время говорит об этом? Почему не дает ей забыть?

Габриель глубоко вздохнул, испытывая боль и поражение.

— Прости меня, Сара, — смиренно произнес он. — Прости меня.

Она кивнула, сверкая глазами:

— Я хочу лишь одного-быть с тобой. Разве это так много?

— Я знаю. Думаешь, я не хочу того же? — Он встретил ее взгляд, и она увидела, сколько боли было в его глазах. — Если бы ты только знала! Первое, что я хочу видеть, пробуждаясь, — это твое лицо.

— Мы должны поступать так, как хотим, — решительно ответила она. — Я могу спать днем и бодрствовать с тобой ночами.

— И ты хочешь пожертвовать балетом, всем, чего добилась, всей славой ради того, чтобы быть со мной?

— Да.

Это было сильным искушением для него, и на одно мгновение оно возобладало в нем. Но только на мгновение он позволил себе увлечься, представляя, как это прекрасно-постоянно быть с Сарой, обнимать ее, засыпая, и пробуждаться в ее объятиях.

Он должен был дать ей как следует подумать, чтобы она поняла, на какую жизнь обрекает себя, оставшись с ним.

— Ты еще так молода, Сара, перед тобой целая жизнь. Подумай, на что ты обрекаешь себя рядом со мной.

Пальцы его пробежали по ее щеке, наслаждаясь теплом кожи; в который раз Габриель захотел вновь стать обычным смертным, чтобы любить ее и сделать счастливой.

Он пристально глянул ей в глаза.

— Но если ты искренне и полностью моя, я не позволю тебе уйти. Если ты обещаешь быть моей, я уже никогда не отпущу тебя.

Властность его взгляда и решительность тона заставили Сару помедлить. Он предупреждает: если она решится принадлежать ему, то это будет раз и навсегда. Он не позволит ей изменить решение. Она навсегда останется во власти монстра.

— Вернемся к этому разговору позже, — видя ее нерешительность, сказал он.

Сара кивнула. Встав с постели, она стала собирать одежду, которая могла бы ей понадобиться днем. Взяла также и серебряный крестик из шкатулки с драгоценностями.

— До вечера, — сказал она, целуя его в щеку.

— До вечера.

Саре казалось, что дневные часы текут слишком медленно. Она решила не выходить из дома одна. Позавтракав, вымыла несколько тарелок, проверила порядок в комнатах и, наконец, уселась с книжкой на диване. Она никак не могла сосредоточиться, прокручивая в памяти слова Габриеля: «Если ты обещаешь быть моей, я уже никогда не отпущу тебя».

Но разве это не то, чего она хотела, — быть его навсегда?

В течение следующих четырех часов она проигрывала каждую минуту, проведенную ими вместе, вспоминала каждое сказанное слово, взвешивая свою любовь к нему на одной чаше весов, а любовь к балету и желание иметь нормальную семью — на другой.

«Подумай, на что ты обрекаешь себя», — слышала она его голос,

Но зачем ей нормальная жизнь и семья, раз с ней не будет Габриеля?

Но как она будет жить с ним, зная, что он переживет ее на долгие века?

Он останется молодым, а она будет стареть. Не опротивеет ли она ему тогда, утратив молодость и красоту?

Но она может стать такой, как он…

Она взглянула на дверь спальни и, помедлив в нерешительности, сделала то, что всегда хотела и чего обещала ему не делать.

Зажав в руке крестик, она толкнула дверь и вгляделась в темноту.

Габриель одетый лежал поверх своего плаща. Руки его были сложены на груди, глаза

Закрыты. Лицо казалось более бледным, чем обычно. Она довольно долго смотрела на него, но не заметила, чтобы он дышал. Болезненное чувство охватило ее — он и в самом деле был как труп, выложенный для прощания перед похоронами.

«Я не живой», — говорил он ей, и теперь она впервые готова была согласиться с этим утверждением.

И вдруг какой-то звук позади нее заставил Сару замереть и затем развернуться — в дверях стоял Морис.

— Что тебе здесь надо? — прошептала она.

Морис как зачарованный смотрел на Габриеля, а затем встряхнул головой, словно освобождаясь от наваждения.

— Я знал это, — пробормотал он. — Знал, что он вернулся. Не было другого объяснения твоему поведению в последние несколько дней.

Сара двинулась на него, выжимая к двери, но Морис твердо держал свою позицию, не собираясь уходить.

— Теперь ты убедилась? — произнес он, кивая в сторону Габриеля. — Этот человек — вампир, Сара-Джейн. Он должен быть убит.

— Нет!

Она нажала на него, пытаясь закрыть дверь, но Морис схватил ее за руку и потащил вон из комнаты и дальше через холл к комнатушке Бабетты. Втолкнув Сару туда, он запер ее на ключ.

— Морис! — Сара застучала в дверь кулаками. — Морис, выпусти меня!

— Нет, Сара-Джейн, он должен быть убит теперь, пока беспомощен.

— Морис! — снова закричала она. — Не смей!

Не обращая внимания на ее крики, Морис вышел за входную дверь и подхватил мешок, оставленный им на ступенях.

Вернувшись в дом и сжимая нательный крест, он открыл мешок и стал рыться в его содержимом, молясь про себя, чтобы ему хватило храбрости выполнить задуманное. Наконец, с долгим вздохом, он вытащил грубый деревянный крест, за ним молоток и отправился с этим к спальне.

Габриель лежал, не шевелясь, как и до этого.

Неподвижный.

Бессмертный.

Страх обуял Мориса, когда он посмотрел на лежащего. Страх перед тем, что он собирался сделать. «Это не человек, — напомнил он себе, — это монстр, злой дух, питающийся кровью живых существ. Ты должен убить его прежде, чем он обернет Сару в того, кем является сам».

Мысль о Саре придала Морису силы и уверенности, и он поднял крест. Он слышал стук в дверь и крики Сары, приказывавшей ему остановиться, но уже пристраивал заостренный конец к сердцу Габриеля.

Задержав дыхание, он поднял молоток, вдохновляясь великой задачей, которую вменил себе свершить. Он уже опускал молоток, когда рука Габриеля схватила его за предплечье.

Молоток выпал из внезапно оцепеневшей руки, и Морис с ужасом уставился в лицо

Смерти. Глаза Габриеля полыхали дьявольским огнем, губы были раздвинуты в зверином рыке, обнажая белые клыки.

Свободной рукой Габриель сорвал распятие с цепочки на груди Мориса и швырнул его через комнату, потирая обожженную освященным серебром ладонь.

— Неужели ты надеялся убить меня так легко! — вскричал он, швыряя вслед за распятием крест с заостренным основанием.

Морис не мог отвечать. Холодный пот струился по его лбу и спине при виде ужасного монстра, небрежно развалившегося перед ним на постели.

Голос Сары, ее крики и мольбы нарушили тишину.

— Что ты сделал с ней? — спросил Габриель угрожающе вкрадчивым тоном.

Морис открыл было рот, но не смог вымолвить ни слова. Не переставая дрожать, он бесстрашно тряхнул головой, но тут же скорчился, когда Габриель крепче сжал его руку.

— Глупец, — сказал Габриель. — Ничтожный смертный, ты и в самом деле решил, что я легкая добыча? Запомни, я жил на этом свете триста и пятьдесят лет, человечишка.

— Но… — Слова замерли на губах Мориса.

— Ты думал застать меня беспомощным? — спросил Габриель. — Не стоило слишком полагаться на глупые сказки о вампирах. Только очень юные вампиры бывают полностью беспомощны днем. — Кривая усмешка исказила его губы. — Так же беспомощны, как ты теперь.

— Умоляю…

Габриель изогнул бровь:

— Ты не хочешь умереть?

— Нет.

— Я тоже.

Морис облизнул пересохшие губы. Габриель играл с ним, как кошка с мышкой, перед тем как убить. Он хотел отвернуться от уставившихся на него кроваво-красных глаз, но не мог и пальцем пошевелить.

Притянув Мориса к себе, Габриель свободной рукой стиснул его горло, чувствуя ток крови, струящийся по венам человека, и оглушающий запах страха, исходящий из каждой его поры. Он не пил крови уже несколько дней…

— Ты никогда не думал, что можешь стать для кого-нибудь ужином? — вкрадчиво спросил Габриель.

Морис покачал головой, желудок его выворачивало при мысли о Габриеле, насыщающемся его кровью.

Габриель благодушно усмехнулся:

— А ты никогда не подумывал о том, чтобы сделаться вампиром? Ты ведь знаешь, я мог бы помочь тебе.

— Нет!

— Потише, человечек, ты не в том положении, чтобы наступать на меня.

Морис взглянул на него, и глаза его наполнились страхом и отчаянием.

— Смелей, вперед! Убей меня, ублюдок, и покончим с этим.

Габриель внимательно разглядывал Делакруа, удивленный его внезапной вспышкой смелости.

— Я не собираюсь убивать тебя, — ответил наконец он, ослабляя зажим на его горле. Ужас потускнел в глазах Мориса.

— Может быть, ты хочешь превратить меня в себе подобного? — недоверчиво спросил он. — Я предпочел бы умереть.

— Слушай меня, Делакруа, — сказал Габриель. — Слушай внимательно. Жизнь Сары в опасности.Он остановился, пораженный ненавистью в глазах Мориса. — Я тут ни при чем, опасность исходит от другого вампира, очень древнего и мстительного.

— Я не понимаю.

— Тебе и не нужно понимать. Довольно того, что ты знаешь, — ей угрожает опасность, и я боюсь за нее…

— За нее?

Габриель кивнул.

— Ты боишься за нее? — недоверчиво переспросил Морис, не в силах поверить, что Габриель может за кого-нибудь бояться.

— Женщины нашей природы всегда более опасны и способны причинить больше зла. Нина слишком озлоблена на меня и намерена расквитаться со мной через Сару. Она может подослать к ней кого-то и днем, когда я бессилен,

— Но что я могу против вампира?

— Днем Нина беспомощна, но она может подчинить кого-нибудь своей воле и заставить действовать вместо себя. А я не могу защитить Сару днем. И тут пригодишься ты.

Я позволю тебе жить, чтобы ты мог защищать Сару, пока я отдыхаю.

— Я понял. — Морис проглотил тяжелый комок, вставший в горле. — А когда опасность для Сары минует, что будет со мной? Ты убьешь меня за то, что я попытался сделать сегодня?

— Только, если ты предпримешь новую попытку.

— А что будет с Сарой?

— А что с ней может быть?

— Ты не намерен… не сделаешь…

— Превратить ее в вампира? Нет, я никогда не сделаю этого. — Вздохнув, Габриель отпустил руку Мориса. — Уходи. И забери свой крест. Он еще может тебе понадобиться.

Кивнув, Морис подобрал маленькое серебряное распятие и деревянный крест и покинул комнату. Закрыв за собой дверь, он соскользнул по ней спиной, опускаясь на пол и сжимая в руке маленький крестик. Никогда еще не было ему так страшно, и никогда еще он не был так близко к смерти или даже худшему, чем смерть…

Постепенно до него стали доноситься крики Сары, и, поднявшись, нетвердыми шагами он двинулся к комнатке Бабетты и повернул ключ.

Сара вгляделась в лицо Мориса, сердце ее гулко билось в груди.

— Ты… убил?

— Нет.

— О, благодарение Богу, — пробормотала Сара.

Она переступила порог и шагнула мимо него, но тут Морис схватил ее за руку.

— Я думал, он убьет меня. Глаза Сары расширились.

— Что случилось?

— Он пробудился, когда я приставил кол к его сердцу. — Морис вздрогнул, вспомнив об этом. — Я не видел ничего ужаснее его взгляда, горящего кроваво-красным огнем.

Сара кивнула. Ей хорошо был знаком этот взгляд, пробиравший насквозь.

— Он чуть не убил меня, — продолжал Морис, — и освободил лишь ради тебя.

Держа Сару за руку, Морис повел ее в гостиную и усадил на диван.

— Он рассказал мне о Нине и просил, чтобы я охранял тебя днем. — Морис помолчал, стараясь подавить дрожь в руках, но страх слишком сильно впился в него. — Что же нам делать, Сара-Джейн?

— Я не знаю.

Морис огляделся в комнате, пропитанной запахом чеснока, развешенного на окнах и двери.

— Неужели ты думаешь, такая ерунда отпугнет ее?

— Надеюсь, хотя, по его словам, Нина сильнее его. И, скорее всего, такая заурядная вещь, как чеснок, не подействует на нее. Но я еще побрызгала окна святой водой, и, думаю, это должно помочь — как бы ни была она сильна, это отпугнет ее.

— А если не отпугнет?

— Не знаю. — Вскочив, Сара начала расхаживать по комнате. — Мне страшно не меньше твоего.

Эти слова были для Мориса как пощечина. Расправив плечи, он встал и привлек Сару к себе.

— Если понадобится, я отдам свою жизнь, лишь бы защитить тебя, Сара-Джейн, — спокойно сказал он. — Клянусь жизнью матери.

<p>ГЛАВА XXII</p>

Нина стояла в темноте через дорогу напротив театра. Вся в черном, она растворялась во мраке. Нина наблюдала за Джованни.

«Он ждет, — думала она, — ждет свою балеринку».

Она чувствовала его возбуждение и нетерпение, его радость от предвкушения встречи.

Нина улыбнулась. Неужели он и вправду верит в то, что может уберечь от нее эту маленькую смертную женщину.

Она снова улыбнулась, но улыбка замерла на ее губах при воспоминании об их последней встрече. Как же он упорствовал, как заносчив был в своем отказе! Единственная ночь за сотню лет. Ни один мужчина не мог бы похвастаться, что отказал ей, потому что она просто не оставила бы его в живых.

Но она не станет убивать Джанни, гораздо приятнее убить его женщину.

Так она уговаривала себя, отказываясь признать, что не может убить его просто потому, что даже теперь, после его наглой выходки, он оставался единственным, кто по-настоящему был интересен ей. И вот он не хочет ее из-за другой женщины.

Ревность закипела в ней черной желчью. Это немыслимо! Ведь он любил и обожал ее когда-то, а теперь отказывает в единственной ночи ради этой самочки с невинными голубыми глазами и светло-желтыми волосами.

Сузив глаза, Нина следила за Джованни, ненавидя его в этот момент так же сильно, как любила когда-то.

За свое тысячелетие она желала и познала многих мужчин, но не любила никого из них. Она была слишком эгоистичной, чтобы подарить кому-то часть себя. Это казалось злой иронией судьбы — единственный, кому она готова была отдать свою любовь, не желал ее даже на миг.

И за его пренебрежение заплатит эта балеринка.

Но Джованни не захочет, чтобы платила она, а значит, заплатит сам; он отдаст ей наконец и ночь, и себя…

«Но не слишком скоро, — думала она, отодвигаясь в тень, — до этого он должен настрадаться как следует. Я подожду, потому что сейчас нельзя спешить…»

<p>ГЛАВА XXIII</p>

Габриель шел за Сарой и Морисом, внимательно следя за каждой тенью и шорохом. Его чувства подсказывали ему, что он не один следует за ними. Он ощущал присутствие другого нечеловеческого существа, Нины, хотя она и никак не давала о себе знать.

Он неприязненно глядел в спину Морису, думая, что должен будет убить его, когда минует опасность для Сары. Если он не сделает этого, Морис убьет его.

Он чувствовал, что Морис ненавидит его, питая к нему отвращение и не доверяя ему. Но ревность Мориса была сильнее этих чувств.

Однако сильнее Мориса его внимание привлекала Сара. Она двигалась с такой естественной грацией, юбка порхала вокруг ее лодыжек, свет луны блестел на волосах. Он хотел бы разлюбить ее, убраться из ее жизни, но не мог. А теперь знал, что не только не уйдет сам, но и никогда не позволит уйти ей. Да, он сказал, что решать ей-уходить или остаться. Но если бы она решила уйти, он бы не позволил ей этого. Правдой или не правдой, желая того или нет, но она останется с ним навсегда, пока жива.

Сара открыла дверь и остановилась с Морисом на пороге, дожидаясь, пока Габриель не проверит, все ли в порядке в доме.

Вскоре он подал им знак заходить.

Сара прошла по комнатам, зажигая свет, затем вернулась в гостиную. Морис сидел на диване, Габриель стоял перед камином. Она сразу ощутила напряжение, повисшее между ними.

— Не желает ли кто-нибудь… — дрожащим голосом начала она и закончила, глупо уставившись на Габриеля, — чашечку чаю?

— Я хочу чай, — отозвался Морис.

— Габриель, может, бокал вина?

— Нет.

Она переводила взгляд с одного на другого, думая, не лучше ли оставить их наедине, и, пожав плечами, пошла в кухню, чтобы поставить чайник.

Морис запустил руку в карман и почувствовал себя намного легче, нащупав там серебряный крестик.

— Она хочет выйти замуж за меня, — сказал он.

— В самом деле?

— Да.

— Мне так не кажется.

— Ты не можешь держать ее все время при себе. Это противоестественно. Что за жизнь у нее будет рядом с тобой? Как сможет она посвятить себя…

— Монстру? — спокойно подсказал Габриель, но глаза его при этом угрожающе сузились.

— Именно так! Она молодая женщина и заслуживает больше того, что можешь ей дать ты.

— Возможно.

Морис сильнее сжал крестик в кармане.

— Оставь ее.

— Ты глупец, Делакруа, она моя. Всегда была и будет моей.

— Ты не получишь ее! — Морис вскочил. — Слышишь меня, вампир! Ты не получишь ее!

— И как же ты намерен помешать мне? Ты, человечек!

— Габриель! Морис! Прекратите!

— Скажи ему, скажи, Сара-Джейн, что собираешься замуж за меня.

— Морис…

— Скажи ему!

— Я… — Она прикусила нижнюю губу, переводя взгляд с одного на другого. — Я, собственно, еще не решила, что делать.

— Так реши теперь! — сказал Морис.

— Прости, Морис, но как раз сейчас я не могу строить планы на будущее. Я, видишь ли, вообще не уверена, что оно у меня есть.

— Я не отдам тебя Нине, дорогая, — спокойно сказал Габриель. Он подошел к ней и, взяв поднос с чаем, передал его Морису. — Тебе лучше лечь в постель.

Спать. Это было единственное, чего она хотела теперь. Забыться и забыть обо всем, хотя бы ненадолго. Она молча прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

— Тебе тоже нужно отдохнуть, — сказал Габриель Морису. — Ты должен защищать Сару и завтра.

Поставив поднос на край стола, Морис взял с него чашку и стал пить, поглядывая на Габриеля поверх ее края.

— А кто же защитит меня от тебя, пока я сплю?

— Тебе незачем бояться меня, — ответил Габриель. — Хотя убрать тебя мне было бы крайне приятно.

— Что ж, похоже, ты убедил меня, мне уже чуть-чуть легче.

Поставив пустую чашку на поднос, Морис в последний раз глянул на Габриеля и прошел в спальню для гостей, не забыв повернуть изнутри ключ в замке.

Габриель криво усмехнулся. «Глупый смертный, — изумлялся он, — может чувствовать себя в безопасности за хлипкой деревянной дверью».

Привыкший бодрствовать ночью, он неустанно расхаживал взад и вперед по комнате, пропитанной запахом чеснока. Взглянув на ладонь, он отметил, что ожог от соприкосновения с распятием Мориса еще не зажил.

Чеснок и святая вода, солнце и серебряные кресты-такие привычные вещи, но они ослабляли и разрушали его.

Развернувшись, он уставился в окно и в глубокой ночной тьме ощущал присутствие другого бессмертного.

— Антонина.

— Да, Джовани, я здесь,

— Оставь ее, уходи отсюда.

Он знал, что она улыбается, чувствуя страх, выворачивающий ему внутренности, страх за Сару.

— Я отомщу, Джанни, Но ее страдания будут исчислены днями и годами, а твои продлятся вечность.

— Нина!

— Слишком поздно, Джовапни. Ты не должен был отказывать мне. Я лишь хотела подарить тебе одну ночь наслаждения, а теперь подарю бесконечное множество ночей, наполненных болью. И ты, чувствуя ее мучения, Джанни, будешь страдать вдвойне. Это будет моя месть.

— Нина, подожди…

Но она уже ушла.

Проклиная себя и Нину, он отправился в спальню Сары, чувствуя необходимость убедиться, что с ней все в порядке.

Он вошел и долго смотрел на нее, лежащую в длинной белой рубашке, завязанной лентами под горлом, с золотыми волосами, разметавшимися по подушке. Она была похожа на ангела, спустившегося с небес. Ее кротость и чистота заставляли его страдать по собственной загубленной невинной душе.

Бесконечно нуждаясь в ней, изнемогая от страшных предчувстьий, он скользнул под покрывало, прижимая ее к себе.

— Габриель? — тут же пробудилась она.

— Спи, дорогая, — прошептал он.

— Что-то случилось?

— Нет, любовь моя, я лишь хотел побыть с тобой.

Вздохнув, она прижалась к нему, обнимая, переплетаясь с ним ногами.

Он закрыл глаза, наслаждаясь ее близостью, вдыхая ее запах. Ее тепло прогоняло одиночество из его души, спасая ее от мрака. Прикоснуться к ней было для него так же необходимо, как утолить свой голод.

Но он не хотел сейчас обладать ею, в ее объятиях он искал лишь покоя и мира.

Сара… Он знает ее так недавно, меньше четверти века. Двадцать один год — такая малость по сравнению с веками, которые он бродил по земле. Но эта малость была для него дороже пустых одиноких странствий в веках. Впервые он был счастлив.

Он почувствовал ее взгляд на своем лице и руки под своей рубашкой.

Открыв глаза, он сразу увидел ее лицо, обращенное к нему, открытое и взволнованное.

— Люби меня, — прошептала она. — Умоляю, Габриель, люби меня, ты нужен мне. Мне так страшно…

«Так же, как и мне», — подумал он.

Габриель боялся теперь сильнее, чем когда-либо. Что будет с ним, если Нина отнимет у него это слабое, хрупкое создание? Он не вынесет груза вины, который придавит его.

С низким стоном он зарылся лицом в волосы Сары, а затем, освободившись, закрыл ее рот своим. Их языки встретились, и это ощущение было подобно огню, мгновенно воспламенившему каждый дюйм его тела, распространяя в нем свет. Он стиснул ее, бесконечно желая, забывая о том, что надо быть нежным. Она принадлежала ему. Хорошо это или нет, но она будет принадлежать ему всегда. Чтобы защитить ее, он готов сразиться с кем угодно и под жарким солнцем, и в пекле ада.

С низким урчанием, почти рыданием, он проник в нее, утонув в ней, наслаждаясь ее атласной мягкостью, желая, чтобы и ей было так же хорошо, как ему. И все же он был уверен, что она никогда не поймет, что значит для него ее любовь, прикосновения к ней. Она была такой живой, такой возбудимой, порывисто откликавшейся на его ласку, мгновенно устремляясь к нему. И ее доверчивость и устремленность значили для него больше, чем плотское удовлетворение.

Позже, когда на просветлевших небесах уже поблекла луна, Джованни Онибене неотрывно смотрел на женщину, спящую на его руках, чувствуя себя, скорее, человеком, чем монстром.

<p>ГЛАВА XXIV</p>

Сара пробуждалась медленно, чувствуя свое тело, еще подрагивающее от наслаждения. Габриель любил ее всю ночь, так долго…

Габриель! Она повернула голову и увидела его, лежащего рядом с закрытыми глазами. Она перевела взгляд к окну и заметила, что еще не рассвело, а значит, дневная летаргия не могла уже овладеть им.

Очень нежно она провела кончиками пальцев по его губам, испытывая взрыв наслаждения, когда он коснулся их языком.

Веки его поднялись, и она увидела свое отражение в глубине его прекрасных серых глаз, обрамленных густыми черными ресницами.

— Доброе утро, — проговорила она.

— Доброе утро, дорогая.

Взгляд его пробежал по ее лицу. Как же прекрасна она была: губы, слегка распухшие от его поцелуев, золотые волосы, в беспорядке разбросанные по плечам, а ее глаза… Он готов был пожертвовать следующими ста годами своей жизни, лишь бы, просыпаясь, видеть каждое утро Сару, смотрящую на него, как сейчас, голубыми глазами, полными любви.

Он поцеловал ее очень нежно, проводя руками по атласной коже, лаская вновь тело, которым обладал всего лишь час назад, изгибы которого уже так хорошо знал.

Поцелуй вызвал новый прилив желания. С низким стоном он приподнялся над ней, мешая свою плоть с ее. Тело Сары отвечало ему, руки ее обвились вокруг его шеи, не отпуская.

Они долго не размыкали объятий, не желая нарушить близость тел. Он не хотел смотреть в окно, зная, что уже рассвело и им пора расстаться. А как было бы прекрасно погрузиться в забвение, прижимая к себе Сару. Как-то Габриель сказал ей, что этот, похожий на смерть сон при вступлении в новую бытность пугал его сильней всего остального. Но он не сказал ей, что со временем его страх почти не уменьшился, он лишь заставил себя примириться с ним. Это так чудовищно — чувствовать себя затянутым в бездну, еще ниже адова пекла, быть беспомощным и словно выставленным для надругания. Возможно, в объятиях Сары погружение в небытие покажется ему менее страшным?

— Сара? — он медлил, не зная, как просить ее о том, чего так хотел, не зная, имеет ли право на это.

— Что?

— Держи меня.

Она нахмурилась, озадаченная нотками страха в его голосе.

— Я уже держу тебя, — сказала она.

— Можешь ли ты остаться со мной…

— Конечно.

Он проклинал себя за то, что посмел просить ее об этом.

— Что с тобой, Габриель? — спросила она, заметно обеспокоенная. — Что-нибудь не так?

— Можешь ли ты держать меня до тех пор, пока…

Сара поняла, чего он хочет.

— Да, — прошептала она, не веря, что он просит ее об этом.

Каким ранимым он казался теперь! Инстинкт побуждал ее защитить его, успокоить…

— Я буду держать тебя, пока ты не… заснешь.

Она тесней притянула его к себе, баюкая у себя на груди.

Вздохнув, Габриель закрыл глаза, слыша прямо под своим ухом ровное биение ее сердца, чувствуя тепло ее руки, поглаживающей ему спину и плечи.

— Будь осторожна сегодня, — сказал он, чувствуя надвигающуюся черноту. — Оставайся дома и держись Мориса.

— Почему? Разве…

Он поборол летаргию, сковывавшую его.

— Нина. Она… здесь. Не выходи из дома. Обещай… мне.

— Обещаю.

— Проверь двери… — Веки его сомкнулись. — Окна… осторожно… будь осторожна…

— Буду.

— Мой плащ, — прошептал он совсем угасшим голосом. — Его нужно…

— Мне взять его, Габриель? Сара ощутила ужас, когда он вдруг резко обмяк в ее объятиях. Он выглядел не как спящий. Тело его стало тяжелым, застывшим, безжизненным.

Успокаивая себя, говоря, что беспокоиться не о чем, Сара встала с постели, но ее пронизала дрожь, когда она посмотрела на него сверху вниз.

«А что, если он больше не проснется?»

Она потянулась за своей одеждой и тут увидела его плащ. Сняв его со стула, она подержала плащ в руках, а затем расстелила над Габриелем. Это было невыносимо — видеть, как он распластан, недвижим, бездыханен. Взяв свою одежду, Сара поспешила уйти.

Морис уже поднялся, и вид у него был такой, словно он дремал лишь несколько минут: темная щетина выступила на скулах, одежда была в беспорядке, как будто он спал в ней, без конца ворочаясь с боку на бок.

— Ты спала с ним. — Это было обвинение, а не вопрос.

Щеки ее заполыхали румянцем, говоря все яснее слов.

— Я пойму, если ты не захочешь остаться, — сказала Сара, не глядя ему в глаза. — Я плохо обошлась с тобой и прошу простить меня.

— Я останусь, — лаконично ответил Морис, а затем криво усмехнулся. — Боюсь, у меня просто нет выбора.

— О чем ты?

Морис ткнул пальцем в сторону ее спальни.

— Он приказал мне присматривать за тобой, но я бы все равно остался. Я люблю тебя, Сара-Джейн, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Морис, прости меня…

Он сделал небрежный жест рукой:

— Найдется здесь что-нибудь поесть?

Сара кивнула, радуясь возможности покинуть комнату. Насколько легче сложилась бы ее судьба, полюби она Мориса. Их совместная жизнь была бы идеальной. Свою любовь они разделяли бы с любовью к балету, музыке, искусству. У них были бы прекрасная семья, дети, дом посреди парка, все, что она захотела бы, но у нее не было бы Габриеля, А без него она не хочет ни танцевать, ни жить. Она не желает детей от другого, не желает дома, который должна будет разделить с другим.

Она хотела Габриеля и готова была пожертвовать всем, лишь бы провести с ним оставшиеся ей годы и дни.

Было воскресенье, и день тянулся медленно. Она имела обыкновение ходить к обедне в церковь, но помнила, что обещала Габриелю не покидать квартиры.

Морис сидел перед камином, уткнувшись в книгу.

Сара успокоилась на кухне, готовя большой обед, хотя у нее и не было аппетита. Какая может быть еда с Морисом, надувшимся в гостиной, и Габриелем, лежавшим, подобно мертвецу, в ее спальне? Кроме того, в памяти ее постоянно присутствовала Нина с ее угрозами.

Голова у нее раскалывалась от жара плиты и беспокойных мыслей. Открыв заднюю дверь кухни, она выглянула наружу. Осенний воздух так приятно освежал разгоряченное лицо. Она уставилась на солнце, которого Габриель не видел уже три с половиной сотни лет.

Габриель.

Затаив дыхание, она закрыла глаза, предвкушая ночь и его объятия, и вдруг чуть не задохнулась, ощутив на своем плече чужую руку. Мысленно отругав себя за излишнюю мнительность, она обернулась, надеясь увидеть Мориса.

Но это был не Морис. Страх пронзил ее. Она открыла было рот, чтобы закричать, но огромная рука взяла ее за горло, задушив крик.

Запах горелой пищи разбудил Мориса. Он встал и, не заметив, как книжка соскользнула с его коленей, отправился на кухню.

— Сара-Джейн, что это за…

Слова замерли у него в горле. Кухня была полна чада, задняя дверь оказалась распахнутой. Подхватив полотенце, он открыл плиту и вытащил горшок, полный обугленного мяса.

— Сара-Джейн?

С дурными предчувствиями он пошел к раскрытой двери и выглянул наружу.

— Сара?

Спустившись по лестнице, Морис вышел в небольшой садик, разбитый позади дома, но и здесь не было никаких признаков Сары.

Вернувшись в дом, он проверил спальню для гостей, надеясь, что она могла заснуть там, но комната была пуста.

Помедлив, он открыл дверь ее спальни и заглянул внутрь. Габриель лежал на постели, накрытый черным плащом, словно покойник.

Закрыв дверь, Морис вернулся в прихожую и проверил входную дверь, которая оказалась прочно закрытой изнутри.

«Так где же она?» С безнадежным стоном он опустился на диван, уронив голову на руки. «Где она?»

И что сделает Габриель, проснувшись и увидев, что ее нет?

Он пробудился в сумерках и сразу вспомнил о Саре. Странно, но у него было такое чувство, будто ее нет в доме.

— Морис! — Это был крик гнева и примитивного страха.

Голос его завибрировал в стенах, заставив задрожать стекла на окнах, и Морис почувствовал себя обреченным.

На дрожащих ногах он двинулся к спальне и, задержав дыхание, открыл дверь.

Габриель сидел, опираясь на спинку кровати.

— Где она? — проревел он. Морис встряхнул головой:

— Я не знаю.

— Дьявол тебя побери, я ведь велел тебе смотреть за ней!

— Я… Она была на кухне, готовила… Я заснул… когда очнулся, ее нигде не было.

Габриель уставился на Делакруа. Уже несколько дней он не пробовал крови и теперь ощутил в ней настоятельную потребность.

— Иди ко мне.

Морис благоразумно отступил назад:

— Нет.

— Если мне придется просить во второй раз, ты будешь очень жалеть.

Онемевшими ногами Морис приблизился к постели, стараясь не смотреть на Габриеля, но взгляд вампира прожигал его насквозь. Это был жадный, голодный взгляд.

Очень медленно Габриель свесил ноги с постели, не отрывая глаз от Мориса.

— Сядь здесь, рядом со мной.

Морис пытался сопротивляться, но уже не чувствовал своей воли. Словно загипнотизированный он присел рядом с вампиром. Сердце его билось так сильно и гулко, как будто перед лицом смерти. И тут он увидел кроваво-красный блеск в глазах Габриеля, услышал злобный смех, срывавшийся с его губ. Да, так и есть, это его смерть.

«Думал ли ты когда-либо, что можешь пригодиться кому-нибудь на ужин?»

Мориса чуть не вывернуло при воспоминании об этих словах, произнесенных однажды Габриелем.

— Ты хочешь убить меня? — в голосе Мориса не было страха, только спокойное предчувствие неотвратимого.

— Нет, но мне нужна кровь, Делакруа. Я не ел уже несколько дней, и у меня нет теперь времени рыскать по улицам, высматривая ужин.

— И я стану… — Морис проглотил комок в горле при чудовищной мысли, что он может сделаться вампиром, казавшейся ему намного страшнее смерти.

— Нет.

Морис вздрогнул, когда руки Габриеля вцепились в его плечи, удерживая на месте. Глаза вампира, казалось, смотрели ему в душу. Страх, неведомый прежде, заполнил его, и в этот момент острый клык вонзился ему в шею. Он ощущал, как вытягивается кровь из его вены, и слышал сглатывания Габриеля. Отвращение охватило его, он чувствовал себя больным.

Когда Габриель отпустил его, Морис соскользнул на пол, испытывая странное просветление и пустоту внутри себя. Он уже не осознавал, когда его рвало, и едва заметил, как Габриель вышел из комнаты.

Вытерев рот рукавом, Морис поднял глаза и увидел Габриеля, стоявшего в дверях и набрасывающего плащ. Черная ткань, легшая фалдами вокруг его тела, делала его еще более зловещим.

— Молись, чтобы я нашел ее, пока не стало слишком поздно, — спокойно сказал Габриель. — Тебе не удастся спрятаться от меня, если она умерла.

Держась за кровать, Морис поднялся на ноги, краем глаза захватывая свое изображение в зеркале. Кожа казалась серо-восковой. Холод пробежал по его телу, когда он понял, что Габриель не оставляет в зеркале следа.

«Итак, — вяло подумал он, — истории о вампирах говорят правду. Они не имеют ни тени, ни отражения». Он пробежал ладонью по волосам, стараясь успокоить дыхание.

— Я иду с тобой.

Габриель презрительно фыркнул:

— Ты едва держишься на ногах.

— Я иду.

«У этого человека достаточно отваги», — с ревнивым восхищением думал Габриель. Впервые в жизни он почувствовал желание попросить прощения у своей жертвы.

— Прости меня, — хрипло сказал он. — Я не взял бы твоей крови, но обстоятельства…

— Мы теряем время, — напомнил Морис.

Слабая улыбка играла на губах Габриеля, когда он направлялся к двери в кухню. При иных обстоятельствах они с Морисом могли бы стать друзьями.

Выйдя через кухню в сад, он остановился. Все его чувства обострились. Он уловил в воздухе запах Сары, ставший для него путеводным светом в непроглядных потемках.

Сара забилась в угол, парализованная страхом, пока существо, притащившее ее сюда, расхаживало перед ней взад и вперед, словно животное в клетке.

Она старалась не смотреть на него, но не могла оторвать глаз от неуклюжих форм и грубого лица, от длинного кривого ножа, зажатого в волосатом кулаке. Она умоляла его отпустить ее, но он лишь смотрел на нее мертвыми глазами с лица, лишенного выражения, как если бы все человеческие черты были отняты у него, как если бы он был лишен и самой жизни, превратившись в отвратительного зомби, подчиненного чужой воле.

Часы казались днями. Света не было, а с наступлением ночи установилась полная темнота, в которой раздавались беспокойные шаги и еще какой-то случайный писк, напомнивший ей о крысах.

Задрожав, она подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. Зачем он принес ее сюда? Никогда еще на нее не нападали на ступеньках собственного дома, к тому же средь бела дня.

— Габриель, — она прошептала его имя, как талисман против темноты и страха, бур-

Лившего в ней. Он должен прийти. Она твердо верила в это.

— Ну конечно, он придет.

Сара вскочила на ноги, впериваясь глазами в темноту, при звуках этого мягкого, вкрадчивого женского голоса.

— Итак, — снова раздался голос, — ты — та маленькая балеринка, похитившая сердце моего Джованни.

— Кто… кто здесь?

— Разве ты не знаешь? — заносчиво проговорила женщина. — Уверена, Джованни упоминал мое имя.

Сара нахмурилась:

— Джованни? Я не знаю никого с этим именем.

Нежный смех раздался справа от Сары, и она резко развернулась. Но там никого не было, не слышно было ни движений, ни шагов.

— Какой капризный мальчик, кажется, он зовет себя теперь Габриель. Но разве ты не знала его настоящего имени?

Сара ужаснулась, почувствовав чужую руку на своих волосах.

— Кто ты? Что тебе надо от меня?

— Всему свое время. — Казалось, женщина улыбается в темноте жестокой, расчетливой улыбкой. — Разумеется, он имел право сменить имя, но только не на это. — Снова добродушный смешок. — Подумать только, он присвоил себе имя ангела, это уж слишком!

Сара задохнулась от боли, когда Нина дернула ее за волосы, откидывая назад голову и открывая горло.

— Он был моим когда-то, еще будучи смертным. И будет моим опять.

Даже в темноте Сара видела в глазах женщины дьявольское сверкание, уже знакомый нездешний блеск, означавший жажду крови.

— Нет! — Саре все же удалось вытолкнуть этот крик из пересохшего от страха горла.

— Совсем чуть-чуть, только на пробу, — сказала Нина и с проворностью ядовитой змеи вонзила клыки в шею Сары, держа ее за плечи, чтобы обездвижить.

— Нет! — кричала Сара и извивалась, стремясь вырваться из рук Нины, чувствуя, как та оттягивает кровь из ее вены. Сознание этого делало ее больной, не говоря о пальцах вам-пирши, впившихся в ее волосы и плечи. Это были жесткие ледяные пальцы мертвеца.

— Нет, нет, — стонала Сара, чувствуя, как слабеют колени. Красный туман кружился перед ее глазами.

Близость этой женщины угнетала, от нее веяло дыханием могилы. В объятиях Габриеля Сара никогда не испытывала ничего подобного, напротив, он наполнял ее теплом, зажигая огонь желания в каждом дюйме ее тела.

С удовлетворенным вздохом Нина вдруг ослабила свои тиски.

Предоставленная самой себе, Сара рухнула на колени.

— Он скоро будет, — сказала вампирша, старательно вытирая кровь со рта черным шелковым платочком. — Можешь сказать ему. что это только начало.

Затем раздался звук, похожий на шелест крыльев летучей мыши, и Сара поняла, что Нина удалилась.

Тихо всхлипывая, она свернулась на полу, моля, чтобы поскорее пришел Габриель и положил конец этому кошмару.

«Сара?»

Она села, окрыляясь надеждой от этого голоса, возникшего в ее сознании. «Я здесь», — сказала она про себя.

«Я иду, дорогая». — «Будь осторожен! Меня сторожит какое-то чудовище». — «Не волнуйся, Сара, скоро ты будешь в безопасности».

Не успели эти слова прозвучать в ее сознании, как раздался страшный удар в дверь, выбитой в следующий момент, и в просочившемся слабом свете Сара увидела силуэт Габриеля, а за ним — тень Мориса.

Ее страж подскочил, по-звериному рыча, и кинулся на Габриеля, размахивая кривым ножом. Сара увидела, как сверкнуло в воздухе лезвие, и громко вскрикнула, когда, прорвав рубашку, оно вонзилось в его плоть. Вырвав нож, чудовище снова нацелилось, на этот раз в левую руку Габриеля, который, даже не стараясь увернуться, придвигался к нему, пока не захватил в мертвые тиски его шею. Раздался хруст костей-резким движением Габриель переломал позвонки, тело урода обмякло, из руки выпал кривой нож, клацнув по каменному полу, и звук этот эхом отдался в пустом доме. Затем мягко шлепнулось безжизненное тело.

Габриель очутился рядом с ней, привлекая ее к себе.

— Сара, ты в порядке?

— Да, — всхлипнула она. — Но ты… — Она уставилась на красные разводы на его рубашке.

— Пустяки, дорогая, — поспешно отг .тил он. — Завтра от этих ран не останется и следа.

Переполненная чувством радости оттого, что опасность миновала, Сара обвила его руками и спрятала лицо на израненной груди, пачкая платье в его крови.

— Он… он… что он… сделал тебе? — Габриель ненавидел себя за эти вопросы, ему была ужасна мысль, что Сара находилась всецело во власти чудовища.

— Ничего.

Чувствуя слабость от потери крови, Габриель опустился на пол, баюкая Сару.

— Все хорошо, дорогая, — шептал он, поглаживая ее волосы, щеки, плечи. — Все в порядке.

— Нина сказала…

— Она была здесь?

Сара ощутила, как он весь напрягся при упоминании этого имени.

— Да. Она… она… О, Габриель, это было ужасно. Она сказала, что это лишь начало. — Сара дотронулась до шеи, и волна отвращения захлестнула ее, когда она нащупала две небольшие ранки. — Она укусила меня.

Габриель закрыл на миг глаза. Было очевидно, что Нина воспользовалась ею, но вопрос в том, сколько она взяла ее крови. Достаточно ли для того, чтобы подчинить ее, сделать своей рабой, выполняющей любые приказы? Сара бодрствует днем, и между ними существует связь. Если пожелает, Сара может отыскать его, где бы он ни был, где бы ни отдыхал днем. Что, если извращенное воображение Нины подскажет ей превратить Сару в орудие его убийства? Что, если она прикажет Саре вонзить ему кол в сердце? Возможно, это и будет ее местью?

Болезненно простонав, он заглянул Саре в глаза.

— Как много крови отняла она у тебя?

— Я не знаю.

— Как ты себя чувствуешь?

— Совсем больной; отнеси меня домой, пожалуйста.

Поднявшись, Габриель понес ее прочь из кошмарного места.

Морис отступил в тень, пропуская их. Все это время он наблюдал за Габриелем и Сарой, а теперь, заглянув в дверной проем, всмотрелся в уродливое существо, распростертое на полу.

«Оказывается, в жизни есть вещи пострашнее смерти, — думал он. — Это не самое страшное, что угрожает при встрече с вампиром».

<p>ГЛАВА XXV</p>

Оказавшись дома, Сара почувствовала себя лучше. Она потащила Габриеля на кухню и засуетилась, помогая ему снять плащ и рубашку, промывая затем его раны и шикая на него, когда он пытался убедить ее, что это пустая трата времени. Она не желала слушать его возражений. Он был ранен, и она ощущала настоятельную потребность позаботиться о нем.

Морис молча проверял двери и окна — хорошо ли они заперты и везде ли есть связки чеснока. Он побрызгал все святой водой и встал в дверях кухни, наблюдая, как Сара ухаживает за Габриелем. Невероятно, но раны его казались почти зажившими.

— Ты неплохо держишься, — отметил Габриель, взглянув на него. Морис пожал плечами:

— Что тут сказать? Жизнь не готовила меня к подобным испытаниям.

— По твоему поведению этого никак не скажешь, — отозвался Габриель.

— Ты и в самом деле надеешься защитить Сару от этой… женщины?

— Не знаю, но я не намерен отдавать ей Сару.

— Ты не знаешь, много у нее таких помощников? — спросил Морис.

— Сколько она пожелает создать для себя.

Габриель встал, нежно проведя пальцем по щеке Сары. Стольким испытаниям успела подвергнуться их любовь, и не известно, что случится в следующий миг. Если бы не Нина, они могли бы быть так счастливы.

Нежно поцеловав ее, он обернулся к Морису:

— Мне нужно идти.

Слова повисли в воздухе. Сара и Морис обменялись взглядами, в ее глазах светилась грустная покорность, в его-резкое осуждение.

Мускул дрогнул на скуле Габриеля.

— Я должен идти. Запри за мной двери и не открывай никому. — Он устремил на Мориса тяжелый взгляд. — Ты понял?

Морис кивнул.

— Габриель, пожалуйста, не уходи.

— Я бы хотел остаться, дорогая, — сказал он-Но не могу перестать быть тем, кем являюсь.

Сара дотронулась до его руки:

— Я дам тебе то, что нужно, только не уходи.

— Сара, нет! — резко выкрикнул Морис.

— Я сама решаю за себя, — отозвалась она.

Морис заглянул Габриелю в глаза.

— Ей слишком досталось этой ночью… — Он помолчал, краска отхлынула от его щек. — Если тебе нужна кровь, бери мою.

Габриель приподнял бровь.

— Я знаю, чего тебе стоит такое щедрое предложение, — со значением произнес он. — Пожалуй, вам обоим уже довольно досталось этой ночью.

Сара прошла за Габриелем в спальню, наблюдая, как он переодевается в черную рубашку, набрасывает плащ на плечи. Повинуясь его кивку, она вытерла святую воду с рамы и открыла окно.

— Я ненадолго, — пообещал он, поцеловав ее в лоб, а затем скользнул в окно, весь в черном в черную ночь, мгновенно растворившись в ней.

Габриель помедлил в потемках, принюхиваясь, всеми силами стараясь уловить какой-нибудь признак присутствия Нины, однако ночь была тихой и безветренной.

Он крался в потемках, жажда крови все неотступней терзала его, разбуженная болью ран и его гневом.

Он рыскал по темным закоулкам, пока не нашел то, что нужно, — бледную потаскушку с длинными черными волосами. Силой внушения он заставил ее подойти к нему. Если бы на ее месте была Нина, подумал он, — покорная, безвольная-и он взял бы ее кровь. Если бы также легко он мог манипулировать сознанием Нины! Тогда он высосал бы всю ее кровь до последней капли, оставив лишь негодную оболочку, и отшвырнул бы ее прочь. Так он выместил бы свой гнев и чувство беспомощности, унижавшее его. Но пока верх одержала Нина, послав своего зомби, чтобы украсть Сару, запугав ее и насосавшись ее крови…

Габриель приподнял голову, одно тихо сказанное слово повергло потаскушку в сон. Пробудившись, она ни о чем не вспомнит.

Он медленно возвращался назад к квартире Сары, гадая, подпала ли она под власть Нины и мог ли он спокойно выспаться в ее спальне, не опасаясь за себя.

Но нет, Нине этого будет недостаточно. Она бы только потеряла его, не насладившись даже его мучениями, не получив желаемого, не видя его унижения. Она же хочет, чтобы он страдал долго и страшно, и того же она желала для Сары. Что такое сказала Нина Саре? «Это только начало».

Он пробормотал проклятие. Должен же быть выход, как избавиться от Нины! Его надо лишь найти, но как?

Вернувшись в квартиру Сары, он нашел ее спящей на диване, положив голову на колени Морису.

Габриель старался не замечать, как чудесно они смотрятся вместе, — двое смертных, молодых, в самом начале жизненного пути. Чувство вины проснулось в нем, ведь он не сомневался, что Сара была бы счастлива с Морисом, и знал, что они поженились бы, не вернись он в Париж. «С Делакруа она жила бы нормальной человеческой жизнью», — с горечью думал он. Но тут в нем заговорила ревность, особенно когда он заметил руки Мориса, бережно обвившиеся вокруг талии Сары.

— Отправляйся спать, Делакруа! — сказал Габриель. — Я позабочусь о Саре.

— Из-за тебя она оказалась в опасности.

Габриель угрожающе сузил глаза:

— Думаешь, я не знаю этого? Проклятье! Если бы я только мог все исправить! Но уже слишком поздно. Нина не отступит, пока не исполнит свою месть.

— Почему бы тебе не оставить ее? Уйди из ее жизни, и тогда, возможно, Нина забудет о ней.

— Возможно, но если нет, кто защитит ее от последствий твоего опрометчивого решения?

— Тебе не слишком-то удается ее защита, — ответил Морис.

— Потише наступай, Делакруа, — пригрозил Габриель, — а то твоими врагами станут два вампира.

— А что, если она передумает? Если не захочет провести всю жизнь с… с тобой? Ты убьешь меня тогда?

Габриель шагнул вперед и поднял Сару с его коленей.

— Отправляйся спать, Делакруа, — сказал он ледяным тоном. — Убирайся с глаз моих, пока можешь.

Краска схлынула с лица Мориса. Уже встав, он вдруг окаменел, глядя в сторону спальни для гостей.

— Делакруа! Морис шевельнулся.

— Проверь двери и окна, прежде чем лечь. Поспешно кивнув, Морис покинул комнату. Габриель взглянул на Сару, смотревшую на него испуганными глазами.

— Ты все слышала? — Сара кивнула. — Это правда, то, что сказал Делакруа? Ты можешь передумать и не остаться со мной? Можешь захотеть уйти к нему?

— Ты убьешь его, если я скажу «да»?

Сара неотрывно смотрела на него, ожидая ответа и удивляясь, что ее заставило произнести эти слова, которые, казалось, повисли в воздухе.

Она ждала, чувствуя, как он сжимает ее все сильнее, видя, как темнеют его глаза. Мускул дернулся на щеке Габриеля, и он издал вздох, идущий, казалось, из самых потаенных глубин его существа.

— Не знаю, Сара, — тихо сказал он. — Честно говоря, не знаю.

Саре вдруг стало стыдно за то, что она затеяла с ним такую жестокую игру, и она обвила его шею руками, кляня свое кокетство.

— Тебе больше никогда не придется думать об этом, — тихо сказала она. — Я люблю тебя, Габриель, и это уже невозможно изменить.

— Дорогая!

Он так сильно сжал ее в объятиях, что она едва могла дышать, но все же готова была терпеть это неудобство всю жизнь. Веки ее сомкнулись, и он склонил голову, целуя ее, долго и горячо, ища ее язык своим, и так понес ее в спальню. Закрывая дверь, он желал отгородиться от всего мира.

Габриель лежал на боку, обнимая и прижимая к себе Сару, прислушиваясь к ее дыханию. Он обладал ею дважды, пока она не заснула, и любил ее так, словно только она одна могла спасти его от вечного проклятия. Он был вне себя от счастья в ее объятиях, слушая ее голос, шепчущий его имя, произносящий клятвы любить его вечно.

Несмотря на всю страсть и любовь, объединявшие их, он с удивлением вспоминал, как позволил себе погрузиться в свой дневной сон у нее на руках. Но так было.

Он прижимал ее к себе всю ночь, постоянно возвращаясь взглядом к ее лицу. Никогда он не видел создания более нежного и чистого, и более прекрасного. Волосы ее лежали на его руке, как мягчайший шелк, кожа была атласной и такой теплой, что он вновь и вновь желал прикоснуться к ней. Он ловил себя на том, что бессознательно поглаживает изгиб ее щеки, шею, плечи, округлости груди.

Никого никогда он не любил так, как ее.

— Она никогда не будет твоей. — Голос Нины, полный мягкой издевки, просочился вдруг в комнату.

Встав с постели, Габриель подошел к окну и выглянул в темноту. Там вся в черном, как сама ночь, стояла она, едва выделяясь в свете луны.

— Никогда, Джованни, — сказала Нина, и глаза ее вспыхнули, как раскаленные угли. — Не любишь меня, так не будешь любить и ее.

Волна гнева всколыхнулась в нем, когда он посмотрел на нее, руки сжались в кулаки. Если бы он мог, то перелетал бы через окно и вышиб из нее дух, но его удерживало внутри то же, что Нину снаружи, — святая вода, пролитая по раме и подоконнику.

Ее многозначительный смех словно обжег его уши серной кислотой.

— Скоро, Джанни, — проворковала она, — очень скоро твоя балеринка станет пылью, а затем — лишь памятью.

— Нина!

Она склонила голову набок, дьявольская улыбка играла на ее губах.

— Может, ты снова начнешь умолять меня ради ее жизни, Джанни? Может быть, выйдешь и упадешь к моим ногам?

Ненависть и самолюбие восставали в нем, но он готов был просить ее, умолять, лишь бы она поклялась, что оставит Сару в покое.

Дерзко вскинув голову, он встретил ее взгляд.

— Я бы охотно попросил и поумолял тебя, красавица, но боюсь, мне не выйти из этого дома.

— Но ты бы спустился ко мне, если бы мог? Упал бы к моим ногам и стал бы умолять меня пощадить ее жалкую смертную жизнь?

Комок отвращения встал в его горле, но он проглотил его.

— Да.

— И какие бы слова ты нашел?

— Все, что пожелаешь услышать, — ответил он.

— Встань на колени, Джованни, — сказала Нина, — и произнеси то, что должен. Я хочу слышать эти слова.

Подавив гордость, Габриель упал на колени перед окном.

— Я хочу сказать тебе, что ты прекрасней всех, красота твоя сияет ярче солнца, губы твои слаще нектара…

— Ты не чувствуешь того, что говоришь! — воскликнула Нина с явным раздражением и изменившимся выражением лица.

— Я произнес то, что ты желала слышать, — ответил он. — И сделаю все, что бы ты ни попросила. Если тебе нужна чья-то жизнь, возьми мою.

— Ты готов умереть ради нее? — недоверчиво спросила Нина. — Готов пожертвовать столетиями ради крошечной жизни этой смертной женщины?

— Да.

— Значит, ты страдаешь теперь еще сильней, чем я себе представляла, — задумчиво отметила она и, сверкнув черными юбками, растворилась во тьме.

Габриель смотрел туда, где она только что стояла, тихо проклиная святую воду, мешавшую ему преодолеть барьер и последовать за Ниной.

— Кому-то из нас придется выйти, — сказала Сара следующим вечером. — Ты можешь долго обходиться без пищи, но Морис и я должны что-то поесть.

Габриель кивнул. Она сказала правду. Три дня прошло с полночного визита Нины. Сара отправила в театр записку, объявив, что больна и не может участвовать в спектаклях. Морис сообщил, что его призывают семейные обстоятельства.

Нервы у всех были на пределе.

— Составь список, и я пойду, Сара, — отозвался Морис.

— Но благоразумно ли это? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

— Он защитит тебя лучше, чем я, — сказал Морис.

«Он прав, — подумала Сара, — но кто защитит Мориса?»

— Мы должны пойти все вместе, — предложила она.

Габриель уставился в черноту окна, взвешивая все «за» и «против». Пойти всем сейчас или дождаться утра и отправить за покупками Мориса? Но что, если кто-нибудь из подручных Нины прорвется в дом утром, когда Мориса не будет, а он будет лежать беспомощным? Кто защитит Сару тогда?

— Идем все, — решил Габриель. — А после ужина отправимся к оружейнику. Я хочу, чтобы у вас было чем защититься от Нининых подручных.

— Пистолеты? — Сара покачала головой. — Не думаю, что смогу выстрелить в кого-то.

— Он прав, — твердо сказал Морис. — Нина объявила нам войну, и мы должны уметь защищаться.

— Ты когда-нибудь стрелял, Делакруа? Морис дерзко глянул на Габриеля:

— Нет, но способен научиться.

Габриель кивнул. Этот молодой человек с каждым днем нравился ему все больше. Пусть он и был балетным танцовщиком, но в нем не было ничего трусливого и изнеженного.

Часом позже они выбрались поужинать в небольшой ресторанчик неподалеку от квартиры Сары. Габриель сидел вдали от окна, но все время оглядывался, пока Сара с Морисом поглощали ростбифы со сложным гарниром. За столом они почти не разговаривали.

Покончив с едой, они отправились к оружейнику, который поначалу отказывался им открыть, отговариваясь поздним часом. Но Габриель позвенел перед ним золотыми моне-

Тами, и их пустили. Оружейник остался доволен визитом, продав за десять минут три пистолета.

От оружейника они пошли в продуктовую лавку, где Сара накупила еды на несколько дней.

Когда они вернулись домой было около девяти часов. Не успел Габриель снять плащ, как уже почувствовал неладное. Он успел выстрелить единственный раз, когда на него внезапно выскочили шесть огромных уродов. Они затащили его в гостиную и облили с головы до ног святой водой, затем связали руки и ноги толстыми цепями. В довершение ко всему, один из уродов положил ему на грудь тяжелый серебряный крест.

Морис упал без сознания, получив удар в затылок. Очнувшись, он обнаружил, что связан и лежит лицом в пол рядом с Сарой. Рядом находился один из приспешников Нины. В воздухе стоял кислый запах крови.

Сара вскрикнула, и тогда один из уродов заткнул ей рот кляпом и быстро натянул на голову мешок, взвалив затем ношу на плечо. Выскочив через открытую дверь, он растворился в темноте. Остальные поспешили за ним. Портьера над дверью взмыла и опала, дверь захлопнулась.

Габриель лежал, не в силах пошевелиться, в то время как святая вода, просачиваясь через одежду, начинала жечь его кожу. Распятие, величиной с ладонь, давило на него, как могильная плита, и он едва дышал. Кожу пощипывало и обжигало.

Взревев от боли, он проклял себя и Нину.

Но худшее было еще впереди, потому что скоро ему передалась паника Сары. Так ясно, словно стоял рядом, он видел, как два урода опускают ее в черную дыру. Он слышал ее заглушенные вскрики, когда они заложили дыру толстым слоем дерна, похоронив Сару заживо. Он видел, как она пытается разорвать веревки, впивавшиеся ей в руки и ноги. Грязная тряпка забивала ей рот, мешая вырваться наружу крикам ужаса. Густой запах сырой земли и страха заполнил его ноздри.

«Габриель! Габриель! Помоги мне! О, умоляю, помоги!»

Крики ее рвали ему сердце и душу.

Не обращая внимания на собственную боль, он пытался сдвинуться, сбросить с себя крест, но все было бесполезно.

Не в силах помочь ни себе, ни ей, он лежал, слыша ее крики, мольбы, чувствуя ее ужас. Шли часы, силы оставляли ее, голос звучал хрипло и слабо. Он ощутил в полной мере ее ужас, когда по руке Сары прополз червь. Снова и снова он слышал свое имя, ее мольбы, обращенные к нему.

Он пытался войти в ее сознание и заговорить с ней, но был слишком слаб и терял силы с каждой минутой, ее ужас оглушал его, блокируя мозг.

Он глянул в окно и понял, что до восхода остается всего несколько часов. Когда солнечные лучи проникнут через окно, они испепелят его плоть.

От ужаса, что он сгорит заживо, его передернуло. Габриель закрыл глаза, изнемогая от боли, и вдруг… или ему это лишь показалось? Он услышал стон.

— Делакруа?

Новый болезненный стон был ему единственным ответом.

— Морис, ты слышишь меня?

— Да… да.

Тоненький луч надежды замаячил перед Габриелем.

— Мне нужна твоя помощь. — Следующий стон в темноте. — Они забрали Сару, — сказал Габриель.

— Что… я., могу?

— Ты можешь дотянуться до меня?

— Я… попытаюсь.

Минуты шли. Долгие минуты, полные агонии, пока Морис медленно, дюйм за дюймом, приближался к Габриелю,

— Крест, — сказал Габриель голосом, осевшим от боли, — сними его с меня.

Казалось, прошли часы, прежде чем Морису удалось собрать силы, чтобы поднять руку и столкнуть распятие. Наконец Габриель был свободен. Он с облегчением закрыл глаза, чувствуя, как возвращаются силы. Он удалил из сознания все, кроме ненависти и гнева, сосредоточившись на одной цели, стараясь подчинить ей свое тело. Это подействовало, и в следующую минуту напряжением мускулов он разорвал стягивавшие его цепи.

Добравшись до кухни, Габриель снял одежду и обувь и смыл с себя следы святой воды. Кожа его была местами обожжена, кое-где до кроваво-красного мяса. Ему нужна была кровь. Пошатываясь, он отправился в спальню Сары, где на миг закрыл глаза, вдыхая ее запах. Он нашел там широкую черную рубашку и брюки, затем, вернувшись в кухню, надел ботинки и двинулся в гостиную, где облачился в плащ.

Морис без движения лежал на полу, и Габриель опустился возле него на колени. Тот был очень плох и едва дышал, череп сзади был разворочен, волосы пропитались кровью.

— Делакруа?

Морис медленно приподнял веки:

— Что будет с Сарой?

— Я найду ее.

— Ты… похож… на мертвеца.

— Я и есть мертвец, — безразлично отозвался Габриель.

Кривая усмешка исказила губы Мориса.

— Я… кажется, тоже…

«Нет никакого смысла лгать ему, — подумал Габриель. — Делакруа осталось жить, в лучшем случае, несколько минут».

— Моя кровь… — прерывисто прошептал Морис. — Возьми ее… разыщи Сару…

Габриель качнул головой. Несмотря на бушевавший в нем голод и раны, нуждавшиеся в исцелении, он не мог воспользоваться кровью Мориса. Теперь не мог.

— Сделай это, — настаивал Морис.

— Ты готов умереть?

Морис уставился на Габриеля, зная, о чем тот думает и что хочет предложить ему.

— Ты… можешь… спасти меня?

Габриель помедлил. При иных обстоятельствах несколько капель крови вампира могли бы вернуть Мориса к жизни, но сейчас он был слишком близок к могиле, чтобы это средство могло подействовать.

— Если пожелаешь.

— А если бы тебе снова пришлось выбирать, ты бы согласился стать тем, кем являешься теперь?

Габриель уставился в окно, ища ответа в своем сердце. Выбрал бы он снова ту же участь? Он подумал о том, сколько успел повидать за три с лишним столетия, и о муках вечного одиночества, о непроходимой пропасти, лежавшей между ним и остальным человечеством. Между ним и женщиной, которую он любил.

Габриель медленно покачал головой. За триста пятьдесят лет он не передал свой черный дар ни одному из смертных.

— Я не знаю, — искренне ответил он. — Ты должен решить сам, пока не поздно.

— Мое спасение… ослабит тебя?

— Да.

И Морис сделал свой выбор. В Габриеле заключался единственный шанс Сары на спасение. Не стоило терять время.

— Возьми… мою кровь… — Голос Мориса становился все слабее. — Спасай… Сару…

— Раз ты так хочешь, — пробормотал Габриель, и так как жизнь Сары зависела от этого, он склонил голову к шее Делакруа с намерением исполнить его просьбу.

Габриель мысленно проник в сознание Мориса, успокаивая и отвлекая его, в то время как вонзился клыками в плоть несчастного. Делакруа обмяк в руках Габриеля, и в следующий момент сердце его билось уже очень медленно, еле срабатывая, кровь уходила из тела вместе с жизнью.

Перед тем как сердце Мориса дрогнуло в последний раз, Габриель отпрянул, наблюдая, как свет уходит из глаз молодого человека, слушая, как последнее дыхание отлетает от его уст, а вместе с ним и душа.

Поднявшись, Габриель промокнул платком губы, вытирая кровь.

— Прости меня, — порывисто прошептал он. Лишь бы не было слишком поздно для того, чтобы спасти ее.

<p>ГЛАВА XXVI</p>

За полчаса до рассвета Габриель перенес тело Мориса на окраину Парижа и оставил в аллее. Утром полиция обнаружит его. Смерть молодого человека припишут одному из рядовых нападений грабителей, которые нередки в этой отдаленной части города.

Вернувшись на квартиру Сары, он тщательно счистил кровь с одежды и, завернувшись в плащ, спрятался под кроватью, чтобы переждать время до наступления ночи.

Погружаясь в дневную летаргию, он не переставал думать о Саре, ища в своих мыслях что-нибудь ободряющее, что-то такое, чем бы он мог поддержать ее, и не находя ничего. Он не мог даже пробиться к ней — или Нина уже убила ее, или она была без сознания.

— Держись, Сара, — шептал он, — я иду.

Она открыла глаза в черноту. Мерзкая тряпка забивал рот, она едва дышала, не могла сглотнуть. Бесконечная тьма, молчание, начиненное невыразимым ужасом. Было ли это похоже на безысходную немоту, в которую погружался Габриель? Но нет, он говорил, что его погружение сродни смерти-ни мыслей, ни снов.

Земля под ней была холодной и сырой. Она вздрогнула, когда по руке ее проползло какое-то насекомое. Она даже не могла кричать.

Как долго находится она в этой дыре? Ее оставили здесь умирать?

Сару передернуло от ужаса, когда она представила себя заточенной в могиле без еды и питья. Ее ждет голодная смерть, тело ее превратится в живой скелет, она сойдет с ума, а дальше черви пожрут то, что от нее останется.

Она прогнала от себя этот кошмар, пытаясь сосредоточиться на мысли о Габриеле. Он непременно должен прийти к ней, если только не убит, не уничтожен…

Она вспомнила зомби, атаковавших ее квартиру, и впервые подумала о Морисе. Жив ли он?

Возможно, она, вкупе с Габриелем, стала причиной его смерти. Неужели и ей суждено умереть в этой проклятой земляной норе?

Ночь теперь или день? Сара прислушивалась изо всех сил, стараясь уловить хоть какой-нибудь звук, подсказавший бы ей, что она не одинока. Пусть придут хотя бы эти отвратительные уроды, похитившие ее!

Она пыталась закричать, позвать на помощь, но не могла издать даже стон.

«Габриель, умоляю, помоги мне! Габриель, кто-нибудь, умоляю, умоляю, помогите!»

Слезы катились по щекам Сары, она молила, чтобы кто-нибудь спас ее, пока еще не поздно, пока не настал ее последний миг.

Он двигался через ночь, подобно тени, лицо бесстрастное, глаза пылают жаждой мести. Кровь Мориса бушевала в его жилах, он был полон жизненного тепла, был так близок к жизни и ее свету.

Он глубоко втянул ноздрями воздух, отыскивая среди тысяч запахов тот, что принадлежал Саре, только ей одной.

Новый приступ гнева овладел им, когда он уловил тяжелый аромат духов Нины, к которому примешивался запах немытых тел.

Понадобилось меньше часа, чтобы отыскать место, куда переправили Сару. Как и в первый раз, это было все то же старинное кладбище. Он был даже слегка разочарован неизобретательностью Нины.

Но у него не было времени предаваться эмоциям. Подручные вампирши выросли перед ним из тумана с запавшими, завернутыми к переносице мертвыми глазами. На этот раз он был готов к встрече, и меньше чем через минуту отвратительные зомби лежали у его ног.

А затем с видом королевы появилась Нина в развевавшемся по ветру платье из черного шелка. Волосы блестящим водопадом спадали ниже талии. Лицо в свете полной луны сверкало белизной. Глаза излучали непререкаемую власть, голод и неумолимую жажду мести.

— Я здесь! — воскликнул он, и его голос эхом отдался среди каменных надгробий. — Я здесь, здесь, здесь…

Он упорно не отрывал глаз от Нины, одновременно пытаясь учуять присутствие Сары, и на его скуле дрогнул мускул, когда он уловил ее запах и вместе с ним ужас, парализовавший ее.

— Я почти сожалею о твоем приходе, Джанни, — ответила Нина. — Ничего не поделаешь, придется убить тебя.

— Отмени свое решение. — Он небрежно скользнул по ней взглядом, излучавшим бесстыдный вызов. — Отпусти Сару, и я сделаю то, что ты желаешь.

— Я уже говорила, теперь слишком поздно.

— Для таких, как мы, поздно не бывает, не так ли?

— И как долго, Джанни, как долго ты намерен задержаться со мной?

— Сколько ты пожелаешь.

— Сто лет? Тысячу?

— Как ты захочешь.

— В прошлый раз ты стоял передо мной на коленях, не желаешь ли повторить?

— Да, дорогая, как тебе будет угодно.

— Мне угодно.

Подавляя гордость и горечь, Габриель медленно опустился перед Ниной на колени.

— Начинай, Джанни, — потребовала Нина. — Я хочу услышать от тебя разные ласковые словечки. — Голос ее обволакивал его, словно туман.

— Ты самая прекрасная и желанная женщина в мире. Я не знал ни одной лучше тебя. Блеском своим ты затмеваешь солнце. Голос твой источает мед, губы твои слаще тончайших вин…

— Ты издеваешься надо мной!

— Я говорю правду.

— Лжец! Если бы твои слова были правдой, ты бы давно был со мной, в моих объятиях, вместо того чтобы умолять меня о жизни несчастной смертной женщины.

— Нина, даже вампир не может противиться любви. Я не отрицаю моих чувств к Саре, но знай, я исполню все, что пожелаешь, лишь бы ты отпустила ее.

— И ты готов стать моим здесь, теперь?

— Да, красавица, но только после того, как ты освободишь Сару.

— И тогда ты вернешься вместе со мной в Италию и поклянешься не возвращаться во Францию до тех пор, пока эта балеринка жива?

— Да.

Глаза Нины засверкали, как раскаленные угли, но в следующий миг она смягчилась, глядя на мужчину, склоненного у ее ног. Он ничуть не изменился и был таким же, как несколько столетий назад, когда она знала его в Италии. Такой же юный, мужественный и прекрасный, те же темно-серые глаза и нежная смугловатая кожа. За целое тысячелетие она не встретила никого другого, кто бы так бесконечно притягивал ее, так зажигал ее кровь.

— Говори мне правду, Джованни, потому что я почувствую, если ты солжешь. Есть ли в твоем сердце истинное влечение ко мне?

— Нет.

Нина кивнула, как если бы ожидала услышать это.

— Стало быть, твое наказание будет очень долгим, Джанни, — отметила она, — потому что я потребую к себе полного твоего внимания, каждой минуты твоего бодрствования. Ты станешь моим рабом и будешь угадывать любое мое желание, чтобы удовлетворить его. А не сумеешь угодить мне, я вернусь сюда и исполню то, что задумала. — Она пронизывала его взглядом. — Ты все понял?

— Да.

— Тогда встань и поцелуй меня, чтобы закрепить нашу сделку.

Габриель медленно поднялся с коленей, прощаясь в душе со всем, что ему дорого, готовясь вновь проигрывать то, о чем забыл больше трех столетий назад. Глядя на Нину, он удивлялся, как она могла когда-то быть для него желанной. В этой женщине не было ни жизни, ни тепла, ни радости. Близость с ней отдавала могилой — все равно, что ласкать труп, но он должен был заставить себя ради Сары.

Сделав над собой усилие, он скрыл отвращение и принял Нину в объятия, сливая свои губы с ее, холодными, как у мертвеца. Он невольно вздрогнул, когда ее руки властно обвились вокруг его шеи. Кожа Нины была холодной и липкой от пота.

Отстранившись на миг, она приподнялась на носки и пробежала языком по его шее. Он ощутил ее клыки на своей коже и передернулся от отвращения, когда ее рот наполнился его кровью, но заставил себя послушаться внутреннего голоса, убеждавшего, что он должен подчиниться ей безвозвратно, должен привыкнуть к ее прикосновениям, которые станут для него постоянными, и даже к ее зубам на своем горле, к ее губам, сливающимся с его губами. Нина отступила, пристально глядя на него, словно чуя пучину охватившего его отвращения.

— Итак, Джованни, — спокойно отметила она, — мы скрепили нашу сделку твоей кровью.

— И теперь ты должна исполнить свое обещание.

— Да, если ты выполнишь свое. Она здесь, — сказала Нина, указывая на кусок вздыбленного дерна.

В два больших шага он достиг этого места и, отняв дерн, вытянул Сару из могилы.

— Габриель… — еле прошептала она, лицо ее было бледным и изможденным, — я знала, что ты придешь… — и обмякла в его объятиях.

Прижимая Сару к груди, Габриель опустился на колени, быстро освобождая ее от веревок, растирая ей руки и ноги.

— Оставь ее, — резко сказала Нина. — Оставь ее и иди ко мне.

Габриель подавил в себе протест. У Сары не было серьезных повреждений, ее сломили испуг и потрясение. С ней должно быть все в порядке. Очень скоро она придет в себя.

Поднявшись, он приблизился к Нине, несмотря на то, что все в нем возмущалось против этого. Прошло столько веков с тех пор, как эта женщина пересоздала его, и за все это время никто не смел диктовать ему, не смел указывать, что можно и что нельзя. Но с этого момента все переменилось, он полностью подчинен Нине, и пусть так и будет, лишь бы Сара осталась жива.

Но все же он непременно отыграется, когда мянует срок земной жизни Сары и она станет недосягаема для Нины. Только тогда он отомстит.

— Ты помнишь свое обещание, Джованни? — властно спросила Нина. — Ты становишься моим рабом и будешь исполнять все, чего бы я ни пожелала.

— Я помню.

Она снисходительно улыбнулась:

— Так идем. Скоро рассвет. Теперь мы будем прятаться от солнечных лучей вдвоем, ты будешь со мной постоянно.

— Да, красавица. — Он взял руку Нины, такую холодную и тяжелую, думая о теплой, полной жизни руке Сары, чувствуя невыносимую боль оттого, что должен оставить ее. И все же покорно пошел рядом с Ниной,

— Нет! — Голос Сары прорезал молчание ночи. — Ты не смеешь забрать его, он мой!

Нина развернулась к ней лицом, искаженным от гнева:

— Ты смеешь противиться мне? — Сара вздрогнула и качнула головой, напуганная яростью, сверкавшей в глазах женщины. — Потише, смертное создание, не то я прикончу тебя!

— Ты не тронешь ее, — вмешался Габриель, удерживая Нину. — Ты должна помнить свое обещание.

— Габриель, почему ты идешь с ней?

— Теперь он мой, — торжествуя, объявила Нина, — он поклялся вечно быть моим рабом.

— Нет! Он любит меня.

— Любовь ничто по сравнению с нашей сделкой, — отрезала Нина тоном, полным негодования. — А теперь убирайся, пока я не уничтожила тебя.

— Ты тоже хочешь этого, Габриель? — спросила Сара.

— Да.

— Лжешь, ты любишь меня, а не ее!

— Нина сказала правду, дорогая. Любовь ничто по сравнению с нашей сделкой.

Но это было не так; если бы не его любовь к Саре, эта сделка не состоялась бы. Ради любви он готов был на все.

— Идем, Джованни. — Нина потянула его за руку, — Я уже сыта по горло этой болтовней.

— Габриель, не оставляй меня!

— Боюсь, я должен сделать это, — горько ответил он. — Моя госпожа приказывает, мне остается лишь подчиниться.

И тут Сара мгновенно поняла, в чем дело. Он пожертвовал своей свободой, чтобы спасти ей жизнь. Поступку его не было бы цены, даже если бы он был смертным, дни которого сочтены. Но Габриель был вампиром и обрекал себя на вечное рабство. Она легко проникла в сознание Габриеля и ощутила вспыхнувший в нем гнев при властном прикосновении Нины. Она почувствовала боль, которую он испытывал оттого, что терял ее, отвращение и отчаяние, поднимавшиеся в нем при мысли о том, что отныне он должен будет проводить бесконечные дни и ночи рядом с Ниной, покорный ее воле.

Сара увидела, как Габриель отвернулся и пошел за Ниной, и поняла, что ни за что не отпустит его. Пусть лучше она пожертвует своей жалкой и краткой человеческой жизнью, чем ее любимый будет влачить свое существование рядом с этой ходячей могилой. Она не позволит ему стать рабом жадной вампирши!

— Нет, Габриель! — закричала она, кидаясь за ним и вырывая его руку из руки Нины. — Я не позволю, чтобы ради меня ты навеки остался с этой чудовищной женщиной!

— Тебе не удастся остановить его! — вскричала Нина со всей своей нечеловеческой силой, кидаясь на Сару, ударяя ее в грудь и опрокидывая наземь. Сара ощутила сильный удар, упав на могильную плиту.

— Не тронь ее! — закричал Габриель.

Но Нина, не обращая на него внимания, смотрела только на Сару сверкавшими, как уголь, глазами, желая испепелить ее на месте.

Сара вскрикнула и закрыла лицо рукой, чувствуя режущую боль и огонь во всем теле.

Габриель застыл на месте, глядя то на разъяренную Нину, то на Сару, беспомощно распластавшуюся на могильной плите. Он словно оглох. Но наконец крики Сары достигли его ушей, и, собрав все свои силы и волю, он очнулся и, подобрав с земли обломок деревянного кола, ринулся на Нину. Дерево обожгло его кожу, и он мгновенно угадал, что это кусок креста.

Боль в руках, пожиравший их огонь были для него ничто по сравнению с единственной мыслью, что он должен положить конец мучениям Сары.

— Нина, — спокойно позвал он, но голос его отдался гулким эхом в тишине ночи. С искаженным от гнева лицом она обернулась к нему, и он тут же вонзил кол ей в сердце.

Следующее мгновение показалось ему вечностью. Нина смотрела на него с открытым ртом, из которого готов был вырваться крик удивления, но вместо него брызнул фонтанчик крови. Она медленно осела на землю.

В следующее мгновение Габриель уже был рядом с Сарой, держа ее в своих объятиях, нежно шепча ее имя снова и снова. Она прогнулась в его руках, рыдания сотрясали ее тело от головы до пят, пока он нежно поглаживал ее волосы.

Спустя долгий промежуток времени она успокоилась, закрыв глаза и крепко прижимая его к себе. Только тогда он бросил взгляд ; через плечо, чтобы увидеть горстку пепла, оставшуюся от Нины, но налетевший ветер тут же разметал ее, не оставив ни следа, ни воспоминаний.

<p>ГЛАВА XXVII</p>

Габриель зашел в первый же отель и, уставившись на клерка тяжелым взглядом, запрещавшим любые вопросы, потребовал номер, заверив прежде, что никакого беспокойства от их пребывания здесь не предвидится. Затем он быстро понес Сару по лестнице наверх.

Он запер дверь и осторожно раздел Сару, изнемогавшую от пережитого ужаса. Приготовив ванну, Габриель искупал ее, тщательно оттирая каждое пятнышко грязи, выбирая из ее волос каждую соринку. Наконец он вынул ее из ванны, вытер насухо и завернул в покрывало.

Сара все еще молчала, ни слова не произнесла, пока он нес ее с кладбища. Казалось, она глубоко ушла в себя. «И в этом виноват я сам, — с горечью думал Габриель. — Если бы я сумел удержаться вдали от ее жизни, она бы никогда не испытала всех этих кошмаров».

Она молчала и в постели, хотя и не желала отпускать его руку. Не переставая шептать ее имя, заверяя, что теперь все будет хорошо, Габриель баюкал Сару на своей груди, пока она не заснула.

Как же она хрупка, удивлялся он, пробегая пальцами по ее щеке, и все же нашла в себе силы выступить против Нины, выказав отвагу тигрицы и сердце настоящего бойца.

Встав с постели, он подошел к окну и уставился в темноту, но перед ним снова и снова вставало лицо Нины, ее глаза, полные изумления и боли, когда он вонзил ей под сердце обломок креста. Он в полной мере ощутил овладевший ею ужас, когда она стала терять свои силы. Где она теперь? Прощена небесами или горит в адском пламени, расплачиваясь муками за кровь своих жертв, всех загубленных ею душ.

И какова будет его судьба и расплата в конце, который должен же наступить когда-нибудь?

Он стоял у окна, пока не почувствовал приближение восхода, и тогда опустил тяжелые шторы и скользнул под покрывало к Саре.

Обвивая Сару руками, он прижимал девушку к себе, вбирая ее тепло и свет, пока солнце не встало над горизонтом, заставив его провалиться в черноту. Но даже тогда он продолжал чувствовать ее рядом с собой. Сердца их бились в едином ритме, и непонятно как, но он знал, что она проспала с ним весь день.

Чуть раньше наступления сумерек он открыл глаза и увидел, что ее голова покоится на его плече. В следующий миг веки ее дрогнули и поднялись, а затем, к его радости, она нежно улыбнулась ему, однако почти тут же нахмурилась.

— Где это мы?

— В номере отеля.

Она глянула на окно.

— Который теперь час?

— Скоро вечер. Боюсь, ты проспала весь день.

— А где… Что случилось с Ниной?

— Ее больше нет.

— Ты убил ее?

— Да.

Сара не знала, что сказать на это, и молчала. В тишине комнаты вдруг заурчал ее желудок.

Габриель улыбнулся:

— Пожалуй, мне следует накормить тебя.

— Да, я ужасно голодна, — согласилась она, невольно чувствуя неловкость из-за того, что после столь страшной ночи и всех выпавших на их долю испытаний ее могут одолевать такие простые, обыденные желания.

Габриель скользнул взглядом по ее лицу, остановившись на губах.

— Заказать еду?

— Может быть, но чуть позже. — Она помолчала. — А где Морис?

Габриель не знал, как смягчить ответ, ему было очень трудно произнести эти слова.

— Он погиб.

Сара тряхнула головой, не желая верить, что это правда, хотя по глазам Габриеля читала, что это так.

— Прости, Сара, мне тоже очень больно, он был смелым человеком и любил тебя даже больше, чем ты можешь себе представить.

— Это моя вина, — сказала она, и голос ее был полон сожаления и раскаяния. — Я виновата в том, что он погиб.

— Нет, дорогая, если кто и виноват, так это Нина, и она уже заплатила за это.

Тихие слезы полились по щекам Сары — нелегко было пережить смерть друга.

— Только благодаря Морису я смог спасти тебя. — Габриель нежно утирал слезы с ее щек. — Мы оба обязаны ему жизнью, и ты и я. — Взяв ее руки, он приложил их к своим губам. — Скажи мне, чего ты хочешь, Сара.

— О чем ты?

— Опасность миновала, никто и ничто уже не угрожает тебе, и теперь ты должна решить, как устроить свою жизнь.

— Разве ты не знаешь? Я хочу провести ее с тобой.

— Ты уверена? Я ведь однажды предупредил тебя, что если ты пообещаешь быть моей, я уже никогда и на за что не отпущу тебя. Готова ли ты провести со мной всю свою жизнь, быть до конца дней своих причастной к тому ужасу, который неразрывно связан со мной? Будешь ли ты счастлива со мной без детей? Твоей семьей буду только я один.

— Да, Габриель. — Она провела по его щеке кончиками пальцев, а затем подтвердила свое обещание поцелуем. — Я стану жить лишь для тебя, танцевать лишь для тебя, ты будешь моим солнцем так же, как я твоим. Каждый день моей жизни будет принадлежать тебе.

Побежденный, как всегда, ее любовью и доверчивостью, Габриель привлек Сару к себе, прижимая к сердцу. Он был бы рад положить к ее ногам весь мир, окружить ее непрестанной любовью и заботой и молить, чтобы этого ей было достаточно. Он был готов на все, лишь бы она разделила его одиночество. Глядя ей в глаза, он поклялся, что потратит все свои силы на то, чтобы сделать ее счастливой, чтобы она никогда не пожалела о своем решении.

А затем она подняла к нему лицо, прижимаясь губами к его губам, и для его сомнений не осталось места. Он уже не мог думать о будущем, для него существовали только этот миг и женщина, которую он обнимал.

«Она была искренна», — говорил он себе, закрывая ее рот поцелуем. Она была для него лучом света в темноте, и с этой ночи каждый следующий день они разделят вдвоем.


ПРОЛОГ

<p>ПРОЛОГ</p>

Саламанка, 1995 год

Одинокая каменная плита стояла на небольшом возвышении, белый мрамор сверкал в густом мраке, словно огонь маяка. Плотный серый туман окутывал землю, смыкаясь с нависшими над ней облаками, но ему не нужно было света, чтобы найти дорогу к могиле или прочитать надпись, выбитую на мраморе.

САРА-ДЖЕЙН ДУНКАН

1865-1940

Любима жена,

ушедшая с этой земли,

но оставшаяся навеки

в моем сердце.

Сара. Они вместе радовались жизни больше полувека. И могли бы быть вместе в пятьдесят, в сотню раз больше, и этого им было бы недостаточно. Она заполнила пустоту его жизни, осветила мрачные недра его проклятой души.

Он застонал, вновь переживая боль от ее ухода.

— Почему, Сара?

Вопрос исторгнутый из глубины сердца. эхом отдался в тишине.

Почему? Почему? Почему?..

Он проклинал себя за то, что позволил ей уйти, понимая одновременно, что любовь к ней не давала ему выбора.

— Сара, любимая, вернись ко мне!

Боль разлуки пронзила его так же резко как в ту ночь, когда он в последний раз держал ее в своих объятиях.

Он ласкал холодный мрамор, под которым покоились ее останки. Все тщетно. Женщины, которую он любил больше жизни, нет, она ушла. Ее душа, ее существо покинули землю, чтобы прильнуть к небесам, навеки отринувшим его.

Сара.

Она была частью его сердца.

Единственным утешением в его мрачном одиночестве.

— Сара, Сара, почему ты оставила меня? Мир мой настолько отвратителен, что душа твоя не выдержала?

При этом напоминании о собственной греховности из глубины его души вырвался стон. Но ведь она почти сразу поняла, кто он такой, и не отвергла, полюбила его, откликаясь каждым биением невинного сердца. Он проклят, виной всему его черная душа, от Сары ничего не зависело…

Прижавшись щекой к влажной траве, он закрыл глаза, вспоминая, как все начиналось…


ГЛАВА I

<p>ГЛАВА I</p>

Англия, 1981 год

Из темноты он украдкой наблюдал за ней последние тринадцать лет, видел неловкие движения слабых ног. «Дистрофия нижних конечностей», — определил доктор. Она не могла ходить.

Он видел, как в огромных голубых глазах умирала надежда., когда она вынуждена была смириться с тем, что никогда не сможет бегать и играть, как другие, жившие в приюте девочки. Став старше, ей пришлось принять и всю безнадежность того, что она никогда не выйдет замуж, не будет иметь детей, что ей придется з одиночестве влачить дни своей несчастной жизни. Никто не полюбит ее, у нее никогда не будет семьи, заботящейся о ней или помнящей ее, когда она уйдет с этой земли.

Только он один мог почувствовать всю глубину ее отчаяния и сердечной боли, он один знал, как сильно ей хочется бегать под золотистыми лучами солнца или бродить вечерами в серебряном свете луны.

Он был единственным, кто слышал ее приглушенные рыдания в черноте ночи — для других она всегда старалась выглядеть довольной и спокойной. Но наедине с собой, в своей комнате, она проливала горючие слезы, разъедавшие его сердце подобно кислоте.

Он никогда не пытался дать ей знать, что видит ее. Никогда. Он желал оставаться невидимым, разделяя ее одиночество и легче перенося свое.

Итак, он привык наблюдать за ней. И вот однажды…

Была летняя ночь, и он следил за девушкой с неосвещенной веранды. Он знал, что она провела день в монастырском парке, глядя на играющих детей и влюбленные парочки, молодые и не очень, прогуливающиеся вдоль аллеи.

Жизнь проходила мимо нее.

Отказавшись от ужина, она попросила отвезти ее в комнату пораньше. Ей хотелось лишь одного — лежать с открытыми глазами так долго, пока все не заснут. Огонек одинокой свечи рядом с постелью освещал ее бледное лицо.

Сердце его сжималось от боли. Она говорила сама с собой, но таким нежным и тихим голоском, что он едва мог слышать.

— Ты должна сделать это, Сара-Джейн, — послышались вдруг в ее голосе новые твердые нотки. — Я знаю, ты можешь. Доктора иногда ошибаются.

Следующие пять минут он наблюдал за ее усилиями сдвинуться на край кровати, видел, как она заставила себя сесть, опуская слабые дрожащие ножки и касаясь ими пола.

— Ты сможешь. — Затаив дыхание и вцепившись в спинку кровати, она попыталась встать на ноги.

Над бровями ее выступили капельки пота, и, постояв какой-то краткий момент, она вдруг упала.

Он пробормотал ругательство, вне себя от боли и негодования за ее несчастную участь.

— Бесполезно, — прошептала она полным отчаяния голосом. Из ее глаз полились слезы. — Никто никогда не поможет мне, не полюбит меня. Всю свою жизнь я проведу в монастыре, так и не узнав ни капли из того, что доступно другим девушкам. Я никогда не выйду замуж, у меня не будет детей…

Она сидела, уставившись в пол, плечи ее болезненно вздрагивали.

Для него был невыносим этот ее припадок, отчаяния и тоски. Никогда еще она не погружалась так глубоко в свое горе и одиночество, всегда стараясь казаться приятной и держась достойно и уверенно. Она была очень красивой девочкой, уже на пороге женственного расцвета. И кто бы теперь смог порицать ее за внезапную слабость — ведь она не могла не чувствовать, как жизнь проходит мимо.

Ему захотелось открыться ей, подойти и успокоить, обнять за вздрагивающие плечики, прижать к себе, дать уверенность и покой, в которых она так нуждалась… Но он не мог разоблачить себя.

Уже уходя, он случайно обернулся и увидел, что она достает из-под подушки бутылочку с темным содержимым. Какое-то время девушка рассматривала ее с задумчивым выражением лица, и он вдруг понял, что она решила лишить себя жизни.

Не думая о последствиях, он шагнул в ее комнату.

Сара-Джейн вне себя от изумления уставилась на высокого черноволосого мужчину, оказавшегося вдруг в ее спальне. Он был одет во все черное, начиная с мягких ботинок и кончая широким плащом, окутывавшим его подобно темному облаку.

— Сара, не смей!

Его голос был мягким, завораживающим, гипнотизирующим. Словно заколдованная, Сара застыла, прижимая к груди бутылочку с ядом.

— Не сметь что?

— Не лишай себя жизни, Сара!

Она заморгала, глядя на него — слишком неожиданно он появился, — и непонятно было, откуда он узнал о ее намерении.

— Кто ты?

— Не имеет значения.

— Что ты делал на веранде?

— Наблюдал за тобой.

Мужчина так странно смотрел на нее, что она смогла подтянуться к постели и испуганно зарыться в подушках, уставившись на него широко раскрытыми глазами и остро чувствуя свое одиночество и полную беспомощность.

— Наблюдал за мной? Но зачем?

— Я наблюдаю за тобой еще с тех пор, когда ты была совсем ребенком.

Она улыбнулась удивленно и недоверчиво.

— Может быть, ты мой ангел-хранитель?

— Да, именно так.

— И тебя зовут Габриель?

Он сделал вид, что не замечает сарказма в ее голосе.

— Если пожелаешь.

Она посмотрела на бутылочку в своих руках.

— И ты пришел, чтобы забрать меня на небеса?

— Нет, — печально отозвался он. — Этого я не могу.

— Тогда к дьяволу?

Он покачал головой, горестно усмехаясь. Его дорогая Сара впервые встретилась с дьяволом и теперь смотрит, не отрываясь, в бездну его глаз.

Не отвечая, он подошел к ней и взял бутылочку.

Слишком поздно, она уже не могла выхватить ее назад.

— Нет, Сара, — сказал он, пряча склянку в карман брюк. — Я не позволю тебе уйти. Ни теперь, ни еще когда-нибудь. Ты не лишишь себя жизни.

— У меня нет жизни, — горько парировала она. — Я всегда была лишь обузой — сначала для матери, а теперь для сестер-монахинь, которым не слишком приятно заботиться обо мне.

— Нет, это не так.

— Это так! Ты думаешь, я не знаю этого? Кто, как не моя мать, оставила меня?

— Сара, — прошептал он, пораженный болью, отразившейся в ее глазах.

— Я не что иное, как обуза, — повторила она. — Сестры говорят, что любят меня, но я знаю — они вздохнут с облегчением, если я уйду отсюда.

— Ах, моя дорогая Сара, — проговорил он и, не успев понять, что делает, уже очутился на краю постели, привлекая ее в свои объятия.

Как хороша она была и как трогательна! Милая Сара-Джейн, с белокурыми волосами и глазами, голубыми, как яйца малиновки. Такая красивая. Такая хрупкая.

Он прижал ее к себе и был удивлен, что девушка не делает попыток уклониться. Напротив, она глубже зарылась в его объятия, спрятав лицо на груди. Он чувствовал ее вздрагивающие плечи и проливающиеся на его рубашку слезы — влажное тепло на своей груди, на своей коже.

Он держал ее, слегка покачивая, пока она не заснула. Но и потом он не хотел отпускать ее.

Он баюкал девушку на своей груди, пока первые слабые лучи восходящего солнца не озарили неба, и только тогда опустил ее на постель. Он смотрел на нее, не в силах оторваться, затем укутал покрывалом.

Зная, что не должен делать это, он все же наклонился и поцеловал ее в щеку, а затем вышел, такой же молчаливый, как восход.


ГЛАВА II

<p>ГЛАВА II</p>

Он достиг своего убежища в аббатстве Кроссуик минут за десять до того, как солнце встало над горизонтом. Захлопнув за собой дверь, прислонился к ней затылком, чувствуя прохладу дерева. Кожу начинало подергивать в предвкушении щедрого солнечного тепла.

Прикрыв глаза, он пытался припомнить, как приятно гулять днем, чувствовать солнечные лучи на лице, наслаждаться их теплом.

Промычав проклятие, он оттолкнулся от двери, пересек комнату, чтобы опуститься в огромное, с высокой спинкой кресло, бывшее единственным предметом обстановки в его комнате, и углубился в мрачные переживания.

Она страдала и хотела лишить себя жизни. Как много боли, думал он. Сара слишком хрупка, чтобы вынести боль, терзающую ее тело, сердце, душу. Нежная и впечатлительная, она чувствовала себя обузой для ухаживающих за ней нянь и сестер милосердия в детском приюте.

Сердце его изнывало от жалости к ней. Ее родители были людьми зажиточными, но череда неудач внезапно обрушилась на семью Дунканов. Два корабля ее отца погибли в море, выгорела часть дома. На следующий год Аделаида Дункан родила мертвого ребенка. Вскоре после рождения Сары ее огец погиб от несчастного случая, а затем мать узнала о новой беде: в рискованном предприятии муж потерял свою корабельную компанию. Кредиторы, обычно державшиеся в тени из-за уважения к его доброму имени и пылким обещаниям погасить заемные обязательства, теперь предъявили свои права, и на недвижимость семьи был наложен арест. Мать Сары, оставшись без мужа, потеряла также и дом и решила оставить свою дочь в приюте, безо всякой надежды когда-нибудь увидеть ее вновь.

У Сары были все основания погрузиться в пучину безысходного отчаяния. Но ведь он мог бы сказать ей, что она стала единственной отрадой в его жалком существовании, и значит, ее жизнь не напрасна, даже если служит целью принести свет в мир такого навеки проклятого существа, как он.

Однако, он не сказал этого. И больше всего потому, что сам мечтал дать ей успокоение, хотя и понимал, что это не в его власти. Он не мог обмануть, не мог тешить ей сердце пустыми надеждами.

Он чувствовал жар восходящего солнца и привычные сонливость и слабость, все возраставшие и оставлявшие его без сил. Многие века назад, когда страшная метаморфоза только произошла с ним, он был полностью бессилен выстоять перед этой всепроникающей слабостью, наступавшей вместе с солнечным светом. Приходя в изнеможение, он вынужден был оставаться все утренние и дневные часы в полной темноте, предаваясь сну, восстанавливавшему его бессмертную силу. Но с годами, став выносливее, он постепенно приучил себя пробуждаться чуть раньше заката и бодрствовать немного дольше в предутренние часы, никогда не забывая беречься первого солнечного луча, которого боялся больше всего на свете, так как знал, что он для него смертелен.

С самого начала он был подавлен собственной природой, нависшим над ним проклятием. Постоянная жажда крови наполняла его отвращением к самому себе, но он был не в силах сопротивляться этому бесконечному желания — пить, пить и пить, даже когда бывал уже сыт.

Обостренный слух, предупреждавший его о любой опасности, поначалу был поражен внезапными раскатами грома. Он чувствовал себя оглушенным, ему казалось, что небеса готовы испепелить его. Понадобилось очень много времени, чтобы научиться поменьше думать о своих жертвах, не беспокоя посторонним вторжением свой обреченный замкнутый мир. Он оставался уверенным и спокойным, обладал силой и выносливостью двадцатилетнего мужчины. Как ребенок, тешащийся новой игрушкой, он проверял границы своих сил и возможностей, принося при этом небрежно, походя, боль и гибель неудачливым смертным, перебегавшим ему дорогу.

Чувствуя себя одиноким и неприкаянным, отрезанным от всего человечества, он покинул Италию и путешествовал по миру в поисках нового убежища, места, которое мог бы назвать своим домом. Постепенно научившись контролировать свою жажду крови, он понял, что вовсе не обязательно отбирать кровь жертвы до ее бесчувствия или полной потери жизни. Он стал завораживать, гипнотизировать жертву, насыщаясь незаметно, так, что та даже не успевала осознать происходящее. Но все же случалось и так, что он не мог сдержать свою жажду и отнимал жизнь.

Нелегко было нести свое бремя, зная, что он может жить лишь ценой гибели других людей, питаясь их кровью, понимая, что он презираем всем человечеством и ненавистен ему.

Одни, узнав о его проклятии, холодели от ужаса, другие сходили с ума.

Он рухнул в кресло, проваливаясь в его глубину, черную, как его смутные мысли. Столетиями он рыскал по земле, уничтожая и разрушая, радуясь своему бессмертию, довольный своими бесцельными метаниями, ни о ком не заботясь, не позволяя кому-либо заботиться о себе, пока одиночество его не стало больше того, что он мог вынести. К этому моменту он уже научился управлять собой, сдерживать свою страсть к человеческой крови. Теперь ему вдруг захотелось обрести друга, он бороздил мир из конца в конец в поисках той единственной, что могла бы рассмотреть в чудовище человека, которым он был когда-то.

У него не возникало трудностей с женщинами. Не нужно было зеркала, чтобы напомнить ему, как он хорош собой, в самом начале мужского расцвета. Волосы длинные, прямые и такие же черные, как его душа. Глаза серые, как утренний туман, поднимающийся с реки. Открытое и приятное лицо, чувственный рот, изящно изогнутый, без всякого хищного выражения нос.

Бесчисленное множество прекрасных женщин высокого или низкого происхождения были рады ему, всячески выказывая свою привязанность, пока не узнавали, кто он на самом деле. Некоторые отворачивались от него с неприязнью, другие — с ужасом. Одна дошла до смертной черты и переступила ее…

Вспомнив о ней, он произнес проклятие. Розалия любила со всем пылом юности и умерла из-за него. С тех пор он слишком часто вспоминал, каким является монстром, становясь почти больным при мысли об этом. Бывали минуты, когда смерть казалась ему счастьем.

Он вспомнил последний, самый сильный приступ тринадцать лет назад, когда чуть не убил себя, уже готовый выйти на солнечный свет. Была ночь, и ему оставалось лишь дождаться утра. И в эту ночь он впервые увидел Сару, какой она была тогда. Маленькая золотоволосая девочка, одиноко забившаяся в угол пустой комнаты.

Она плакала так тихо, будто боялась побеспокоить кого-то в тишине ночи. Эти звуки, полные безграничной печали, оторвали его от собственных переживаний. Идя на плач, он оказался возле какой-то усадьбы.

Когда он взял девочку на руки, она перестала плакать и уставилась на него огромными голубыми глазами, ярко сверкавшими слезами. А потом улыбнулась ему гак нежно, невинно и доверчиво, что он тут же поклялся охранять ее всю оставшуюся ей жизнь.

Он прошел по комнатам, смотря, нет ли где матери малышки, но ни одной живой души не было в этом доме. Мебель стояла в чехлах, шкафы — без одежды.

Он выругался, удивляясь, как можно было оставить такую прелестную малышку.

Позже он узнал, что мать Сары, Аделаида Дункан, принесла ее в этот дом и бросила посреди ночи одну. Люди в городе видели, как она шла вместе с девочкой.

Этой же ночью он отнес девочку в сиротский приют к сестрам милосердия.

Она так жалобно смотрела на него, когда он передавал ее няням, словно понимала, что больше никогда в жизни не увидит его.

Он же с тех пор стал наблюдать за ней.

Тихий медленный вздох слетел с его губ, когда он заглянул в свое покрытое мраком сердце. Сара. Что будет с ним, если она лишит себя жизни, пока он будет спать. Чем будет его жизнь без нее?

«Ты пришел, чтобы взять меня на небо?» -звучал в его памяти голос девушки вместе с его собственным ответом: «Этого я не могу». Пожалуй, это были самые правдивые слова из всех, когда-либо им сказанных. Ему никогда не достичь небес. Это не в его власти.

«Твое имя Габриель?» — спросила она, чтобы услышать: «Если пожелаешь».

Нежная улыбка изогнула уголки его губ. Он прожил много жизней и носил много имен, но ни одно не нравилось ему так, как то, что дала ему она.

В этой жизни, ее жизни, он будет Габриель.


ГЛАВА III

<p>ГЛАВА III</p>

Сара со вздохом закрыла книгу. «Еще один счастливый конец», — уныло подумала она. Если бы только в реальной жизни вышло так, как в книжке. Если бы ее ждал прекрасный принц и увез с собой на быстром белоснежном скакуне. Высокий черноволосый мужчина, способный увидеть женщину в калеке, сидящей в инвалидном кресле.

Она уставилась на закрытые двери веранды, вспоминая таинственного незнакомца, посетившего ее прошлой ночью. Слабая улыбка приподняла уголки ее губ. Весь день она думала о нем, творя одну фантазию за другой.

Он был принцем, отправившимся на поиски своей Золушки.

Эксцентричным богачом, пожелавшим найти необыкновенную невесту.

Заколдованным чудовищем из детской сказки, и только она одна в целом свете могла спасти его…

Болезненный стон вдруг вырвался у нее из горла. Неважно, человек, принц или чудовище — никто из них не полюбит калеку. Какому принцу нужна принцесса, не умеющая ходить, какое чудовище удовлетворится жалким человеческим обломком?

Слезы навернулись ей на глаза, и Сара смахнула их тыльной стороной ладони. Ей хотелось кричать и рыдать, выть от жалости к себе. Было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Ей уже почти семнадцать лет. Она хочет бегать по лугам, залитым солнечным светом, бродить в тенистых зеленых аллеях, плавать в прекрасном голубом озере позади их приюта. И больше всего ей хочется танцевать.

Сара смотрела на хорошенькую маленькую куколку-балерину на крышке музыкальной шкатулки, стоявшей на столике возле ее постели. С детских лет она мечтала танцевать. Но мечты и надежды гасли всякий раз, как доктор менял распорки на ее ножках. Ей казалось, что она вот-вот сделает первый неровный шажок, но тут же снова оказывалась закованной. Каждый такой раз ей казалось, что она сама умирает вместе с миром своих надежд. Ее убивало трезвое и холодное сознание того, что она никогда не сможет ходить. Никогда ей не стать балериной. Всю жизнь ей предназначено провести в инвалидном кресле.

Но она не смеет плакать! Не должна!

Сара поспешно подавила рыдания, увидев, как открывается дверь и в комнату входит сестра Мария-Жозефа, чтобы помочь ей приготовиться ко сну.

— Добрых снов, дорогое дитя, — сказала напоследок Мария-Жозефа. Уходя, она не забыла проверить, на месте ли звонок, чтобы Сара могла позвать ночью няню в случае необходимости.

Сара лежала с открытыми глазами, провожая последние звуки засыпающего дома. Затем, готовясь заснуть сама, она натянула до подбородка одеяло и вдруг заметила сквозь прозрачные занавески двери веранды движущуюся тень.

— Габриель? — Она напряженно всматривалась в черноту. — Габриель? — снова повторила она, слыша эхо вскрика в одиноких коридорах своего сердца. — Если ты здесь, войди!

Она затаила дыхание, ожидая и надеясь, и дверь отворилась, пропуская черный силуэт, освещенный лунным светом.

— Габриель.

— Сара. — Кивнув ей, он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

— Ты еще не спишь?

— Я не устала.

— Ты плакала, — отметил он, и в голосе его звучало неодобрение и сожаление. Сара качнула головой.

— Нет.

Сев в постели, она зажгла лампу на столике.

— Ты снова следил за мной?

Габриель кивнул. Он давно стоял в тени, наблюдая, как она читает. Все мысли девушки отражались на ее лице как в книге. Он знал, что она воображала себя героиней, жаждущей вечной, прекрасной любви, и сожалела о том, что такая любовь бывает лишь в книжках.

— Я уже видела тебя раньше? — спросила Сара. — До вчерашней ночи? — Она изучала его лицо, темно-серые глаза, резко очерченные скулы. — Я помню тебя.

Габриель недоверчиво покачал головой. Она не могла помнить его. Это невозможно.

— Это ты принес меня в приют.

— Но как ты можешь помнить это? Ведь ты была совсем крошкой.

— Значит, это был ты! — Она торжествующе улыбнулась. — Неужели я могла бы забыть своего ангела-хранителя?

Лицо Габриеля дрогнуло при этих словах, поднимавших в нем волну отвращения к самому себе, будивших в нем чувство вины. Если он и был ангелом, то ангелом смерти.

— И с тех пор ты наблюдал за мной. Почему?

В самом деле, почему, подумал он, сознавая, что не сможет рассказать ей о своих чувствах, о том, что ему кажется, будто в ней заключено все, что он потерял; что его притягивает к ней как к маяку, зажженному во мраке. Как он может объяснить, что по мере того как она растет и расцветает, он все сильнее испытывает к ней вожделение! Нет. Никогда. Засунув руки в карманы, он сжал их в кулаки.

— Почему? — Он заставил себя улыбнуться. — В самом деле, любопытно узнать.

— Я знаю, — быстро сказала Сара. — Однажды ты спас меня, и тебе хотелось знать, что со мной станет.

— Можешь так и считать.

— Ну, и как я теперь?

— Ты очень красива, — прошептал он.

— Красива, но беспомощна.

— Сара! — Сердце его замирало от боли за нее. — Никогда не говори так, ты не должна мучить себя!

— Почему нет? Ведь это правда. И я никому не нужна.

— Нужна. Ты нужна мне.

— Вот как? — Ее голос звучал скептически. — Зачем?

«Зачем?» — подумал он, не в силах объяснить ей, что она значит для него.

— Тебе не о ком больше заботиться?

— У меня нет семьи, — покорно отозвался Габриель. — Нет и близких друзей. Когда я нашел тебя, ты стала моей семьей. Иногда мне хочется видеть тебя своей дочерью…

— И ты приносил мне подарки, да? — Сара взглянула на музыкальную шкатулку с балериной. — Ты приносил мне подарки на мой день рождения и на Рождество.

Габриель кивнул.

— Мне так хотелось порадовать тебя, дорогая, — сказал он, поднимаясь. — Но теперь мне пора идти.

Она смотрела в сторону, но он успел заметить разочарование в ее глазах.

— Хочешь, чтобы я остался?

— Да, пожалуйста.

Вздохнув, он поставил стул перед ее постелью и сел.

— Хочешь я почитаю тебе?

— Нет, я уже закончила книжку. Но ты можешь рассказать мне какую-нибудь историю.

— Из меня неважный рассказчик, — ответил он, но увидев, что она расстроена этим !признанием, покорно кивнул. — Хорошо, я расскажу тебе одну историю. Много лет назад, в далекой стране жил человек. У него была очень большая и очень бедная семья. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, на их деревню обрушилась какая-то неизвестная болезнь. Все члены его семьи умерли один за другим. Он оставил их в доме и затем поджег его. Долгие годы он скитался, а потом, в двадцать девять лет, встретил женщину и впервые в жизни полюбил. Он полюбил ее так сильно, что никогда не спрашивал, кто она и почему приходит к нему только по ночам. Однажды у него началась горячка, жар, и он понял, что умирает от болезни, унесшей всю его семью. Но он не хотел признаться в этом даже себе, так как страшно боялся смерти. Женщина, которую он любил, пришла к нему, когда он был уже на краю могилы. Стеная от боли, он умолял ее спасти его. «Я могу помочь тебе, — сказала она, — но цена спасения будет слишком высока». «Все. что угодно», — ответил он. «И даже если это будет стоить тебе твоей бессмертной души, ты готов заплатить?» Несчастным глупцом, вот кем он был, когда согласился. И женщина, которую он считал ангелом небесным, увлекла его во мрак. Пробудившись, он понял наконец, что заключил сделку не с ангелом, а с дьяволом. И хотя теперь он стал бессмертным, вряд ли его можно было считать живым.

— Я не понимаю, — сказала Сара, нахмурившись, — кем стал этот мужчина? И кем была эта женщина? Почему его нельзя считать живым, раз он бессмертен?

— Это всего лишь старая сказка, Сара, — отозвался Габриель, глядя в окно. Затем он встал. — На этот раз мне действительно пора. Спи спокойно, дорогая моя.

— Спасибо за историю.

— Ты очень добра, — мягко ответил он, склоняясь и быстро целуя ее в лоб. — Доброй ночи.

— Завтра ночью ты снова придешь?

— Если пожелаешь.

— Я хочу этого.

— Тогда до завтра.

— До завтра, — повторила она глядя, как он идет к двери, — И райских снов тебе!

«Райских снов!» — горестно усмехаясь, думал Габриель, перепрыгивая перила веранды.

Приземлившись на сырую землю, он растворился в черноте ночи, молчаливый, как луна в небе.


ГЛАВА IV

<p>ГЛАВА IV</p>

Саре казалось, что дневные часы тянутся слишком медленно. Прикованной к креслу, ей не на что было их тратить. В приюте не было девочек ее возраста. Хотя она любила читать, прекрасно вышивала и охотно рисовала, эти занятия были для нее лишь приятным досугом, они не могли заполнить ее жизнь и ускорить монотонный ход времени.

Иногда посидеть с Сарой приходила сестра Мария-Жозефа, теша ее рассказами о своем детстве на далекой Сицилии. Она была старшей в семье, где подрастали еще десять дочерей и два сына. Мария-Жозефа рассказывала о том, сколько у них было коров и коз, сколько кур-несушек, и еще о том, как она однажды поколотила младшего братишку за то, что он бросил в колодец ее любимую куклу.

Но сегодня Мария-Жозефа была занята с малышами, а другие сестры готовились к субботе. Никогда еще Сара не торопила так прекрасные солнечные дневные часы. Ради Габриеля она готова была смириться с потемками.

Она была слишком возбуждена и почти не могла есть.

— Что-нибудь не так, Сара-Джейн? — спросила сестра Мария-Луиза.

Сара виновато глянула на нее.

— Нет, сестра.

— Ты едва притронулась к ужину.

— Я не голодна. Меня можно простить за это?

Сестры Мария-Луиза и Мария-Жозефа переглянулись, затем Мария-Луиза кивнула.

— Чуть позже я зайду и помогу тебе приготовиться ко сну.

Добравшись до своей комнаты, Сара прикрыла дверь. Она одна из всех девочек в приюте имела собственную комнату и никогда еще не ценила это преимущество больше, чем теперь. Ей сказали, что так за ней легче ухаживать, и раз здесь нет ступенек, то очень просто вывозить ее в кресле из комнаты и доставлять обратно. Но Сара понимала, что так поступили, зная, что она проведет в приюте всю свою жизнь. Она ощущала это со всей очевидностью, когда видела детей, покидавших казенные стены, видела пары, приходившие выбрать себе ребенка, замечала, как тяжелел и скользил в сторону их взгляд, когда, подходя к ней, они понимали, что она калека. Нет, она не сердилась на них за то, что они хотели иметь здорового ребенка, но не могла не страдать.

Тряхнув головой, Сара постаралась отогнать от себя тяжкие мысли. Что ей теперь до всего этого, когда у нее есть Габриель.

Она расчесывала волосы, пока они не заблестели как новенькая золотая монета. При этом она не переставала поглядывать на двери веранды, хотя и понимала, что для его появления еще рановато. Было слишком светло, но ее волнение и нетерпение возрастали с каждой минутой.

Сестра Мария-Луиза пришла, чтобы помочь ей перед сном управиться с горшком, надеть ночную рубашку и улечься в постель.

— Не забудь помолиться, дитя, — сказала она, уходя.

— Не забуду, сестра. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Сара-Джейн. Господь да благословит тебя.

Минуты шли, а его все не было. Она слышала, как часы на башне пробили восемь, слышала голоса сестер, отводивших детей в спальни.

Постепенно дом затихал. Она услыхала, как часы пробили девять, десять.

Он забыл о ней? Или просто передумал? Возможно, он не считал свое обещание обязательным.

Свеча почти догорела, когда Сара ощутила на своей щеке дыхание ночи и услышала шорох. Обернувшись через плечо, она увидела его силуэт напротив двери.

— Габриель! Ты пришел!

— Я должен был прийти, раз обещал. Сара кивнула, чувствуя как ее охватывает ликование,

— Я пришел слишком поздно?

— Нет.

Она протянула руку, и он шагнул в комнату. Каково же было ее удивление, когда, подойдя к ней, Габриель вдруг упал на одно колено и поцеловал ее руку.

Словно дикий огонь вспыхнул в ней от прикосновения его губ.

Она почувствовала шелк упавших ей на руку черных волос, сухое тепло его губ. Заметила широкие плечи под складками черного плаща.

А потом он поднял голову, и она заглянула ему в глаза. Бездонные серые глаза, вместившие, казалось, всю ее целиком, глаза, наполненные безграничным страданием и печалью.

Он вдруг резко поднялся, как будто испугавшись, что она может узнать о нем больше, чем нужно, затем вынул из-под складок плаща книгу и протянул ей.

— Это тебе, — сказал он.

Томик стихов в изящном переплете, страницы с золотым обрезом.

Новая книга была так красива! Вместе с музыкальной шкатулкой это были две самые прекрасные и удивительные вещи, которые Сара когда-либо видела.

— Благодарю тебя! — Она застенчиво посмотрела на него, прижимая подарок к груди. — Ты почитаешь ее мне?

— Если пожелаешь.

Она протянула ему книгу, испытывая трепет, охвативший ее от прикосновения к его руке.

Сняв плащ, Габриель опустился на пол, прислонясь спиной к ее кровати. Открыв книгу, он начал читать. Это была поэма о неразделенной любви, полная жалоб и горьких упреков.

Голос его был глубоким, сладкозвучным, завораживающим. Он говорил о запретных желаниях, прекрасных дамах и влюбленных рыцарях, о любви потерянной и любви обретенной. В свете лампы профиль его казался чеканным, а над черными волосами возникло серебристое сияние.

Он перевернул страницу, и его голос наполнил комнату, обволакивая сознание Сары. Она была уже не беспомощным инвалидом, а королевой, живущей со своим двором в золотом замке; наядой, плывущей на спине заколдованного дельфина; эльфом, танцующим на лепестках благоухающих цветов.

Магия ощущалась в его голосе и в произносимых им стихах, в самом воздухе, наэлектризованном вокруг них.

Глядя на его профиль, Сара легко представляла отважного воина, скачущего в атаку, борца за справедливость, рыцаря в запыленных доспехах.

Она забылась и не помнила, как долго смотрит на него, но вдруг поняла, чю он перестал читать.

Краска бросилась ей в лицо, когда их взгляды встретились. Она чувствовала себя так, словно только что пробудилась ото сна, где все казалось таким реальным… Глядя в глаза Габриеля, она вдруг ясно поняла, что именно он и был воином и рыцарем или отверженным, ищущим справедливости.

Габриель смотрел на нее так, будто впервые видел. Ее глаза голубели, как небо, которого он не знал последние триста лет. Но глаза эти уже не были глазами того ребенка, к которому он так привык. На него устремился взгляд прелестной девушки, почти женщины. Ничего детского не осталось ни в ее лице, ни в формах тела. Губы были полными, естественного розового оттенка. Шея — высокой и изящной. Руки — такими мягкими и нежными, что его охватывал жар при мысли, как они могли бы обвиваться вокруг него и ласкать.

Она глубоко вздохнула, и он заметил, какой приятно круглой сделалась ее грудь.

Но больше всего его изумило то, что она смотрит на него как на мужчину.

Повинуясь импульсу, Габриель поднялся и бросил книгу ей на колени. Еще какой-то момент он неотрывно смотрел на нее, а потом, накинув плащ, ринулся к двери. Черная ткань окутала его, словно ночная мгла.

— Габриель?! — Она моргнула несколько раз, гадая, не приснилось ли ей все это, а затем взяла книгу, еще хранившую тепло его пальцев, и прижалась к ней щекой.

Нет, не приснилось. Он на самом деле был здесь.

Закрыв глаза, она молилась, чтобы он пришел к ней снова.

Габриель растворился в тумане ночи, радуясь ее холоду, отдаваясь порывам ветра, дувшего с реки.

Он читал Саре романтические баллады из старинной книги, и ей удалось проникнуть в его сердце, заглянуть в душу. Она должна была найти там бездонные пропасти и мрак чернее, чем в преисподней.

Почему она не испугалась?

Другие, встречаясь с ним взглядом, в страхе убегали, а если им не удавалось убежать достаточно быстро или далеко, умирали.

Почему же она не испугалась? И как он теперь сможет встретиться с ней?

Он чувствовал, как его охватывает гнев и вместе с ним жажда крови, настойчивое желание убить.

Он попытался заглушить в себе это… , но зов крови был слишком силен, и он не мог противиться ему.

Черным призраком рыскал он по окрестным пустынным улочкам, пока не нашел то, что искал — бездомного пьяницу, валявшегося в темном переулке среди отбросов.

Словно ангел смерти он опустился на него в своем черном плаще, накрывшем обоих наподобие могильного склепа.

Насытившись и чувствуя безграничное отвращение к самому себе, Габриель укрылся в давно заброшенном монастыре, бывшем его жилищем последние тринадцать лет. Внутри монастырь был темным и мрачным, и Габриель любил покидать его. У него были и другие пристанища — старинный замок в Саламанке, огромная роскошная квартира на одной из спокойных улочек Марселя и домик в горах Шотландии.

Замок, который был даже старше его, он любил особенно. После тщательной отделки снаружи и внутри замок заблистал на холме в своей первозданной славе.

Что касается монастыря, то Габриель находил забавным поселиться в месте, освященном присутствием сотен праведников. После стольких богобоязненных мужей монастырь стал обителью отвратительного демона.

Аббатство Кроссуик было когда-то одним из прекраснейших монастырей, Домом Братства Священных Сердец. Но с течением времени белый камень стен стал серым и выщербленным. Уцелевшие стекла покрылись вековой пылью. Крест, украшавший в прежние времена пирамидальную крышу, прогнил и обрушился.

И все же, почему Сара не испугалась его?

Через часовню он прошел в длинную анфиладу келий и следовал мимо них, пока не оказался в зале с высокими сводами, где монахи когда-то принимали важных гостей. Зал был самым просторным, не считая часовни.

Габриель опустился в огромное кресло с высокой спинкой, которое облюбовал здесь для себя. Он ощущал отвращение к самому себе или, точнее, к тому, кем он был. Разве это справедливо, что он жив ценой жизни других людей? Как посмел он навязать свое общество такому нежному и чистому ребенку, как Сара-Джейн? Она ужаснулась бы, узнав, кто он на самом деле, что за гость является к ней по ночам.

Он уставился на свои окровавленные руки, чувствуя, что не сможет вновь встретиться с ней.

Сара ждала его на следующую ночь и все последующие ночи, а когда миновала неделя, она отказалась покидать свою комнату, отказалась есть и даже пить что-либо, за исключением нескольких капель воды, отныне и впредь.

Она лежала под покрывалом, натянутым до подбородка, и глядела на двери веранды, зная, что он не придет.

Сестры Мария-Жозефа и Мария-Луиза хлопотали над ней, умоляя съесть что-нибудь и тихо плача, когда она отказывалась им отвечать.

Опустившись на колени возле ее постели, они молились за ее душу

— Что с тобой, Сара-Джейн? — спрашивали они вновь и вновь. — Ты больна? Что у тебя болит? Пожалуйста, дитя, скажи нам, что не так?

Но она не могла рассказать им о Габриеле и поэтому лишь качала головой, а по ее щекам струились слезы.

Пришел доктор, но только в недоумении развел руками. Сара подслушала, как он говорил сестрам, что физически она здорова, у нее лишь пропало желание жить.

Так и было. Вздохнув, Сара закрыла глаза. Скоро она перестанет быть обузой для всех.

Он стоял на балконе, глядя на дождь и удивляясь тому, что он напоминает ему слезы Сары. В порывах ветра ему слышались ее рыдания.

На одном дыхании он сбежал вниз по ступенькам, миновал заржавевшие чугунные ворота и понесся с дьявольской скоростью через ночь. Ее имя, словно молитва, не сходило с его проклятых уст.

Он перепрыгнул стену приюта, черной тенью пересек участок до веранды, проник внутрь. Она лежала под тяжелым одеялом без движения, как мертвая.

Полная тишина в комнате отзывалась в его сердце ударами грома. Он приблизился к ее постели.

— Сара!

Откинув одеяло, он приподнял девушку. Кожа ее была сухой и холодной, губы посинели.

— Сара!

Она умирала. Сознание этого пронзило его сердце. Она умирала, и в этом была его вина.

Не думая о последствиях, он вскрыл свою вену и прижал к ее губам.

— Пей, Сара! — приказал он.

Ему казалось, что прошла целая вечность, но она не двигалась. В неистовом страхе за нее он разжал ей губы. Прижимая кровоточащее запястье ко рту, другой рукой провел ей по горлу, заставляя сделать глоток.

«Но не слишком много», — подумал он. Габриель не желал посвящать Сару. Он только хотел, чтобы чуть порозовели ее щеки.

Он отнял запястье от ее рта, и ранка тут же затянулась. Сара открыла глаза.

— Габриель…

Он баюкал ее, испытывая невероятное облегчение.

— Я здесь.

— Ты не приходил. Я ждала и ждала… а ты не приходил.

— Теперь я никогда не покину тебя, дорогая.

Чашка с бульоном и стакан воды стояли на подносе на столике возле кровати. Бульон был холодным, но он согрел его взглядом.

— Сара, я хочу, чтобы ты попробовала это.

— Я не голодна.

— Пожалуйста, дорогая, ради меня.

— Хорошо…

Сара покорно проглотила несколько ложек бульона.

— Хватит, — прошептала она.

Он вернул чашку на поднос и снова обнял ее.

— А теперь — спать.

— Ты будешь со мной, когда я проснусь?

— Нет, но я вернусь завтра ночью.

— Поклянись честью, что придешь.

— У меня нет чести, дорогая, но я клянусь, что приду к тебе завтра ночью.

Она нежно улыбнулась ему, потом вздохнула… веки ее опустились сами собой.

Габриель долго держал ее, прижав к груди, пальцами пробегая по волосам, иногда лаская нежную выпуклость щеки. Он держал ее, пока не почувствовал далекий жар восходящего солнца, начавшего свой путь к горизонту.

Только тогда он отпустил ее.

Только тогда он вспомнил: чтобы не оставлять ее одну, он должен позаботиться о себе.

Сара пробудилась, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Каким-то непонятным образом ноги ее окрепли. Ей казалось, что она ощущает в них ток крови. Сидя на постели, она стала сгибать и разгибать пальцы ног. Раньше ей это никогда не удавалось.

Сестры объявили ее выздоровление ни много ни мало как чудом.

К ней вернулся аппетит. Полчаса спустя, за завтраком, она съела все, что поставила перед ней сестра Мария-Кармен, и попросила еще, успев заметить удивленные взгляды, которыми обменялись сестры Мария-Кармен и Мария-Луиза.

Сидя потом во дворике, Сара наблюдала за играми младших и впервые не завидовала их умению бегать и прыгать.

Подставив лицо солнцу, она обратилась к Богу, благодаря его за красоту дня, за свое возвращение к жизни, за Габриеля…

Счастье переполняло ее, и она, оставаясь по-прежнему беспомощной, тихо смеялась, радуясь всему, что ее окружало. Габриель обещал прийти к ней сегодня ночью. И более того, он обещал, что будет приходить всегда, что никогда не оставит ее.

Сара читала малышам волшебные сказки. «Возможно, не так уж плохо, если моя жизнь пройдет здесь», — думала она, переворачивая страницы. Она может стать монахиней или учительницей, да, она может учить детей.

Сделав паузу, Сара глянула поверх книжки на лица детей, сидевших на траве возле ее ног. Какие нежные личики, невинные и доверчивые, дети, мечтающие любить и быть любимыми.

Шестилетняя Элизабет улыбнулась ей, в глазах девочки светилось ожидание, ей не терпелось узнать конец истории.

«Я могла бы быть счастлива здесь, — думала Сара. — Даже если не будет своих детей, вокруг столько малышей, и каждый нуждается в любви». А кто может понять их лучше, любить их сильней, как не она, Сара!

Она начала читать другую сказку, но тут сестра Мария-Жозефа позвала детей. Наступило время дневного сна.

Оставшись одна, Сара залюбовалась полевыми цветами, ковром покрывавшими землю у стен. Лучи солнца проникали в ее сердце, согревая его; она знала, что непременно встретится сегодня с Габриелем. Жизнь казалась ей прекрасной, полной приятных обещаний.

Мысли о Габриеле не давали ей покоя, а с ним все казалось возможным.

— Приди ко мне, любимый, — прошептала она. — Приди ко мне!


ГЛАВА V

<p>ГЛАВА V</p>

На грани пробуждения он услышал ее голос.

Габриель сел, гадая, было это во сне или наяву, и тогда вновь услышал:

«Приди ко мне, любимый. Приди ко мне!» — это прозвучало ясно, как если бы она стояла рядом.

Любимый…

Он закрыл глаза, купаясь в звуках этого слова. Любимый. Если бы это было так.

Габриель поспешно оделся, желая вновь поскорее увидеть, как она улыбается, услышать, как она произносит его имя, будто ласкает его.

Он помчался через ночь со сверхъестественной скоростью туда, где она ждала его.

Сара в рубашке с длинными рукавами сидела в постели — ангел с гибкой нежной шейкой и золотыми волосами, волнами рассыпанными по плечам.

Сердце его забилось быстрей, когда он встретил ее взгляд и увидел, как блестят ее глаза от радости встречи с ним.

Ах, Сара, подумал Габриель, если бы ты только знала, кто перед тобой, ты бы так не радовалась!

Улыбка ее сияла ярче, чем полуденное солнце.

— Итак, — спокойно сказал он, — расскажи мне, что ты делала днем.

Польщенная проявленным интересом, она стала рассказывать, как читала детям сказки, как представляла себя монахиней, помогающей учить детей.

Монахиня! Это слово как громом поразило его. Монахиня! Какой это было потерей. Ее хрупкая изящная красота в мрачном монашеском одеянии, скрыты роскошные золотистые пряди волос, и сама она будто похоронена в этих стенах. Да, конечно, одинокие детишки станут любить ее, но у нее никогда не будет мужа и собственных детей.

Монахиня. Габриель был сокрушен этим словом, подавлен ее идеей. Но тут в нем заговорила ревность, сжавшая сердце. Пусть лучше будет монахиней в этом приюте, чем женой какого-нибудь другого мужчины, смертного.

Прав он или нет, но Габриель знал, что уничтожит любого, кто попробует сблизиться с ней.

— Габриель? — Сара смотрела на него, покачивая головкой, ее глаза были полны участия. — С тобой все в порядке?

— Разумеется.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да. — Он присел на табурет перед ее постелью, — Думаю, ты будешь превосходной монахиней, дорогая, раз так желаешь этого.

— Я хочу совсем не этого. — Сара опустила глаза. — На самом деле я хочу того же, к что и любая девочка, — виновато проговорила она. — Мужа. Собственный дом. Детей.

Он слабо усмехнулся, не выражая ни согласия, ни одобрения, и она настойчиво взглянула на него, сверкая глазами от возбуждения.

— Я очень хочу всего этого, — сказала она. — Но больше всего на свете я хочу танцевать! О, Габриель, если бы я только могла танцевать!

— Боюсь, я не смогу превратить тебя в балерину, — ответил он с сожалением. — Но ты можешь танцевать со мной, если пожелаешь.

— С тобой? Но как?

— Вот так.

Безо всяких усилий Габриель поднял девушку с постели и поставил перед собой, держа так, что ее ножки были всего в нескольких дюймах от пола. А затем, к ее крайнему удивлению, он запел. Его голос был очень нежным и чистым, и под его звуки он начал вальсировать с ней по комнате.

Вначале она лишь смотрела на него, словно загипнотизированная, но постепенно ею овладела радость движения, переливаясь в теле и вырываясь наружу счастливым смехом. К ее восторгу, Габриель танцевал как маэстро бальных танцев, с такой же непринужденной грацией. Он так легко держал и кружил ее! Сара чувствовала необыкновенную свободу, волосы золотым огнем взмывали за ее плечами, и ей казалось, что она летит, едва касаясь пола кончиками пальцев, забывая о том, что это его ноги скользят по паркету.

Он держал ее так спокойно, будто она вовсе не имела веса. Его пальцы сильно и нежно сжимали ее талию. Она чувствовала тепло мужских рук, таких надежных и уверенных.

Но смех замер у нее в горле, когда она заглянула в его глаза-свинцовые бездны, полные печали.

До нее с трудом дошло, что он перестал танцевать и петь, настолько глубоко она утонула в его глазах. Габриэль продолжал держать ее за талию, но теперь его прикосновение обжигало ее, она ощущала каждый дюйм обхвативших ее сильных мужских рук. Печаль из его глаз ушла, уступив место новой вспышке эмоций, определить которые она пока не могла. Его жар проникал в нее, заставляя вспомнить об осторожности, которую она забыла рядом с ним. Он был высок и силен. Его плечи и грудная клетка поражали своей мощью… Сара вдруг поняла, что к ней прикасается мужчина и что ей приятны эти прикосновения.

Теперь она еще острее чувствовала, как на них отвечает ее тело. Она хотела, чтобы он прижался к ней еще теснее, хотела, чтобы он поцеловал ее, как принц целует принцессу в волшебной сказке.

— Габриель… — Она склонилась к нему, видя только его лицо, его бездонные глаза.

— Нет, — приглушенно вскрикнул он, неся ее назад к постели и опуская на подушки так поспешно, как будто ее кожа обжигала ему руки.

— Что случилось? — смущенно спросила она. — Что-нибудь не так?

— Что случилось? — засмеялся он резким отрывистым смехом, способным только испугать. — Ах, Сара, глупое дитя. Если бы ты только знала…

— Знала что?

Он сжал опущенные руки в кулаки, стремясь изо всех сил подавить чудовище, просыпающееся в нем. За все прожитые века не удовлетворял он еще своего нечастивого желания с девушкой, столь юной и чистой, как Сара. Никогда, став вампиром, не утолял он свою жажду кровью невинного.

— Габриель?

Ах, как сладок и доверчив звук ее голоса, как нежно она произносит его имя в пылу неизведанных желаний, повинуясь голосу первой страсти. Он мог слышать каждое взволнованное биение ее сердца, слышать шум крови, пульсирующей в ее венах, крови, сгустившейся от страсти. Это больше, чем он мог вынести.

Прикрыв глаза, он задержал дыхание. Это была Сара, его Сара. Он не мог причинить ей зло, не мог взять ее кровь, хотя это и было бы для него наивысшим наслаждением.

— Габриель, ты болен?

— Нет, — резко произнес он. — Но я должен идти.

— Так скоро?

— Да. — Открыв глаза, он заставил себя улыбнуться. — Увидимся следующей ночью.

— Следующей ночью, — повторила она, принимая его слова в свое сердце.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал он хриплым голосом и вышел так поспешно, будто его преследовал рой демонов.

Он носился часами, не в силах обрести равновесие, наполненный отвращением к самому себе, больной от одиночества. Наконец вернулся к монастырю. Ему не нужен был свет, когда он спускался по длинной спиральной лестнице в подземные катакомбы, где монахи хоронили своих умерших. Это было очень темное и мрачное место, где царил запах тлена и разложения.

Чтобы наказать себя, Габриель лег в гроб и надвинул сверху крышку с глухим стуком, отдавшимся эхом в подземелье. Теперь он был во мраке, который так ненавидел. Он редко наказывал себя столь жестоко.

— Чудовище… — пробормотал он, и эхо его голоса билось в дубовом ящике. — Демон. Вурдалак. Изверг рода человеческого. Ты не посмеешь тронуть ее, ты, дьявольский выродок! — приказывал он себе глухим голосом, как в бредовом, затяжном сне, уводящем в мир призраков.

— Ты… не посмеешь.

Габриель пробудился лишь на следующий вечер, открывая глаза в вечный сумрак, с трудом вспоминая, кто он такой.

Пробормотав проклятие, он сдвинул крышку и выбрался из гроба. Он привык спать в кресле большого зала и теперь с недоумением оглядывал отполированную древесину. Так вот, кто он на самом деле, монстр, а не человек. Монстр, приговоренный к мраку, сроднившийся со смертью.

Габриель тяжело поднялся по лестнице. Погруженный в глубокие раздумья, он сменил одежду, причесался, вычистил плащ.

Продолжая казнить себя за то, что посмел польститься на невинное создание, которое не было предназначено для него, он вышел в ночь, как кровожадный зверь на охоту за новой жертвой.

«Вот кто ты есть — кровожадный зверь! — говорил он себе, и слова эти вновь и вновь прокручивались в его голове. — Ты не должен позволить ей увидеть в тебе мужчину, способного любить и быть любимым. Ты только зверь, внушающий ужас человеку».

Но спустя некоторое время он уже направлялся к приюту, продолжая на ходу бесполезно убеждать себя держаться от нее подальше. Его Сара, ангел света, не должна быть заражена тлетворным дыханием ада. Нет, он не допустит, чтобы ее душа стала такой же черной, как у него.

Продолжая убеждать себя оставить ее в покое, Габриель перемахнул через каменную стену и двинулся к веранде.

Сара ждала его. Он думал застать ее в постели, но она сидела в кресле, глядя на двери. Ее нежный и доверчивый взгляд словно бальзамом омыл его черное сердце.

— Новое платье, — отметил Габриель, переступая порог.

Она счастливо кивнула.

— Я сама сшила его.

— Оно чудесно, — прошептал он. Это и в самом деле было так. Темно-голубой тон подчеркивал цвет ее глаз, пышные рукава напоминали ему крылья ангела, — Ты очень красива.

Его слова заставили ее покраснеть.

— Благодарю.

— Очень, очень красива. — Он протянул руку. — Не желаешь ли пройтись со мной?

— Пройтись? — Она казалась озадаченной. — Но куда?

— Куда тебе захочется.

— Мы можем пойти на балет?

— Только пожелай.

Сара улыбнулась, сияя от счастья. Сколько она себя помнила, ей всегда хотелось побывать на балете, увидеть «Лебединое озеро», «Спящую красавицу», «Жизель», «Дон Кихота». Она читала о жизни многих великих балерин, таких как Мария Тальони, Фанни Элслер, Шарлотта Гризи, Франческа Черрито и Мария Салле.

И вот теперь ее мечта должна исполниться! Но она взглянула на свой наряд, и ее радость испарилась, как роса под лучами солнца.

— Я не могу идти. У меня нет подходящего платья.

— И все же ты пойдешь, — загадочно ответил он и, прежде чем она успела ответить, вышел из комнаты.

— Габриель! — Плечи ее поникли, она уставилась в темноту, боясь, что он уже не вернется этой ночью.

Но часом позже Габриель вновь вошел в ее комнату.

— Это для тебя, — сказал он и жестом фокусника вынул из-под плаща серебристо-голубое атласное платье.

Она смотрела на платье, на Габриеля, снова на платье, не веря своим глазам.

— Для меня?

— Оно тебе не нравится?

Не нравится такое платье?! Это была самая прекрасная вещь, которую она когда-либо видела. Она смотрела на него, слишком потрясенная, чтобы говорить.

— Ты позволишь… Могу ли я… — он тихонько выругался. — Позволишь ли ты мне помочь тебе переодеться?

Она кивнула, чувствуя, как пылают щеки. Он очень ловко помог ей избавиться от одного наряда и облачиться в другой, затягивая на ней корсет с таким бесстрастным видом, что она почти перестала смущаться. И все же атлас показался ей холодным по сравнению с прикосновениями его горячих рук.

Кроме платья у него еще оказались туфельки и перчатки, которые он опять-таки вынул из-под плаща, заставив ее снова замереть от удивления. Ей казалось, что он сотворил их прямо из воздуха.

Теперь Сара чувствовала себя принцессой из волшебной сказки.

— Как я выгляжу?

— Взгляни сама, — сказал он, сняв со стены зеркало и держа его перед ней.

«Я похожа на принцессу», подумала она. Платье было простым и элегантным, с плотно облегающим лифом и пышной юбкой. Декольте украшали тончайшие белоснежные кружева.

— Это самая изящная одежда, которую я когда-либо видела! — воскликнула Сара, не в силах оторваться от собственного отражения. На ней платье казалось еще прекраснее и изумительно шло ей. — Но где ты взял его?

— Разве это важно? — спросил он, относя зеркало на место и стараясь держаться в стороне, чтобы она вдруг не заметила, что он в нем не отражается.

Сара покачала головой.

— Нет.

Очень легко он поднял ее на руки и вынес на веранду.

— Но ты ведь не можешь нести меня так всю дорогу до театра! — отметила она, когда он пересекал двор.

— Это и не понадобится. — Он показал на легкий двухместный экипаж, стоявший у чугунных ворот. — Мы поедем.

Это было похоже на волшебную сказку — ехать в экипаже по вечерним улицам, чувствовать свежий ветерок в волосах, его плечо, его бедро, прикоснувшиеся к ней, когда он скользнул рядом на кожаное сиденье.

Когда они прибыли в театр, представление уже началось. Габриель так ловко вынул ее из экипажа, как будто проделывал это каждый день. Кивнув билетеру, он понес ее по лестнице в отдельную ложу.

Вскоре она уже сидела в красном бархатном кресле, и он был рядом.

Ей не верилось, что это она находится в таком красивом месте. Ее взгляд не пропустил ни одной детали — от дивных фресок на потолке до тяжелых драпировок по краям сцены. Наклонившись вперед, она рассматривала людей в партере — леди в шелках и атласах и джентльменов в смокингах. И она принадлежала к этой блестящей публике! Задрав подбородок, Сара чувствовала себя принцессой, наслаждаясь своим состоянием в этот волшебный вечер.

А затем взгляд ее очень медленно обратился на сцену. Вздох благоговейного восхищения слетел с ее уст в тот первый момент, когда она увидела балерину, порхавшую, словно перышко на ветру, такую яркую, воздушную, грациозную. Каждое ее движение было завершено, отточено, безукоризненно исполнено.

Зачарованная двойным воздействием музыки и танца, Сара забыла обо всем на свете, кроме женщины, казалось, летевшей по сцене, быстро-быстро перебирая стройными ножками в белых балетных тапочках.

Давали «Жизель» в парижской постановке 1841 года Шарлотты Гризи. Эта история была у Сары любимой. Затаив дыхание, она погрузилась в переживания бедняжки Жизель, влюбленной в прекрасного Альберта, знатного дворянина, переодевшегося в простого охотника. Сара тихо застонала, когда Илларион, тоже влюбленный в Жизель, поведала ей правду об Альберте. Узнав, что ее возлюбленный помолвлен с другой, Жизель скончалась от разрыва сердца.

— Как это печально, — прошептала Сара, когда упал занавес в конце первого акта. — Так печально и так прекрасно.

— Да, — откликнулся Габриель, пожирая глазами лицо Сары. — Слишком прекрасно. — Голос его был хриплым от волнения.

Она восхитительна, думал он. Ее щеки порозовели от возбуждения, глаза сияли, губы приоткрылись. Он слышал ток крови в ее венах и биение сердца и чувствовал, как их сердца бьются в унисон.

Спрятав руки в карманы брюк, он сжал их в кулаки, пытаясь отвлечься от жилки, бьющейся в ямочке у ее горла. Если бы он только мог забыть о том, как сладка ее кровь!

Последним усилием воли ему удалось прогнать от себя эти проклятые мысли, сосредоточившись на музыке, и спокойно любоваться выражением радости на лице Сары.

В начале второго акта занавес медленно пополз вверх, и Сара наклонилась вперед. Она не могла оторваться от Жизели, превратившейся в вилиссу, заманивающую мужчин по ночам на кладбище танцевать с ней, пока они не падали замертво от изнеможения. Глаза Сары наполнились слезами, когда Илларион был замучен одной из виллис и Миртой, их царицей. Мирта приказала Жизели сделать то же самое с Альбертом, но тот спасся, сначала попросив защиты у креста на могиле Жизели, а затем выдержав с ней танец до зари, когда ей настала пора вернуться в могилу.

Когда спектакль закончился, Сара откинулась в кресле с легким вздохом.

— Благодарю тебя, Габриель, — произнесла она голосом, дрожащим от благоговения.

— Ты так добра, дорогая.

— Разве она не великолепна? Не думаю, что Гризи станцевала бы лучше. Ты думаешь, Альберт действительно любил Жизель? И как только этому дворянину удалось заморочить весь поселок? Неужели все так и принимали его за охотника?

Габриель пожал плечами.

— Люди верят в то, во что им хочется верить, — сказал он, с удовольствием слушая эмоциональные замечания Сары о костюмах, музыке и прима-балерине.

Когда театр опустел, он взял ее на руки и понес вниз по лестнице к ждавшему их на улице экипажу. Достав из-под сиденья теплую накидку, он укрыл ей колени и, взяв поводья, прикрикнул на лошадей.

Ночь была ясная и холодная, с полной луной. Они ехали сквозь мрак, освещаемый ее серебристым светом. Сара вдруг вновь поняла, что рядом с ней мужчина. В театре она забыла об этом, погруженная в магию музыки и танца, но теперь, в глубокой тишине летней ночи, наедине с Габриелем, то, что было в театре, стало казаться ей таким далеким.

Краем глаза она изучала его профиль, лунный ореол над черными волосами. Он был так загадочно красив и так непонятно одинок. Страшно одинок.

Эта мысль ударила ее как взрывной волной: в поисках выхода из своего одиночества, он как ни к кому другому тянется к ней.

Слишком скоро они добрались до приюта, и Габриель на руках вынес ее из экипажа.

Очень осторожно он опустил ее в кресло, и тут магия вдруг разрушилась, она снова стала прежней невинной Сарой.

— Платье, — сказала она, мигая глазами, полными слез. — Я не могу держать его здесь.

Он понимающе кивнул. Она не смогла бы объяснить сестрам, как попала к ней такая дорогая вещь.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Габриель уложил Сару на постель и, быстро освободив от элегантного вечернего наряда, накинул на нее ночную сорочку. Встав на колени, он так ловко снял с ее ног атласные туфельки, словно занимался этим каждый вечер, исполняя обязанности ее горничной.

— Этот вечер был таким чудесным, — прошептала Сара. — Благодарю тебя.

— Тогда до завтрашнего вечера, — ответил он, снимая с нее перчатки и целуя ей руку. — Счастливых снов, дорогая.

Глаза ее снова блеснули слезами, и он вышел.


ГЛАВА VI

<p>ГЛАВА VI</p>

Покинув приют, Габриель бродил по улицам. Мысли его были полны Сарой, ее хрупкой красотой, невинностью и безотчетной доверчивостью. Она приняла его в свое сердце без всяких вопросов, и он был захвачен ее открытостью и от этого очарован вдвойне. Он не собирался обманывать ее, почти не скрывал от нее свою мрачную тайну, но и не хотел думать, что станет с ней, когда прекратятся его ночные визиты, а ведь он должен был положить им конец.

Он полюбил ее с первого момента, едва увидел, и всегда держался на расстоянии, восхищаясь ею, как луна солнцем, купаясь в его жарких лучах на расстоянии, чтобы не обжечься.

И вот, потеряв рассудок, он приблизился к ней вплотную, осушал ее слезы, держал ее руки в своих и теперь расплачивается… Он загорелся подобно пламени, занялся желанием. Но это ле просто похоть, он не хочет ее тела, ему нужен волшебный сок, текущий в ее венах, эссенция ее жизни. Сознание этого делало его больным, и он ненавидел себя за это, бешено искал спасения и с отчаянием понимал, что легче ему может стать лишь рядом с ней, снова заглядывая в ее глаза, держа за руки, сливаясь с ее существом… Это было бы близко к тому, как если бы он пил ее волшебную сладость.

На какой-то момент он прикрыл глаза, вызывая из памяти ее образ, вновь переживая свои прикосновения к ней… и тут же очнулся от страха за нее, произнося ненадежные клятвы, полный горячего томления и боли.

Сжав кулаки, Габриель свернул в темный переулок, меняя гнев на отвращение, возвращаясь к гневу и распаляясь до ярости. Ему нужно было убить кого-нибудь, забить до смерти, чтобы не нести свое страдание одному.

«Не повезет тому смертному, что встретится сейчас на моем пути», думал он, отдаваясь бушевавшему в нем голоду.

Сара пробудилась в поту, с именем Габриеля на устах. Вся дрожа, натянула одеяло до подбородка.

Это был только сон. Лишь сон.

Она говорила сама с собой, успокаиваясь от звука собственного голоса. В дальней комнате раздался бой часов. Четыре утра.

Постепенно ее дыхание успокоилось. «Только сон», — снова повторила она. Но сон этот был таким реальным. Она чувствовала холодное дыхание ночи, насыщенное отвратительным запахом страха, исходившим от тела безликого мужчины, укрытого во тьме. Она ощущала невероятный, дикий гнев, колыхавший складки его черного плаща. И теперь, когда она проснулась, с ней остались тревога и боль, страшное одиночество, отделявшее его от остального человечества.

Это чувство было столь же сильным, как и во сне, но теперь в нем не было никакого смысла. Это нелепица.

Недоверчиво покачивая головой, она зарылась глубже в постель и закрыла глаза.

Это был лишь сон, и ничего больше.

Погруженный в бездну отчаяния, Габриель прокрался в аббатство. Что заставило его настолько утратить контроль над собой? Уже столько веков он не обескровливал жертвы до смерти, брал лишь немного, чтобы успокоить свою нечистую жажду.

Низкий стон вырвался из его горла. Саре повезло, она спаслась. Он хотел ее и не тронул. Неудовлетворенное желание и чувство поражения распалили его жажду.

Это не должно повториться. Понадобились века, чтобы он приучился сдерживать себя, впадая в иллюзию, что он больше человек, чем чудовище.

Если бы он мог, то молил бы небеса о прощении, но он утратил право на божественное вмешательство слишком много веков назад.

— Куда мы пойдем сегодня ночью?

Габриель молча смотрел на нее. Сара вновь ждала его, облачившись в свое новое платье, в ее глазах светилось ожидание, предвкушение удовольствия. Ее доброта утешала его, смиряла в нем зверя, а красота и невинность возбуждали его нечистую жажду.

Он уставился на жилку, пульсирующую у нее на горле.

— Куда пойдем? Сара кивнула.

Сделав над собой усилие, он перевел взгляд на ее лицо.

— А куда бы ты хотела пойти?

— У тебя нет лошади?

— Лошади?

— Я всегда мечтала покататься верхом. Габриель склонился в глубоком поклоне.

— Все, что пожелаете, миледи, — произнес он. — Вам не придется ждать слишком долго.

«Я будто нашла волшебную палочку», думала Сара, ожидая его возвращения. Стоило ей сказать о своем желании, как он исполнял его.

Спустя двадцать минут она сидела перед ним на горячем черном скакуне, нетерпеливо перебиравшем копытами. Это было превосходное животное, огромное, стройное, мускулистое, с развевающейся гривой.

Сара наклонилась, чтобы потрепать шею жеребца. На ощупь она была точь-в-точь как черный бархат.

— Как его зовут?

— Некромант, — отозвался Габриель, и в голосе его прозвучало тщеславие.

— Некромант? И что это значит?

— Это тот, кто может общаться с духами умерших.

Сара глянула на него через плечо.

— Странное имя для лошади.

— Странное? Возможно, — загадочно ответил Габриель. — Но весьма подходящее.

— Подходящее? Но каким образом?

— Ты хочешь скакать или потратить всю ночь на глупые вопросы?

На какой-то момент она задумалась, а затем взглянула на него улыбаясь.

— Скакать!

Габриель дернул поводья, и они помчались в черную ночь, удаляясь все дальше.

— Быстрей! — требовала Сара.

— Ты не боишься?

— С тобой — нет.

— Тебе стоило бы бояться, Сара-Джейн, — пробормотал он, тяжело дыша, — и особенно меня.

Она сжала бока жеребца коленями, и тот рванул вперед, едва касаясь земли мощными копытами.

Сара вскрикивала от удовольствия, когда они летели через ночной мрак. В теле коня чувствовалась сила, и такими же сильными были руки мужчины, надежно державшие ее за талию. Ветер трепал ее волосы и обжигал щеки, но она только смеялась, закидывая голову назад.

— Быстрей! — кричала она, охваченная чувством свободы.

Деревья, изгороди, спящие фермерские дома мелькали мимо неясными пятнами. Они с ходу взяли изгородь в четыре фута, и она испытала чувство полета. Звуки и запахи — все смешалось: стрекот сверчков, лай собак, запах влажной земли и конского пота. Но еще сильнее волновало Сару дыхание Габриеля на ее щеке и то, с какой силой его руки сжимали ее талию.

Габриель позволил коню скакать во весь опор, пока его бока не стали тяжело вздыматься, пока их не покрыли клочья пены. Боясь загнать жеребца, он осторожно, но твердо натянул поводья, и тот замедлил бег, а затем встал.

— Это было великолепно! — вскричала Сара.

Она обернулась к нему, и в слабом свете луны он увидел, что щеки ее горят, губы полуоткрыты, а в глазах словно пляшут солнечные лучи.

Как же она прекрасна, его Сара! Как она полна жизни! Что за жестокая судьба приковала ее к инвалидному креслу? Такая красивая девушка, такая живая, на пороге своего расцвета. Она должна быть одета в шелк и атлас, а вокруг нее виться целая свита учтивых кавалеров.

Спешившись, Габриель снял девушку с крупа коня и понес через влажную высокую траву к большому валуну. Он опустился на него, посадив Сару себе на колени.

— Я так благодарна тебе, Габриель, — прошептала она.

— Мне было вдвойне приятно, миледи.

— По-моему, это уже чересчур, — объявила она с дерзкой усмешкой. — Полагаю, леди не несутся куда глаза глядят в темноте на огромных черных дьявольских скакунах.

— Нет, — отозвался он, его серые глаза улыбались. — Они так не поступают.

— Ты знал многих леди?

— Нескольких. — Он провел по ее щеке указательным пальцем, она едва ощутила это прикосновение, таким оно было легким.

— И все они были прекрасны и изысканны? Габриель кивнул.

— Но ни одна из них не была так прекрасна, как ты.

Она упивалась его словами, читая в его глазах молчаливое подтверждение.

— Кто ты, Габриель? — спросила она мечтательным мягким голосом. — Человек или волшебник?

— Ни то, ни другое.

— Но ты мой ангел-хранитель?

— Всегда, дорогая.

Вздохнув, она прислонила голову к его плечу и закрыла глаза. Как прекрасна ночь, когда его руки обнимают ее. Она почти не чувствовала себя калекой, забыла о своем увечье. Почти.

Сара потеряла счет времени в кольце его рук, слушая стрекот сверчков, шелест и вздохи ветра в кронах деревьев, биение его сердца под своей щекой.

Дыхание замерло у нее в горле, когда она почувствовала его пальцы на своих волосах, а затем — прикосновение к ним его губ.

Но он вдруг резко поднялся. Не успев даже понять, что случилось, она уже оказалась на спине лошади, а Габриель подтягивался за ней с гибкой грацией кошки.

Она почувствовала в нем перемену, какое-то неясное ей напряжение. Минутой позже его руки вновь сомкнулись на ее талии и они помчались сквозь ночь.

Сара снова откинулась на его надежную, как стена, грудь. Она чувствовала тепло рук и его дыхание на своей щеке.

Волны наслаждения поднимались в ней от этих прикосновений, и, положив свои руки на его и прижимая их еще теснее к себе, она молчаливо давала понять, насколько ей приятна его близость.

Ей вдруг послышался его вздох, как если бы он страдал от боли, но она отбросила эту мысль, говоря себе, что это всего лишь ветер, стонущий в кронах деревьев.

Очень скоро они вернулись к приюту.

— Ты придешь завтра? — спрашивала она, пока он укладывал ее в постель, укутывая одеялами, словно ребенка.

— Непременно, — пообещал он. — Спи спокойно, дорогая.

— Думай обо мне, — прошептала она. Кивнув, он удалился. Думать о ней. Если бы он только мог себе это позволить!

— Куда желаешь отправиться на этот раз? — спросил Габриель на следующий вечер.

— Мне все равно, лишь бы быть с тобой.

В следующее мгновение он уже нес ее по тропинке через монастырский парк.

Сара удивлялась, как легко он ее держит, это было так приятно — покоиться в его объятиях. Склонив голову ему на плечо, она замерла от удовольствия. Слабый ветерок шевелил листву на деревьях. Луна, казалось, висела над самой землей. Воздух был насыщен ароматами трав и цветов, раскрывающихся к ночи, но ей кружил голову запах, исходивший от кожи Габриеля — чуть разогретый мускус, воспоминание о старом вине и дорогом одеколоне.

Габриель легко шел с ней на руках по тропинке, оставляя следы на песке. Когда они достигли скамьи возле тихого пруда, он сел, опустив ее рядом с собой.

Это было чудесное, волшебное место. Возле пруда в диком изобилии росли высокие папоротники с кружевными листьями. В отдалении она слышала вопрошающее уханье совы.

— Что ты делал сегодня весь день? — просила Сара, поворачиваясь к нему. Габриель пожал плечами:

— Ничего такого, что было бы интересно тебе. А ты?

— Я читала младшим. Сестра Мария-Жозефа все чаще обращается ко мне за помощью.

— И это делает тебя счастливой?

— Да, я люблю выполнять разные поручения. Дети так нуждаются в любви. Им нужно, чтобы их приласкали. Я никогда раньше не понимала, насколько это важно для них, пока… — Легкий румянец окрасил ее щеки. — Пока ты не прикоснулся ко мне. Руки человека так успокаивают.

Габриель слегка усмехнулся. «Ну да, если человека, то конечно», — устало подумал он.

Сара улыбнулась:

— Кажется, эти дети любят меня. Не знаю почему.

Но он знал почему. В ней было столько любви, чтобы дарить ее другим-неиссякаемый запас нежности.

— Не хочется думать обо всем том времени, что я потратила на бесполезную жалость к самой себе, — продолжала Сара. — Сколько просидела взаперти в своей комнате, горюя, что не могу ходить. Вместо этого я могла бы помогать детям. — Она взглянула на Габриеля. — Они так открыты, так ждут любви.

— Так же, как и ты. — Он не хотел произносить этого вслух, но слова вырвались сами собой. — То есть я хотел сказать, что детям легко любить тебя, ты можешь многое им дать.

Она печально улыбнулась:

— Возможно, они тянутся ко мне из-за того, что их больше некому любить.

— Сара…

— Это так. Возможно, Бог и поместил меня здесь ради счастья маленьких, потерянных ягнят, которые никому больше не нужны.

«Ты нужна мне». Эти слова прогремели в его голове, сердце, душе.

Внезапно Габриель встал и пошел прочь от скамейки. Он не мог сидеть рядом с ней, чувствовать ее тепло и ток крови, бегущей по венам, знать печаль, живущую в ее сердце, и не прикоснуться к ней, не взять ее.

Он уставился в черную глубину пруда, такую же черную, как его душа. Он так долго был один, мечтая о ком-нибудь, с кем мог бы разделить свою жизнь, о том, кто, узнав, кем он является на самом деле, все же продолжал бы любить его.

Низкий стон вырвался у Габриеля, словно века одиночества душили его.

— Габриель? — окликнул его голос Сары, нежный, теплый, ласковый.

Вскрикнув, он развернулся и, бросившись назад, упал к ее ногам, нерешительно взяв ее руки в свои.

— Сара, ты можешь представить, что я один из этих детей. Можешь ли ты поддержать меня, успокоить хотя бы на эту ночь?

— Я не понимаю.

— Не надо вопросов, дорогая. Умоляю, только держи меня, прикасайся ко мне.

Она посмотрела на него, в бездонные глубины его серых глаз, и одиночество, которое она в них заметила, болью пронзило ее сердце. Заливаясь слезами, она потянулась к нему.

Он зарылся лицом в ее колени, стыдясь того, что она нужна ему, и не в силах скрывать этого. И тут он почувствовал, как легко, словно нежный летний ветерок, ее рука коснулась его волос. Ах, это прикосновение человеческой руки, теплой, нежной, пульсирующей жизнью!

Время остановилось, пока он стоял перед ней на коленях, пока ее руки скользили по его затылку, пробегали по щеке. Ничего удивительного в том, что дети любят ее. Ее руки успокаивали, прогоняли мрачные мысли. Мир овладевал его душой, усмиряя в нем зверя, утишая его голод. Он чувствовал, как уходит из него напряжение, уступая место покою, чи это состояние было близко к прощению, которого ему не дано было заслужить.

Прошло немало времени, прежде чем он поднял голову, испытывая легкое замешательство, стесняясь своего порыва, но в ее глазах не было осуждения или презрения, только сострадание и понимание.

— Почему же ты так одинок, мой ангел? — тихо произнесла она.

— Я всегда был одинок, — отозвался он. Даже теперь, когда он был ближе, чем когда-либо за все прошедшие века к обретению мира в душе, он не переставал ощущать чудовищную пропасть, отделявшую его не только от Сары, но и от всего человечества.

Очень нежно она взяла его лицо в свои руки.

— И нет никого, кто бы любил тебя?

— Ни одного человека.

— Я стану любить тебя, Габриель.

— Нет!

Сраженная силой, звучавшей в его голосе, она бессильно уронила руки на колени.

— Неужели мысль о моей любви настолько тебе отвратительна?

— Нет, я никогда не мог бы так подумать. — Он мечтал лишь о том, чтобы оставаться всегда подле нее, боготворя красоту Сары и щедрость ее души. — Я недостоин тебя, дорогая. Я не хочу, чтобы ты потратила свою жизнь на любовь ко мне.

— Но почему, Габриель? Что это значит? Как можешь ты быть недостоин моей любви?

Перед его глазами встали тысячи призраков. Реки крови, океаны смерти. Столетиями он убивал ради кровавой жажды. Он проклят. Страшный он получил удар — вечную жизнь и вечное проклятие.

Надеясь отпугнуть ее, он позволил ей глубже заглянуть в свои глаза, зная: то, что она прочтет там, будет вернее всяких слов.

Он стиснул руки, ожидая встретить в ее глазах отвращение, но этого не случилось.

Она не отрывала глаз от поднятого к ней лица, а затем скользнула рукой по его волосам.

— Мой бедный ангел, — прошептала она. — Скажи мне, что так мучает тебя?

Он качнул головой, не в силах говорить из-за комка, стоявшего в горле.

— Габриель. — Его имя и ничего больше. А затем она склонилась и поцеловала его.

Это было лишь легкое прикосновение губ, но оно показалось ему горячей самого жаркого дня середины лета, ярче солнечного света, оно обожгло его, и на какой-то момент он ощутил в себе прежнего зверя.

Раздавленный своей страшной тайной, он склонил голову, чтобы она не могла видеть его слез.

— Я буду любить тебя, Габриель, — говорила она, гладя его волосы. — Я беспомощная и тоже несчастная.

— Сара…

— Ты вовсе не обязан любить меня в ответ, — поспешно сказала она. — Мне нужно лишь, чтобы ты знал, что больше не одинок.

Габриель протяжно вздохнул, а затем взял руки Сары в свои, крепко сжимая, чувствуя жар ее крови, пульсацию ее сердца. Очень нежно он перецеловал хрупкие пальчики и вдруг, вскочив на ноги, подхватил ее на руки.

— Уже поздно, — сказал он хриплым голосом, выдававшим бурю страсти, бушевавшую в нем. — Мы должны уйти отсюда раньше, чем ты простудишься.

— Ты не сердишься?

— Нет, дорогая.

Как мог он сердиться на нее? Она была его жизнью, и светом, и надеждой; он хотел бы снова припасть к ее ногам и умолять о прощении за свою ничтожную участь и отвратительные злодеяния.

Но он не мог признаться ей, не мог взвалить на нее свою ужасную ношу, сознание того, кем он был. Не смел осквернить ее любовь горькой правдой.

Уже почти на рассвете они подошли к веранде, на которую выходили двери ее комнаты. Уложив Сару в постель, он встал рядом на колени.

— Благодарю тебя, Сара. Легкая улыбка скользнула по ее губам, она взяла его руки в свои.

— За что?

— За твою ласку, за слова любви. Я всегда буду дорожить ими.

— Габриель… — Улыбка исчезла. — Уж не хочешь ли ты сказать мне «прощай»?

Он уставился вниз на их переплетенные руки: ее — такие маленькие, бледные и хрупкие, пульсирующие жизнью, и свои — большие и сильные, безвозвратно запачканные кровью и смертью.

Если бы у него была хоть капля чести, он сказал бы ей «прощай» и ушел, чтобы никогда больше не видеть.

Однако даже в бытность свою обыкновенным смертным он мало следовал долгу чести, если это расходилось с его желаниями. Все, чего он хотел теперь, было заключено в Саре. Габриель нуждался в ней так, как еще ни в ком в своей проклятой жизни. И, возможно, он тоже был нужен ей. Ему так легко было приучить себя к этой мысли, даже если на деле все оказалось бы по-иному.

— Габриель?

— Нет, дорогая, я не намерен прощаться с тобой. Ни теперь, ни когда-нибудь потом.

По ее глазам он сразу увидел, насколько ей стало легче на душе, и это было для него как удар ножом в сердце. «Самодовольный монстр, полутруп, ты не смеешь так поступать с ней», — твердил он себе. И все же не мог отпустить ее…

— Тогда до завтра? — сказала она, расцветая улыбкой сильнее прежнего.

— До завтра, дорогая моя, — прошептал он. — И все следующие ночи твоей жизни я буду принадлежать тебе.


ГЛАВА VII

<p>ГЛАВА VII</p>

Странные образы возникали в его сознании-языки пламени, испуганные кричащие дети, истерически завывающие женщины.

Их боль проникала в него, изматывающая, тошнотворная боль.

Габриель продирался сквозь наслоения сна, пока его глаза не открылись в темноту, но он тут же понял, что на улице еще день. Какое-то время он лежал в растерянности. Ничто, кроме неминуемой угрозы, не могло пробудить его среди бела дня, вызвать из тяжкой летаргии.

Сара!

Он знал, что в этот момент жизнь ее находится в опасности, что боль, не отпускавшая его, — это ее боль. Он стиснул руки в кулаки, силясь приподняться. Это было все равно, что выбираться из зыбучих песков, и он упал на спину, учащенно дыша, с колотящимся от страха сердцем.

— Сара!

В его сознании снова и снова, как раскаты грома, гремело ее имя.

— Сара!

С ней случилась беда, возможно, она умирает, но до заката он не в силах ей помочь. Никогда прежде Габриель не ощущал так остро свою беспомощность, никогда так не проклинал себя. Он глубоко страдал, он умолял небеса сжалиться над ней, уберечь ее.

— Молю, молю, молю… — без конца твердил он, проваливаясь в зловещую черноту.

Пробудившись к вечеру, он все еще ощущал ее боль, ее страдание, но знал, что она пока держится за жизнь.

«Я иду, Сара!» Габриель посылал мысли на расстояние, от своего сердца к ее. «Держись, дорогая, я иду».

— Он идет… — продираясь сквозь теснину боли, Сара вновь и вновь повторяла эти слова.

— Ляг спокойно, дитя, — говорила сестра Мария-Жозефа. — Ты должна лежать спокойно.

— Но он…идет…Я… я должна быть готова. Сестра Мария-Жозефа переглянулась с сестрой Марией-Инес.

— Кто идет? О ком это она?

Сестра Мария-Инее покачала головой.

— Возможно, о своем отце. Ты побудешь с ней, пока я пойду гляну на остальных детей? Боюсь, Элизабет не переживет эту ночь.

Сестра Мария-Жозефа кивнула.

— Бедное дитя, — пробормотала она и, склонив голову над четками, начала шептать молитвы.

Габриель двигался по узкому проходу, его ноздри ловили запах спирта и антисептиков, карболки и эфира. И крови. Здесь стоял такой густой запах крови.

Волна голода поднялась в нем, ударила в него, захлестнула. Кровь. Тепло и сладость.

Он свернул в следующий проход, и жажда крови ушла, уступив место боли. Это была боль Сары. Она была без сознания, но ее молчаливые вскрики доносились до него, разрывая ему сердце и душу.

Габриель молчаливо стоял у дверного проема. Сара лежала на узкой кровати, накрытая тонкой белой простыней. Пожилая женщина сидела рядом с постелью в простом деревянном кресле с высокой спинкой, сжимая в искривленных пальцах потертые четки.

Женщина взглянула на него, едва он ступил в комнату, ее голубые глаза в красных прожилках внезапно расширились от ужаса.

— Что тебе здесь надо?

Габриель не отвечал. Чувство вины поднималось в нем перед лицом этой старой женщины, чистой душой и сердцем.

— Отродье дьявола, — прошептала она. — Зачем ты здесь?

Ее слова побудили его к поспешному ответу:

— Я здесь не затем, чтобы повредить ей, уверяю вас.

Прижав четки к груди, сестра Мария-Жозефа сжала распятие из слоновой кости.

— Убирайся! Вон! Габриель качнул головой.

— Я должен осмотреть ее, хотя бы одну минуту.

Несмотря на почтенный возраст и тщедушную комплекцию, сестра Мария-Жозефа храбро встала между ним и Сарой.

— Ты не получишь ее! — Она подняла четки с распятием, потрясая ими перед ним. — Убирайся, я говорю!

Габриель сделал шаг назад, а затем, призвав свои сверхъестественные способности, заглянул женщине глубоко в глаза, проникая через них в ее сознание.

— Сядьте, сестра, — спокойно сказал он.

Очень медленно, двигаясь неестественно заторможенно, она вернулась к креслу и уселась в него.

Габриель воздел руки над ее лбом.

— А теперь спи, — произнес он спокойным, усыпляющим голосом.

Он уловил лишь ничтожную долю сопротивления-старушка была бессильна перед черной властью пережившего не одно столетие. Ее веки опустились, голова качнулась вперед, и она погрузилась в забытье.

Габриель тихо подошел к постели и взглянул на Сару. Волны страха и жалости поднялись в нем, когда он увидел ее руки, покрытые волдырями. Он откинул простыню, и слезы потекли из его глаз при виде страшных ожогов на ее груди и ногах. Удивительным образом лицо ее не пострадало.

Она простонала. Это был слабый звук агонии, пронзивший его до глубины души. Он прижал пальцы к пульсу на ее горле, едва различая его. Сердце еле билось, и жизненные силы были на исходе. Она умирала.

— Нет! — закричал он, подхватывая ее на руки и унося прочь из комнаты, из приюта, мимо остолбеневших сестер, загипнотизированных его чародейской властью.

С нечеловеческой скоростью он помчался к своему аббатству. Сара безвольно лежала у него на руках, учащенно дыша. Казалось, она ничего не весит, так легко он нес ее.

— Боже, не дай ей умереть, умоляю, не дай ей умереть, — без конца молил Габриель от всего сердца, хотя и не верил, что Бог услышит его.

Добравшись до аббатства, он положил ее на пол в большом зале, где обитал сам. Одной лишь горячей силой взгляда разжег огонь в очаге и, сняв плащ, постелил его рядом. Сердце его изнемогало от страха за нее. Она казалась неестественно неподвижной, тело ее, там, где его не обожгло пламя, было мертвенно-бледным.

Глаза застилали слезы. Всхлипнув, Габриель вскрыл себе вену и, раскрыв губы Сары, приставил к ним кровоточащее запястье, заставляя капли стекать в ее рот. Одна капля, две… Дюжина. Как много можно ей дать?

Почувствовав, что достаточно, он закутал ее отороченным мехом плащом и взял на руки. Вместе с ней Габриель опустился в свое любимое кресло и уставился на языки пламени в очаге.

Он баюкал ее на коленях всю ночь, присматривая за пламенем в очаге, слушая ее слабые стоны и горячее дыхание. Она призывала свою мать, отца, а однажды выкрикнула его имя, умоляя прийти к ней, спасти ее.

— Я уже с тобой, дорогая, — шептал он. — Я спасу тебя.

Габриель уже чувствовал приближение восхода, понимая, что скоро ему придется оставить Сару. Он держал ее так долго, как только мог, пока его тело не отяжелело и не онемело. Тогда он нехотя встал и устроил девушку, закутанную в плащ, рядом с очагом, мучительно страдая при мысли, что у него нет для нее постели и одеял. Нет одежды. Тут он воспрянул духом: раз он думает об одежде для нее, значит, чувствует, что она выкарабкается, а его чутье уже давно не подводило его. Она будет жить, потому что он успел дать ей свою проклятую кровь. Жаль, не еды, чтобы покормить Сару, когда она очнется, только бутыль старого красного вина. Он оставил вино у очага, чтобы сразу попалось ей на глаза Ему пора было удалиться.

Ноги его словно налились свинцом, когда он спускался вниз в подземелье, затворяя за собой дверь. Сара в доме, и он должен спать рядом с мертвыми останками.

Габриель пробудился, когда солнце уже клонилось к закату. В воздухе стоял запах дождя. Он помчался, перешагивая через две ступеньки, спеша к ней сквозь узкий коридор.

Сара лежала там, где он и оставил ее, в сиянии разметавшихся золотых волос.

Шепча ее имя, он встал рядом с ней на колени, откинул плащ и оглядел с головы до ног, пока у него не вырвался вздох облегчения. Она выздоравливала. Не так быстро, как мог бы он, но признаки улучшения были налицо. На коже еще оставались раны от ожогов, но мелкие волдыри уже полопались и теперь стягивались, подсыхая.

Он осторожно укутал ее плащом, облегченно прикрыл веки — тяжесть спала с его души. С ней все будет в порядке.

— Габриель?

Очнувшись от размышлений, он обнаружил, что Сара уставилась на него широко раскрытыми глазами, вздернув от изумления брови.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Ужасно. Что произошло?

— В приюте был пожар.

— Пожар! Но отчего он случился?

— Я не знаю

— А сестра Мария-Жозефа уцелела? И что с детьми? — В глазах ее сверкнули слезы при мысли о младших, которых она любила утешать и которые утешали ее… Неужели они погибли?

— Не знаю, Сара, но сделаю все, чтобы узнать.

— Спасибо.

Она смотрела куда-то поверх его плеча.

— Где мы?

— Мы там… где я живу.

— Здесь? — Сара удивленно оглядывала огромный пустой, за исключением высокого кресла, зал. Стену с выцветшими контурами, оставшимися после снятия большого распятия. Единственное окно было закрыто плотной черной шторой. Она подумала, что это очень странное место.

— Что это?

— Когда-то это был монастырь.

— И ты живешь здесь? — Она нахмурилась, чувствуя смутные воспоминания о кошмарной ночи. — Кажется, меня забрали в госпиталь… Как же я могла оказаться здесь? — Она смотрела на него, ожидая объяснений.

— Ты голодна? — спросил он, резко меняя тему.

— Нет. Я лишь хочу знать, как оказалась здесь.

— Хочешь пить.

Было очевидно, что он не желает отвечать, а Сара была слишком слаба, чтобы упорствовать.

— Я хочу пить, — сказала она, чувствуя внезапную сухость во рту.

Кивнув, Габриель наполнил вином бокал, и ее рука протянулась навстречу.

Но тут он увидел ужас в ее глазах, когда она глянула на свою руку с покрасневшей, покрытой отвратительными коричневыми струпьями кожей.

— Сара…

— Моя рука. Что случилось с моей рукой? С моими плечами?

Она сбросила плащ, и то, что она была голой, не подействовало на нее так ужасно, как следы ожогов, покрывавших ее руки, ноги и грудь.

Он почувствовал крик, поднимающийся в ее горле, увидел панический ужас в глазах и проклял себя за то, что не подготовил ее.

— Сара, послушай, с тобой все в порядке.

— Все в порядке? Как это может быть? — Она качнула головой. — Я не понимаю. Вот это означает, что я в порядке?

— Я… — Он надолго задержал дыхание. — Я дал тебе кое-что для выздоровления…

— Кое-что?

— Одно новое лекарство. Оно быстро действует. — Он укутал ее плащом. — Отдыхай, дорогая. Сон-лучший лекарь. — Он провел по ее волосам. — И не пугайся, если не найдешь меня утром — я могу уйти, но к вечеру непременно вернусь.

Она кивнула, а затем прикрыла глаза, свернувшись на его руках, как доверчивое дитя.

Он держал ее, пока она не заснула, а затем вышел. Когда она проснется, ей понадобятся одежда, обувь, белье, расческа, щетка и шпильки для волос. И кровать, чтобы спать.

Не обращая внимания на дождь, Габриель отправился в город, где его знали все торговцы. Ему не нужно было много вещей, но то, что он покупал, считалось самым дорогим и лучшим, и в лавках ему всегда были рады. Хотя было уже поздно, для него открывались все двери.

Он накупил хлеба, сыра, всевозможных фруктов и овощей, бутылку дорогого вина. Купил маленький диванчик с резной спинкой и обивкой из дамасского шелка в голубую и зеленую полоску, подходящую к нему скамеечку для ног, маленький столик, инкрустированный слоновой костью, коробку душистых свечей, персидский ковер, узкую кровать с резным изголовьем, постельное белье, подушку, набитую перьями.

В дамском магазине он купил несколько платьев, белье, шелковые чулки и пару туфель с серебряными пряжками. Подобрал ленты разных цветов к ее нарядам и волосам, не забыл про шляпку, украшенную кружевами

И перьями, а для тепла взял темно-голубой плащ, подбитый горностаем. Взял душистое мыло для купания, ночную сорочку, пеньюар из розового бархата. Он купил коробку шоколада, веер из страусовых перьев, пару перчаток, книжку стихов, букет весенних цветов и изящную хрустальную вазу для них.

Уже на обратном пути он не выдержал и зашел в магазин игрушек. Его внимание привлекла выставленная в витрине кукла, и он тут же купил ее.

Все покупки были сложены в наемный фургон, с которым он вернулся в аббатство.

Сара все еще спала перед камином. Стараясь не шуметь, Габриель затащил в комнату мебель, поставив кровать у стены, на которой когда-то висело распятие, и застелил постель так хорошо, как только мог, разглаживая простыни на упругом матрасе.

Сара пошевелилась, но не проснулась, когда он переносил ее на кровать. Развернув плащ, Габриель натянул на нее ночную сорочку, старательно избегая задерживаться взглядом на изящных округлых изгибах тела. Укрыв девушку одеялом, он прикоснулся губами к ее щеке и отошел, чтобы доделать остальную работу-внес остаток мебели, расстелил на полу ковер, поставил перед камином диван со скамеечкой для ног.

Придвинув к постели стол, он разложил на нем коробку конфет и томик стихов, поставил на край стакан с водой, чтобы она легко могла дотянуться до него, когда проснется. Букет цветов оживил мрачную комнату.

Наполнив хлебом, сыром и фруктами изящную корзиночку и прикрыв еду салфеткой, он и ее расположил на столе.

Одежду он оставил в коробках, предвкушая восхищение Сары, когда она увидит всю эту роскошь. Куклу он положил ей в постель.

На какой-то момент Габриель застыл посреди комнаты, радуясь переменам в ней, любуясь ковром и предметами обстановки. Но жизнь этой комнате придавала женщина, необъяснимо влекущая его к себе. Сила ее души возрождала его к жизни, ее красота и невинность пробуждали в нем забытое мужское начало, низводя его до уровня смертного, которым он был когда-то.

Бессильный противиться чувству, охватившему его, Габриель опустился на колени рядом с постелью, взяв руку Сары, желая быть рядом с ней бесконечно.

Огонь в камине горел жарко, но Габриель в этой комнате согревало присутствие Сары.

Сара пробуждалась медленно, с трудом освобождаясь от паутины ночного кошмара, и вдруг, будто кто-то плеснул ей в лицо холодной воды, мгновенно осознала, что ее тревожили во сне отголоски действительно случившейся трагедии. В приюте был пожар.

Слишком живо она стала вспоминать, что проснулась, чувствуя, как невыносимо щиплет в горле, как слезятся от дыма глаза, а когда она их открыла, то увидела языки пламени, подбирающиеся к ее постели. Сара не могла убежать от огня и только кричала, пока не охрипла. Она уповала на Габриеля, ее ангела, чтобы он явился и спас ее. Она была полностью беспомощна, когда языки пламени стали лизать ее кожу…

Вытянув руки, Сара недоверчиво рассматривала их. Кожа, которая вчера еще была мокрой и красной, сегодня казалась почти здоровой.

Откинув одеяло, она изучала свою грудь, ноги, но видела лишь розовое сияние здоровой кожи.

Это было невозможно. Волшебство. Она поднимала руки, поворачивала их и разглядывала с разных сторон, не веря своим глазам.

Она слегка нахмурилась, удивленно разглядывая строгую белую сорочку, в которую оказалась облачена. Щеки ее порозовели, когда Сара поняла, что Габриель переодевал ее и что он видел ее без одежды.

А затем она увидела куклу и забыла обо всем на свете.

Это была фарфоровая красавица с огромными голубыми глазами и розовыми губками в бледно-розовой балетной пачке и розовых пуантах.

— О-о! — Сара с благоговением прикоснулась к кукле, которая показалась ей чудеснее всего, что она когда-либо видела. — Шарлотта, — прошептала она. — Я стану звать тебя Шарлоттой.

Она огляделась, надеясь увидеть Габриеля, и заметила возле своей кровати изящный столик. Широко распахнутыми глазами она уставилась на цветы, томик в элегантном переплете, коробку шоколадных конфет в форме сердца, хорошенькую плетеную корзиночку, покрытую льняной салфеткой.

Сев в постели, Сара взяла книгу и стала осторожно перелистывать страницы, затем достала коробку с шоколадом, и рот ее наполнился слюной.

Сладости любого рода в приюте были редкостью. Сара с жадностью съела две конфеты и счастливо рассмеялась. Вся эта коробка была ее, она могла есть сколько угодно в свое удовольствие. Она нежно прикоснулась к бархатным лепесткам цветов. Цветы. Никто прежде не дарил ей цветов.

Ощущая себя королевой, она съела третью конфету и сделала глоток воды, гадая, где же Габриель.

В следующую минуту Сара взяла корзинку и, поставив ее себе на колени, принялась исследовать содержимое. Там оказались медовые хлебцы, кусок сыра, виноград и яблоки.

«Какая роскошь, — думала она, — сидеть в постели и наслаждаться всем этим». Остаток утра Сара провела, читая, а в полдень, прикончив содержимое корзинки, вздремнула.

Когда она пробудилась, было уже почти темно. Сев в постели, она растерянно огляделась в полумраке комнаты. Естественная потребность заговорила в ней сильнее, чем когда-либо на ее памяти.

Сара была уже на грани слез, боясь, что не выдержит, когда появился Габриель.

— Ты выглядишь прекрасно, дорогая, — отметил он и нахмурился, увидев выражение крайнего замешательства на ее лице. — Что такое? Что-нибудь не так?

— Я… мне нужно… — Щеки ее вспыхнули. Как может леди объяснить мужчине, что ей нужно в туалет?

Не говоря ни слова, Габриель взял ее на руки и понес в длинный коридор, куда выходил чередой ряд тесных келий. Зайдя в первую же, он нашел в углу горшок и посадил на него Сару, не забыв поднять ей рубашку.

Избегая смотреть Саре в глаза, он покинул ее.

Когда Габриель вернулся, она сидела, низко опустив голову и не глядя на него.

— Сара! Сара, послушай, ты не должна так стесняться. Я виноват, что не позаботился об этом прежде. Прости меня.

Она пробормотала что-то неразборчивое, желая лишь одного — чтобы он поскорее оставил ее. Достаточно того, что няням приходилось поддерживать ее, но он… нет, это уже совсем невыносимо. Она хочет, чтобы он видел в ней женщину, а не беспомощного ребенка.

— Сара…

Послышался звук пересекающих комнату шагов, и вот он подошел и опустился у ее ног, взяв ее руки в свои.

— Сара, взгляни на меня.

— Я не могу.

— Это всего лишь естественные отправления тела. — Она чувствовала, как горят ее щеки. — Если ты собираешься остаться здесь, со мной, то должна привыкнуть к моей помощи.

— Остаться здесь? — Она наконец подняла глаза. — Это правда?

— Да, если пожелаешь.

— О, я желаю.

— Прекрасно, тогда оставь все свои ребячества. — Взяв Сару на руки, он понес ее назад. — Тебе понравились стихи?

— Да, спасибо тебе. Спасибо за все. И особенно за Шарлотту. — Сидя в постели, она погладила куклу по волосам. «Как я еще, наверное, мала и глупа, если пришла в восхищение от такого подарка», — подумала она.

— Я принес тебе немного поесть, — сказал Габриель и, достав из коробки блюдо с дымящимся кушаньем, поставил его на поднос, который затем положил на колени к Саре.

— Надеюсь, тебе это понравится.

— Пахнет великолепно, — отозвалась она. — Но разве ты сам не собираешься поесть вместе со мной?

Он отвел взгляд в сторону.

— Я уже поел.

— О! — Она не знала откуда начать. Тарелка была доверху наполнена мясом цыпленка под белым соусом, овощи обильно политы маслом, толстый ломоть хлеба источал медовую сладость.

Поставив бокал с вином на столик, он склонил голову.

— Наслаждайся ужином, дорогая.

Габриель стоял у камина, глядя на пламя. От запаха жареного цыпленка ему было плохо, но так хотелось посидеть рядом с Сарой, разделяя с ней трапезу, как обычному смертному.

Он не принимал людской пищи уже несколько веков. Мысль о еде внушала ему отвращение, его диета включала лишь кровь да изредка стакан красного вина.

Он оглянулся через плечо на Сару. Она казалась такой трепетной и полной жизни. Каким бы проклятым он ни был, но его кровь спасла ее. Страшные ожоги и пузыри исчезли без следа. Денек-другой — и Сара будет совсем здорова.

Он снова перевел взгляд на пламя. Завтра… Как долго он сможет держать ее здесь? Он уже не в силах расстаться с ней, ему этого не вынести.

Она была здесь всего один день, а насколько ярче стала его жизнь! Даже находясь в паутине сна в глухом подземелье, он ощущал ее присутствие наверху. Впервые за три столетия он не чувствовал себя одиноким.

Но он не мог приговорить ее к жизни здесь, с ним, неживым, не мог отрезать ее от всего человечества только по той причине, что ему приятно ее общество в ночные часы бодрствования и что в дневные часы сна необходимо чувствовать ее близость.

— Габриель?

Он повернулся к ней, внезапно поняв, что она произносит его имя уже не первый раз.

— Прости, дорогая, ты что-то сказала?

— Конечно.

Сара следила, как он движется по комнате скользящими шагами, как развевается у него за спиной плащ. Это похоже на лунную тень на воде, подумала она. Казалось, он не касается пола.

Он наполнил вином бокал и протянул ей. Благодарно улыбаясь, она сделала глоток и вернула бокал ему.

Неотрывно глядя ей в глаза, он отпил с того края бокала, к которому прикасались ее губы.

Когда их взгляды скрестились, Сара ощутила жар внутри себя. В этом было что-то необыкновенно чувственное — смотреть, как он прижимается губами к тому месту, где только что были ее губы.

Она облизнула пересохший рот, ей показалось, что он заполняет собой всю комнату. Блики от огня плясали на его волосах, окрашивая золотом черные пряди. Выражение глаз делалось все напряженнее, как будто в их глубине вспыхивал пожар. Она окинула Габриеля взглядом, уже зная, как велика сила, заключенная в нем. Он был весь в черном.

Он не двигался и, казалось, наполнял ее своим существом, влияя на ее ощущения, пока все, что она могла видеть и чувствовать, не стало Габриелем. Все, что она могла осязать или обонять, было им.

Сердце заходило в ее груди тяжелыми гулкими ударами, словно бой далекого барабана.

Она открыла рот, чтобы произнести его имя, но не смогла издать ни звука, за исключением вздоха…

— Дорогая… — Он сделал к ней шаг, простирая руку в мольбе. В белой сорочке, с золотыми волосами, струящимися по плечам, с горящими голубыми глазами, она казалась мадонной, ангелом.

Габриель отдернул протянутую руку и опустил ее, сжав кулак. Она была ангелом, а он-монстром, который не имел права ни прикасаться к ней, ни желать ее.

Он отступил на шаг, но Сара поняла, что он отстранился неизмеримо дальше, ощутила вставшую между ними преграду. И это испугало ее.

— Габриель?

— Ты должна отдыхать, Сара.

— Я отдыхала весь день. Мы никуда не пойдем сегодня?

— Возможно, завтра вечером.

— Я чем-то расстроила тебя?

— Нет!

— Тогда что случилось?

— Ничего. Тебе пришлось пройти чуть ли не через Страшный суд, надо восстановить силы.

— Но я чувствую себя прекрасно. — Она смотрела на него, слегка нахмурившись. — Странно, почему я так хорошо себя чувствую? — Она внимательно поглядела на свои руки, будто никогда не видела их прежде. — Почему я так быстро поправилась, Габриель? Это непонятно и пугает меня.

— Тебе нечего бояться. — Он шагнул к ней, колеблясь, желая прижать к себе и в то же время боясь потерять контроль над собой, не суметь остановить поднимающийся в нем голод. — Совсем нечего.

— Но огонь, Габриель, он же обжег меня. Я… — она задержала дыхание. — Я должна была умереть. Я умирала. Я слышала, как сестра Мария-Жозефа говорила сестре Марии-Луизе, что смерть будет для меня избавлением. Я помню, как отец Доминик стоял рядом с моей постелью, готовя меня к уходу в мир иной… — Она смотрела на него с замешательством. — Что случилось со мной, Габриель? Почему я не умерла?

— Я не могу объяснить тебе этого, дорогая. Просто доверься мне. Верь, когда я говорю, что тебе нечего бояться.

Но она не могла не бояться. Весь день Сара избегала задавать себе вопрос, почему она не умерла. Днем ей казалось, что все хорошо и так должно быть и впредь, что ничего необычного не случилось. Но больше она не могла продолжать думать в таком же духе. У нее были страшные ожоги, и они не могли улетучиться чуть ли не в одно мгновение. Она помнила их, помнила боль от них, но ее кожа зажила, через день-два она совсем поправится.

Проклятие сорвалось с губ Габриеля, когда он увидел тревогу и страх в ее глазах. В два шага он достиг ее постели и, взяв на руки, пошел к своему креслу, садясь и баюкая Сару на коленях как дитя.

Он пристально смотрел в ее глаза, заставляя подчиниться его воле.

— Спи, дорогая. Тебе нечего бояться, спи, дорогая моя, спи…

Он чувствовал, как спадает ее напряжение, как тяжелеют, опускаясь, веки. В следующую минуту она уже спала.


ГЛАВА VIII

<p>ГЛАВА VIII</p>

Силой своей воли Габриель заставил Сару проспать весь следующий день.

Он пробудился с закатом. Сменил одежду и, покинув катакомбы, двинулся к приюту.

Растворившись в сутолоке тумана, он вошел в здание, бывшее для Сары домом последние тринадцать лет. За все это время он не заходил ни в одну комнату, кроме ее.

Он направился в конец коридора, заглядывая по пути в гостиную, кухню. Одна большая комната была наполнена мольбертами, на стенах висели картины и полки с книгами. Две няни наблюдали за детьми, увлеченные разным делом. Он прошел мимо них, затем миновал домашнюю церковь, чисто инстинктивно убыстряя движение.

Наверху по большей части располагались спальни. Едкий запах дыма, пропитавший стены, висел в воздухе. Комната над Сарой выгорела чуть ли не дотла, стены были обуглены, часть пола провалилась. Он увидел прожженную пустоту, ведущую к постели Сары. То, что она выжила, было чудом, и чудом было, что она не пострадала сильней.

Он обнаружил нескольких сестер, собравшихся вместе в комнатушке под лестницей и монотонно обсуждавших пожар и состояние одного из сильно обожженных детей. Имя Сары тоже упоминалось несколько раз.

Затем в комнату вошла сестра Мария-Жозефа.

— Я говорила с отцом Андре, — сказала она. — Он считает, что я все выдумываю. Но это не так! Я знаю, что видела его. — Глаза старушки наполнились слезами, голос был полон безнадежности. — Он забрал Сару-Джейн. Дьявол утащил ее.

— Может быть, мы должны заявить об ее исчезновении в полицию? — подсказала одна из сестер.

— Что же они могут поделать против дьявола? — Мария-Жозефа недоверчиво покачала головой. — Они поверят моему рассказу не больше, чем наш отец Андре.

— Но должны же мы что-то предпринять, — вмешалась другая сестра.

— Но что? — Мария-Жозефа снова покачала головой. — Мы беспомощны против него. — Она вдруг схватилась за крест, висящий на шнурке на ее талии. — Что это? Я никогда еще не чувствовала дьявола так, как сейчас… О, моя бедная Сара, каково тебе в лапах проклятого демона!

Часом позже Габриель вернулся в аббатство. Послав в сознание Сары сигнал проснуться, он запер за собой дверь.

Когда он вошел к ней, она зевала.

Сара неуверенно улыбнулась ему.

— Где ты был? — спросила она, пока он снимал плащ.

— Я был в приюте, — отозвался Габриель, сбрасывая плащ в ногах ее постели. — Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо. — Она смотрела в сторону, опасаясь задавать вопросы, боясь услышать ответы.

— Никто из сестер не пострадал, — ответил Габриель на невысказанный вопрос, застывший в ее глазах. — Один ребенок был очень сильно обожжен. Он умер.

— Кто?

— Я не знаю имени.

Закрыв глаза, Сара молча помолилась за детскую душу, посылая благодарность за то, что больше никто не погиб.

— Сара?

Она взглянула на него сверкающими от слез глазами, благодарная небу за то, что спаслись ее няни ?

— С тобой все в порядке?

Сара кивнула, смахнув слезы.

— Сестра Мария-Жозефа знает, где я? Габриель покачал головой.

— Нет, я не смог увидеть ее. Другие сестры рассказали мне о пожаре, и никто из них не знал, почему он начался.

— Может быть, мне отправить ей письмо, написать, что со мной все хорошо?

— Если тебе так хочется…

— Ты ни разу не сказал, почему принес меня сюда.

— Разве это важно?

Она моргнула, смущенная каким-то странным огнем в его глазах, чувствуя, как ее внезапно охватывает расслабляющее тепло. «Конечно, это неважно, — подумала она. — Гораздо приятнее быть здесь, с ним, чем где-то еще».

— Нет, но… — Она нервно комкала простыни. — Мне не верится, что я проспала весь день.

— Тебе нужен был отдых. Она согласно кивнула.

— Да, но теперь мне нужно… ты знаешь.

Взяв Сару на руки, он отнес ее в монашескую келью и вышел, ожидая снаружи. Если бы это было так легко — влиять на ее память, как ему нужно, сделать так, чтобы она осталась с ним надолго, возможно, навсегда… Если бы он мог заставить ее полюбить спать днем, радуясь ночам, проведенным в компании с ним. Какое это блаженство — держать ее при себе, наблюдая ее женственный расцвет, быть единственным, кто научит ее тому чувству, что возникает между мужчиной и женщиной. Но это было не так-то легко, потому что он не был обыкновенным смертным…

Ее изумленный вскрик вывел его из размышлений, и он кинулся к ней.

— Что такое? — спросил он.

— Мои ноги, с ними происходит что-то странное.

Габриель нахмурился:

— Что именно?

— Такое ощущение, будто кто-то колет их слегка булавкой и… щекочет перышком.

Опустившись перед ней на колени, Габриель задрал рубашку и провел рукой по ее правой голени.

— О, как колет, Габриель! Я никогда не чувствовала такого прежде. Что происходит? Встав, он покачал головой.

— Не знаю, непонятно.

Нахмурившись, он взял ее на руки и понес назад. Неужели его кровь могла излечить ее, избавить от неподвижности? Кажется, это действительно так.

Очень бережно он поставил ее перед собой, заставив коснуться ногами пола.

— Я собираюсь научить тебя ходить, Сара.

— Нет! — вскрикнула она, вцепившись ему в плечи.

— Ну попробуй. Верь мне. — Он помедлил немного, наблюдая страх в ее глазах. — Давай, держись за мою руку.

Сара уставилась на него расширенными от ужаса глазами, когда он взял ее за руку и перестал поддерживать за талию. Она качнулась, но не упала.

— Габриель, — прошептала она, — я стою. Он отступил назад, продолжая держать ее руку.

— Иди ко мне, Сара.

Она растерянно качала головой, не смея двинуться с места, боясь упасть.

Но ее поддерживал его взгляд, властный, гипнотизирующий.

— Иди ко мне, Сара! Не бойся, я не дам тебе упасть.

— Я не могу. — Но произнося эти слова, она уже делала движение, скользя левой ногой вперед, перемещая ее вес и подтягивая правую ногу. Шаг, другой… а затем она качнулась и упала в его объятия.

— Я хожу! — вскрикнула она голосом, полным восторга. — Габриель, я хожу!

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, его сердце сотрясалось от радости. Его кровь, проклятая демонская кровь спасла жизнь Саре после пожара, а теперь, похоже, возвратила силу ее ногам. Если даже его душа проведет целую вечность в аду, он должен быть благодарен за свой мрачный дар, раз тот вернул столько радости Саре.

— Поставь меня, — потребовала она, вырываясь из его рук. — Я хочу ходить.

И она пошла. Сначала при его помощи, а затем медленно, покачиваясь, прошла из одного конца комнаты в другой самостоятельно.

— Может, тебе пора отдохнуть? — предложил Габриель.

Сара покачала головой. Она чувствовала силу, заполнявшую ее, чувствовала, насколько крепче становятся ее ноги с каждым мгновением.

— Это чудо, — произнесла она, — не что иное, как волшебство.

Разумеется, волшебство, думал Габриель. Ничтожная капля его проклятой крови дала такую силу ее бедным ногам. Но если бы она знала цену этого волшебного дара, свалившегося на нее неизвестно за что, знала причину своего исцеления…

Раскинув руки, Сара закружилась вокруг себя, подол сорочки волнами ходил вокруг ее лодыжек.

— Это чудо, Габриель! Я могу ходить! Ты понимаешь, что это значит? — Она обвила его руками за шею и крепко стиснула. — Если я могу ходить, значит, могу бегать и танцевать!

С безудержной энергией она кружилась по комнате с сияющими глазами, волосы развевались по плечам, плыли за ней подобно золотому ореолу.

— Я буду танцевать! — кричала она, и ее голос отдавался эхом в каменных стенах. — Буду танцевать, танцевать и танцевать!

Она схватила его за руки и заставила покрутиться на месте, смех клокотал у нее в горле.

— Разве это не замечательно?! Вдруг она перестала кружиться.

— Потанцуй со мной, Габриель! Радостно кивнув, он подхватил ее и стал вальсировать по комнате.

Сара закинула голову назад.

— Нам нужна музыка. Ты не можешь изобразить что-нибудь?

— Раз ты так желаешь, — пробормотал он и начал напевать медленные песни своей юности о любви потерянной и вновь обретенной.

У него был невероятный тембр, глубокий и звучный, полный такой страсти и томления, что у нее на глаза наворачивались слезы.

Они вальсировали вместе, словно делали это прежде тысячи раз. Магия ночи и звуки его голоса завораживали ее. Глядя в его глаза, Сара видела зачатки разгоравшегося огня, который все рос и рос, пока она не почувствовала, как он захватывает и ее.

Он поцеловал ее. Его губы были теплыми, нежными и жадными. Жар его рук обжигал ее кожу. Биение его сердца отдавалось в ее ушах. Непонятные желания томили ее.

Она поцеловала его в ответ, вздрагивая от наслаждения и страха. Когда его язык пробегал по ее нижней губе, внутри нее взметались языки пламени. Она прижималась к нему, желая быть бесконечно ближе. Грудь его была такой крепкой и сильной. Она чувствовала на талии его сомкнувшиеся пальцы, чувствовала его горячее дыхание на щеке.

— Габриель… — ее голос был таким глубоким, проникновенным.

— Дорогая…

Ему понадобилось собрать каждую частичку своей воли, чтобы вовремя отстраниться. Нежность и аромат ее кожи возбуждали в нем желание, но не к ее прелестному телу. Ему нужна была волшебная эссенция жизни, разгоряченная кровь, бегущая в ее венах. Голод ревел у него внутри, принуждая взять ее здесь, теперь. Удовлетворить его страшную жажду могла теперь только ее кровь.

Он слышал свое учащенное дыхание и знал, что жажда крови читается сейчас в его глазах. Пробормотав проклятие, он отпрянул от нее и подошел к камину, уставившись на пламя, с силой устремлявшееся ввысь.

— Габриель!

— Тебе пора в постель, Сара-Джейн.

— Но…

— Иди в постель, Сара.

Она не стала спорить, прыгнула в постель и натянула одеяло до подбородка, сверля взглядом спину Габриеля. Он тяжело дышал, а руки его, опущенные по бокам, были сжаты в кулаки.

— Добрый ночи, Сара, — сказал он хрипло.

— Доброй ночи.

Он глубоко вздохнул и, не глядя на нее, вышел из комнаты.

Она смотрела ему вслед, смущенная тем, что случилось, нечистым светом, вспыхнувшим в глубине его глаз. Но наверняка ей это только показалось, возможно, виноваты отблески пламени в камине. Да, так оно и есть.

Вздохнув, Сара зарылась глубже в постель, а затем пошевелила кончиками пальцев.

Она может ходить! Завтра она исходит все аббатство, сможет побродить босыми ногами по траве. И еще она должна написать добрым няням из приюта о своем чудесном выздоровлении!

Завтра ночью она будет танцевать с Габриелем в лунном свете.

Произнося благодарственную молитву за свое волшебное избавление, она не отрывала глаз от плотной черной материи, закрывавшей окно, рассеянно удивляясь тому, что Габриель повесил ее. Надо будет спросить его завтра, зачем он это сделал…

Саре снились кровь и смерть, чернота ада и чье-то безумное одиночество.

Ей снились демоны с кроваво-красными глазами и зубами, острыми, как клыки.

Словно по волшебной золотой нити спускалась она в пестрые провалы сна, слышала пение Габриеля, видела его печальные глаза, полные загнанного одиночества, которые она не могла понять. Габриель… она вдруг увидела его в каком-то черном месте окруженным мертвыми… смертью.

Закричав, Сара проснулась и села, прижимая к груди одеяло. В какой-то момент она готова была выбраться из постели и отправиться на его поиски, но мысль о старом, полуразрушенном здании, по которому ей предстояло бродить посреди ночи, отпугнула ее. Это было так же страшно, как только что пригрезившийся кошмар.

Шепча страстную молитву, она замерла под одеялом и закрыла глаза.

Кошмары в эту ночь больше не повторялись.

Скрываясь в черноте заброшенных улочек вдали от аббатства, Габриель чувствовал, как страдает Сара. Хотя он не взял ее кровь, между ними возникла неразрывная связь с того момента, как он угостил ее первыми каплями своей крови, как только они коснулись ее губ.

Существует поверье, что отведавший крови вампира приговорен к той же жизни во мраке и проклятии, но Габриель знал, что это не так. В древние времена люди верили, что можно и другими способами стать вампиром, например умереть нераскаявшимся грешником или будучи проклятым одним из родителей. Некоторые считали, что такая кара может постичь за убийство или за самоубийство; считалось, что утопленник тоже может стать вампиром. Родиться седьмым ребенком или появиться на свет между Рождеством и Крещением вело к тому же результату — так говорили повитухи. Ну и, конечно, вампиром становился ребенок, родившийся с зубами и хвостом. Даже детей, получавших много соли в утробе матери, ждало то же проклятие.

Сказки, думал он, глупые сказки, чтобы пугать детей. Если бы это было правдой, мир уже давно состоял бы из одних вампиров.

Он знал только один путь, чтобы стать вампиром-нужно было обменяться кровью. Жертва обескровливалась почти до смерти, чтобы спастись потом кровью своего мучителя. Став вампиром несколько столетий назад, Габриель не передал своего проклятия еще ни одному смертному. Только однажды с Розалией он дошел до того, что стал предлагать ей разделить с ним вечность… Но одна лишь мысль о таком превращении наполнила ее отвращением, она поспешила сбежать от него и… погибла от несчастного случая…

С тех пор он держал свой мрачный секрет при себе, общаясь со смертными, лишь когда одиночество становилось невыносимым, когда ему было необходимо услышать звук голоса или смех, побыть среди тех, кто служил ему источником жизни и энергии.

Став вампиром, Габриель не переставал мечтать о нормальной жизни, невыносимо сградая оттого, что не может, как прежде, наслаждаться светом солнца, сознавая, что у него не будет ни семьи, ни детей, что он лишен возможности любить и быть любимым. Но одновременно он наслаждался своим бессмертием, наблюдая бег времени и смену веков. И он мог менять свой облик. Многие люди верят, что вампиры любят перевоплощаться в летучих мышей, но ему это не подходило, он иногда принимал обличие волка, хотя последний раз это было очень давно.

Он обладал силой двадцати смертных, умел гипнотизировать людей и подчинять их своей воле, мог приказывать животным, вызывать дождь и ветер, мог карабкаться по отвесной стене не хуже паука. Он мог сменить облик или раствориться в серое облачко тумана. Но новизна всех этих трюков, которыми он когда-то восхищался, уже давно потускнела, и теперь сильней, чем когда-либо, Габриель мечтал лишь об одном — превратиться в простого смертного, потому что тогда он смог бы любить Сару.

Сара… она в это время снова заснула после кошмара, защищенная своей юностью, своей невинностью.

Как бы ни был он проклят, он не мог растлить ее душу.


ГЛАВА IX

<p>ГЛАВА IX</p>

Сара пробудилась, чувствуя себя превосходно. Выскочив из постели, она закружилась по комнате из конца в конец. Это был не сон.

Она улыбнулась, увидев в углу старинную деревянную ванну для купания. Огромный котел, наполненный водой, закипал на треножнике посреди камина. Благодарение Габриелю, он сумел обо всем подумать.

Сара с наслаждением искупалась, сердце ее заходилось от счастья, когда, положив ноги на край ванны, она пошевелила пальцами. Она могла ходить!

Из ванны ее поднял лишь разыгравшийся аппетит. В корзиночке Сара нашла сыр, хлеб и маленькую бутылочку вина. Завернувшись в покрывало, она ела стоя, удивляясь, что такое возможно. Она могла стоять, могла ходить. Внезапно ее глазам открылся целый новый радостный мир.

Сара глянула на коробку с шоколадом на краю стола, пробежалась взглядом по всей комнате, хотя ей здесь было, казалось бы, все известно — ее кровать, стол, кресло Габриеля.

И вдруг ее внимание привлекли разные коробки и пакеты у изножья кровати. Она удивилась, почему не заметила их раньше. Помедлив немного и не желая копаться в них, раз они принадлежат Габриелю, она все же не утерпела, поддавшись любопытству.

Разноцветный ворох одежды явился ее глазам, пока она одну за другой лихорадочно открывала коробки. Сара обнаружила элегантное белье: панталоны, отделанные тончайшим кружевом, лифчик с бледно-голубыми лентами, корсет, нижнюю юбку из кисеи, шелковые чулки. Она нашла лайковые перчатки и туфли с серебряными пряжками.

Из изящной картонки она вытащила изумительную соломенную шляпку, украшенную белым пером и розовыми лентами.

А платья! Восхитительные наряды, достойные королевы. Она расстелила их на постели, разглаживая руками одно за другим: розового шелка, простое и элегантное, с декольте и длинными рукавами; голубое, отделанное немыслимым количеством белопенных кружев, цвета чайной розы, зеленое, из голубой тафты, цвета красного бургундского вина.

В следующих двух коробках лежали пеньюар из розового бархата и темно-голубой плащ, отделанный горностаем. Никогда еще она не видела таких роскошных нарядов. В одной из картонок Сара нашла дюжину лент всех цветов радуги, в другой — белый веер из страусовых перьев, который она осторожно раскрыла и, представляя себя знатной дамой, скучающей на балу, стала им обмахиваться.

«Знатная леди, именно так», — подумала Сара, рассмеялась и, с шумом захлопнув веер, уставилась на разложенное на постели добро.

Она с такой нежностью провела по оторочке из горностая, словно это было живое существо. Суммы, потраченные на один лишь плащ, хватило бы на месячные столовые расходы в приюте. Почему Габриель накупил ей все эти элегантные вещи? И где бы она могла их носить?

Где? Здесь и теперь, подумала она и поспешно натянула белье, а затем розовое шелковое платье. Это было необыкновенное ощущение — чувствовать кожей нежный шелк. Платье сидело так, словно было сшито именно на нее. Сара оглянулась, надеясь обнаружить зеркало, но его не было. Она перемерила все платья, одно за другим, не передавая страдать из-за того, что не может увидеть себя.

Возможно, зеркало окажется в другой комнате, подумала она и вышла в коридор, заглядывая с обеих сторон в крошечные кельи, где когда-то жили монахи.

Босая, она бродила из одной комнаты в другую, забыв о своем страхе к этому старинному дому.

Давно заброшенная часовня все же сохранила толику былой красоты. Луч света падал из разбитого окна на алтарь, разноцветные стекла поблескивали на солнце.

Сара преклонила колени перед алтарем, не отрывая глаз от оконного витража, на котором было изображено голубое озеро посреди зеленых лугов и Иисус с крошечным ягненком на руках. Другие ягнята и овцы собрались у его ног.

Сара глянула влево — на другом окне был написан Иисус в мучительной агонии, распятый на кресле. Рисунок казался столь правдивым, что слезы потекли у нее из глаз. Она видела гвозди, забитые в его ноги и руки, видела его боль и была бессильна представить ее. Она не могла постичь, почему он захотел взвалить на свои плечи грехи всего человечества, так страдать, истекая кровью, и умереть в муках. Сара никогда не сомневалась, что он любит ее. И вот теперь Господь благословил ее, послав исцеление.

Она стояла на коленях довольно долго, наполняясь ощущением мира и милосердия, вознося небесам тихую благодарственную молитву.

Покинув часовню, Сара заглянула в помещение, похожее на лазарет. Четыре железных остова кроватей у одной стены. Матрасы из соломы, изодранные с незапамятных времен. Один из углов закрывала огромная узорчатая паутина.

Она остановилась у столовой, разглядывая разной длины дощатые столы, покрытые вековой пылью, стоявшие ровными рядами, и представила монахов, сидящих на стульях с высокими спинками, поглощающих пищу, пока один из братьев читает для всех Священное Писание. Она снова заметила паутину, на этот раз в огромном очаге.

Она переходила из комнаты в комнату, ожидая встретить Габриеля или хоть какой-то признак его присутствия, но не было ничего, указывающего на то, что он жил здесь. Никакой еды на кухне, нигде ни клочка одежды, ничего.

В торце стены она обнаружила узкую дверь. Полагая, что она ведет наружу, Сара открыла ее и увидела длинную каменную лестницу, уходящую вниз, в черноту, откуда исходил запах пыли и плесени.

Подстрекаемая любопытством, Сара ступила вниз, держась рукой за стену. Замирая от страха, она сделала шаг, потом еще и так далее, пока не оказалась перед еще одной дверью. Она потянула засов, но тот не поддавался.

Она простояла там довольно долго, все ее чувства были обострены. Образ Габриеля возник в ее мозгу, образ, окруженный чернотой, изнемогающий от боли и печали.

— Габриель?

Был ли он там? Возможно, с ним что-то не так?

Сара снова потянула засов, пытаясь сдвинуть его и так и сяк.

— Уходи.

Она развернулась назад, прижимая руки к сердцу, в полной уверенности увидеть кого-то, стоящего за ней, но никого не было. Возможно, этот голос прозвучал в ней самой? Сработало какое-то шестое чувство, говорящее об опасности? Или слово было сказано кем-то невидимым?

Она снова взглянула на дверь, чувствуя, как у нее мурашки бегут по коже. Ей казалось, что она чувствует чье-то дьявольское присутствие. Сара шагнула на ступеньку выше, потом еще, убыстряя темп, пока уже не летела через мрачные переходы в святая святых, ее комнату.

Вбежав, она захлопнула дверь и встала, тяжело дыша.

Постепенно биение сердца вернулось к норме, и Сара решила, что сама придумала весь этот ужас, поддавшись игре воображения. Решила, но не поверила. Ни на секунду. Она ощущала присутствие дьявола, чего-то предельно зловещего, мрачного, разбудившего в ней первобытный ужас, заставившего ее спасаться бегством, как будто душа ее была в опасности.

Ей захотелось, чтобы вернулся Габриель и утешил ее, сказав, что все хорошо. Она гадала, почему нет еды на кухне, почему ничто не указывает на его присутствие. В самом деле, раз он живет здесь, она должна была бы обнаружить его одежду, бритвенный прибор, щетку для волос, еще что-нибудь в том же роде.

Свернувшись в его кресле с томиком стихов, Сара решила обязательно спросить Габриеля, где он проводит день. Она хотела знать, чем он зарабатывает на жизнь и почему живет здесь, в таком мрачном и холодном месте. И, возможно, если соберется с духом, она спросит его, что за дьявол обитает под старой лестницей.

Габриель появился, когда уже почти стемнело. Оторвавшись от книги, Сара взглянула на него, и все ее чувства мгновенно пришли в смятение. Он был необыкновенно хорош в белой рубашке с длинными рукавами, обтягивающих черных брюках и мягких ботинках. Задыхаясь от восторга, она побежала ему навстречу и упала в его объятия.

Габриель закрыл глаза, прижимая Сару к себе. Они застыли, словно изваянные из камня. Ее запах, женский, теплый, живой, опьянял его.

Секунды текли, а они продолжали стоять.

Для Сары это объятие было словно возвращение домой после долгой разлуки, для Габриеля — как прогулка в солнечный день.

Наконец Габриель чуть отстранился, чтобы увидеть ее лицо.

— Что-нибудь не так?

— Нет, ничуть.

— Тогда что?

— Я потеряла тебя, — застенчиво объяснила Сара. — Весь день я гадала, где ты, что делаешь. — Она положила руки ему на грудь, кончиками пальцев поглаживая по сердцу. — Без тебя было так одиноко.

— Прости. Ты, должно быть, голодна. Хочешь пойти куда-нибудь. — Он пробежал по ней взглядом. — Выглядишь ты очень красиво.

Сара опустила глаза:

— Благодарю.

Взяв ее плащ, он накинул его Саре на плечи и предложил руку.

— Идем?

Габриель привел ее в небольшой элегантный ресторан. Пока она с огромным аппетитом ела, он потягивал из бокала красное вино.

— Почему ты не ешь? — спросила Сара. Он помедлил, прежде чем ответить.

— Я уже поужинал чуть раньше.

— Вот как?

— Заканчивай ужин, дорогая, и, если ты не против, мы можем прогуляться по саду.

Она заторопилась, чувствуя на себе его взгляд, замечая каждое движение. Она любила смотреть на его руки, такие сильные и выразительные. И очень красивые. Сара залилась румянцем, вспоминая, как эти руки сжимали ее в объятиях, когда он целовал ее.

— С тобой все в порядке? Она удивленно взглянула на него, при этом щеки ее заполыхали еще сильнее.

— Да.

Оплатив счет, Габриель помог ей надеть плащ и взял за руку. Они вышли в ночь, темную и таинственную, углубляясь по тропинке среди деревьев все дальше в сад. Аромат цветов обволакивал их, но Габриеля волновало благоухание кожи Сары, ее близость кружила голову, учащала биение сердца. В свете луны она была похожа на ангела: пышные золотые волосы обрамляли нежное лицо, кожа сверкала белизной, голубые глаза были как два огромных озера. Желание и голод поднимались в нем, ему казалось, что клыки разрывают его проклятое сердце и одинокую душу. Было бы так легко взять ее, насладиться ее сладостью…

Так легко.

Он остановился перед низкой каменной скамейкой.

— Присядем ненадолго?

— Да. — Она села, и складки платья окружили ее подобно лепесткам розы. — Где ты был сегодня?

— Боюсь, я вынужден сказать, что тебе не стоит так сильно интересоваться подробностями моей жизни. Нельзя быть такой настойчивой.

— Я вовсе не настойчива, — поспешно откликнулась Сара, желая загладить свою неловкость. — Я лишь удивлялась… не надо, забудь об этом.

— Удивлялась чему?

— Где ты проводишь свои дни. Какой работой занят.

— Я не работаю.

— Нет?

— Нет. Я богат так же, как и одинок.

— Вот как?

— Да, так, — сказал он, заставив себя улыбнуться. — А как ты провела день?

— Разбиралась в нарядах. — Она накрыла его руку своей и прижала. — Спасибо тебе, Габриель. Платья чудесные. Конфеты самые вкусные. В книжку я просто влюблена. Все вещи-одна лучше другой. Ты очень щедр, Габриель.

— Я рад.

— Я весь день прозанималась с твоими подарками.

Она вдруг ощутила, какой напряженной стала рука, которую она сжимала.

— Ты изучила их все? Сара кивнула.

— Я искала зеркало, — призналась она, слегка опасаясь, что он может посчитать ее кокеткой. — Платья такие красивые, мне хотелось знать, как я выгляжу в них.

Габриель кивнул, и без того зная, что ей потребуется зеркало, но это была одна из вещей, которую он не хотел иметь в своем жилище.

— Я не нашла ни одного. — Она уставилась на свою руку, такую маленькую по сравнению с его. — Я… я…

— Продолжай.

— Ты и вправду живешь в аббатстве? Я обошла все, но ни одна комната не обжита, никаких вещей, ничего, что бы говорило о тебе. — Она пожала плечами. — Для богатого человека ты устроился не совсем уютно.

— У меня есть замок в Испании, — ответил он. — Если тебе хочется роскоши, мы как-нибудь отправимся туда.

— Нет, я не это имела в виду!

— Я знаю.

— Куда ведут ступени, те, что в торце здания?

— В склеп. Не спускайся больше туда, дорогая. Там нет ничего, кроме мрачных сводов и тех, кто уснул вечным сном смерти.

Дрожь сотрясла ее тело.

— Я знаю. Я почувствовала это. О, Габриель, это ужасно.

Не говоря ни слова, он заглянул ей в глаза. Никогда еще пропасть не раскрывалась между ними так внезапно и глубоко, без всякой надежды преодолеть ее. Хотя шанс был — смерть Сары. Она могла бы соединить их.

Она увидела, как он поднялся быстрым скользящим движением.

— Что-нибудь не так?

— Уже слишком поздно, пора отправляться назад.

Она подала ему руку, чувствуя силу его пальцев, когда он помогал ей встать.

— Вечер был чудесный, Габриель. Спасибо.

Он склонил голову в знак признательности и прижал губы к ее руке.

— Рад, что угодил тебе.

Неожиданно для себя она отняла руку и, обняв его за шею, прижалась губами к его губам. Он задохнулся, чувствуя тепло ее тела, прижатого к нему. Она была в его руках как былинка, хрупкая, ускользающая, но такая любящая и горячая. Слишком горячая. Слишком полная жизненной энергии. Сердце Габриеля билось в такт с пульсом на ее горле, возбуждаясь от мучительного, сосущего голода.

Тело его налилось тяжестью от ее близости, он прижал ее еще теснее, купаясь в ее нежности, юности, невинности.

Сара тихо простонала, когда его язык проник в ее рот. Его опьянял ее запах, женский, с привкусом мускуса, волнующий, желанный.

С приглушенным рычанием Габриель снял ее руки со своей шеи и отступил назад.

— Будет лучше, если мы пойдем, — хрипло сказал он.

Рука об руку они пошли назад к ресторану. Он посадил ее в экипаж, задержав руки на талии чуть дольше, чем было нужно, прежде чем сесть на сиденье вслед за ней. Взяв вожжи, прикрикнул на лошадь.

Позже он стоял в изножье ее постели и наблюдал, как она спит. Жажда ее плоти и крови полыхала в нем подобно черному пламени. Он провел языком по губам, чувствуя, как удлинились клыки в предвкушении экстаза, который могли бы испытать и он и она, если бы Габриель позволил себе поддаться своему нечистому голоду. «Хотя бы несколько капель на пробу, — думал он. — Какой вред был бы от этого?»

Внезапно Сара почувствовала его присутствие и в полусне приоткрыла глаза. Она моргнула раз, другой, но фантом в ее ногах не исчезал, стоя неподвижно и глядя на нее глазами, сверкавшими адским огнем. Даже в темноте она видела его клыки — длинные, белые, несущие смерть.

Это был монстр из ее снов.

— Я сплю, — обескураженно прошептала она. — Я вижу сон.

Она смотрела на фантом, как ей казалось, целую вечность, пока он не стал расплываться, как отражение на воде, и наконец не превратился в серое туманное облачко, которое почти тут же исчезло.

В глубине склепа Габриель принял свой обычный образ. Опасность миновала, думал он с сожалением. Он решил, что должен оставить ее, отослать от себя, пока еще в силах сделать это, пока не подчинил себе окончательно и не взял ее жизнь.

Сара изумленно уставилась на него.

— Уехать? Но куда?

— Я договорился, что тебя примут в балетную школу во Франции.

— Во Франции! — воскликнула Сара. Она смотрела на него сияющими глазами.

— О, Габриель, это правда? Ты не шутишь — балетная школа во Франции?

— Я вижу, ты довольна.

— Да, но мне уже слишком поздно начинать.

— Они готовы сделать для тебя исключение.

— В самом деле? Почему? Усмешка искривила уголки его рта.

— Когда есть деньги, все возможно.

— О, Габриель, как ты добр ко мне!

— Ты уедешь завтра. Я открою счет на твое имя в банке в Париже. Там приходится платить на каждом шагу. Кроме того, я хочу, чтобы ты обновила свой гардероб.

— А ты не поедешь со мной?

— Нет.

— Я чем-то огорчила тебя?

— Нет, конечно нет!

— Тогда почему ты отсылаешь меня? Он ответил насмешливо:

— Ты молодая женщина, Сара-Джейн. Пришло время тебе познакомиться с другими молодыми женщинами. И молодыми мужчинами…

— Но…

«Я не хочу терять тебя», думала она, боясь остаться одной. Он был ее единственной защитой в этой жизни.

— Поверь мне, Сара, — уговаривал он, — я делаю это для твоей же пользы. Я уже обо всем договорился.

— Сон становится явью, — сказала Сара, удивляясь, почему не чувствует себя счастливой. Только на один короткий миг она загорелась мыслью отправиться в Париж, пока не поняла, что эго означает для нее разлуку с Габриелем.

— Ты так щедр, Габриель. Не знаю, что и сказать.

— Достаточно просто сказать спасибо.

— Это трудно считать достаточным.

— Меня вознаградит радость в твоих глазах, — тихо отозвался Габриель. — Почтовая карета заберет тебя утром, а теперь спокойной ночи и до свидания.

— Неужели я не увижу тебя утром? Ты не проводишь меня?

— Боюсь, что нет. Меня призывают дела.

— Так что же, мы уже прощаемся?

— Да.

До нее вдруг дошло, что она может никогда больше не увидеть Габриеля. Эта мысль погасила ее радость подобно тому, как вода гасит огонь.

— Но ты ведь приедешь навестить меня? Он помедлил с ответом.

— Если смогу.

— Мне кажется, ты грустишь, избавляясь от меня? — отметила она, не глядя ему в глаза. — Я думала…

Габриель задержал дыхание и медленно выдохнул.

— Думала что?

— Что я нужна тебе.

— Ну конечно, ты нужна мне, Сара.

— Но… я думала о другом… — Краска залила ее лицо, шею. — Мне казалось, что я стала нужна тебе, как бывает нужна женщина мужчине. — Она осмелилась поднять на него глаза. — Прошлой ночью, когда я поцеловала тебя… Тебе это было неприятно? Поэтому ты хочешь отослать меня?

— Нет, Сара. — Он потянулся к ее руке, но передумал и засунул свою руку в карман брюк.

— Все дело лишь в том, что ты слишком молода, дорогая…

— А ты так стар?

— Старше, чем ты можешь себе представить, — ответил он с некоторой заносчивостью. — Я хочу, чтобы ты увидела весь мир, который был закрыт для тебя. Хочу, чтобы у тебя появилась возможность расправить крылья.

— Но… я теряю тебя.

Боль пронзила сердце Габриеля. Она могла потерять его на неделю, месяц, год, пусть даже на всю жизнь, а он терял ее на целую вечность, бесконечные дни и ночи…


ГЛАВА X

<p>ГЛАВА X</p>

Габриель сидел в своем любимом кресле, бессмысленно уставившись в потемки. Пять лет прошло с тех пор, как он отослал Сару во Францию. Пять лет-один миг в жизни вампира, раздраженно думал он. Однако каждый прожитый день казался ему вечностью.

Когда Сара уехала, он так и не смог обрести покой. Чтение казалось бессмысленным, музыка не приносила утешения. Для него неизбежной пыткой стали походы в театр, где на месте каждой балерины он пытался представить Сару.

Потеряв всякий аппетит, он насыщался урывками, когда голод становился мучительным, вцепляясь в него как дикий зверь. Только тогда он выходил из аббатства на охоту, шныряя в поисках добычи по дальним темным закоулкам.

Но даже озверев от голода, Габриель брал лишь немного, чтобы поддержать свои силы, ненавидя того, кем он был, потому что это мешало ему получить то, что он хотел — Сару.

Пять лет… Она должна быть уже взрослой дватщатидвухлетней девушкой. И тут он понял, что должен непременно увидеть ее снова, хотя бы один раз, и после этого уйти в подземелье, оставаясь там, пока не иссякнут до последней капли силы, пока она не будет окончательно спасена от его нечистого голода.

Сара теперь танцевала в парижской Опере. Это было изумительное здание. Габриель знал его историю, он был в Париже, когда Шарль Гарнье создал проект театра. Строительство началось летом 1861 года, фасад открыли в 1867 году. Работы продолжались и во время франко-прусской войны 1870 года, а незаконченное здание использовалось как арсенал и склад для провианта.

Габриель покинул Париж, когда началась его осада, ненавидя ужас и смерть, вырвавшиеся из зловещего мрака, который постоянно мучил его самого. Еды не хватало. В зоопарке убили всех животных и по бешеным ценам распродали в рестораны. Богатые поедали мясо слонов, бедные — собак, кошек и крыс. Париж горел, люди голодали, улицы были забрызганы кровью.

Он не был в Париже до 1875 года, когда на парадную театральную лестницу ступили первые почетные гости.

Габриель наклонился вперед, впиваясь взглядом в лицо Сары, едва она выпорхнула на сцену. Она была обворожительна, и было невероятно, что она выучилась танцевать и добилась успеха за столь короткое время-пять лет. Постоянная театральная публика, балетоманы, называли ее успех чудом. Но для Габриеля здесь не было ничего чудесного. Кровь, его проклятая кровь помогла ей взлететь на гребень славы.

Ожидая поднятия занавеса, он прислушивался к разговорам вокруг. Все твердили о Саре, о ее невероятной легкости. Движения ее были безупречны и полны одухотворенности, все сходились на этом.

И вот теперь он сам видел ее танец, и ему оставалось лишь присоединиться к общему мнению.

Ножки ее порхали по сцене, казалось, она парит над ней. Тело ее было таким нежным и хрупким, словно фарфоровым, лицо сияло, глаза сверкали, и он знал, что на краткое время балета она полностью перевоплотилась в Жизель. Танец ее передавал мельчайшие оттенки чувства.

Когда занавес упал, он откинулся в кресле, закрыв глаза. Исполнение было безупречным. Он понял, что она рождена для танца. То, что он видел, не было ремеслом, движения ей диктовали сердце и душа.

«Ты хотел лишь увидеть ее, — напомнил он себе. — Теперь пора уходить».

Но ноги не желали подчиняться сигналам разума, и очень скоро Габриель, помимо своей воли, оказался в тени перед служебным выходом из театра. Он ощутил ее приближение за некоторое время до того, как она показалась в двери. Сначала он увидел только Сару, ее сияющие голубые глаза, ее длинные золотистые волосы, спадавшие на хрупкие плечи с божественной красотой.

А затем он заметил рядом с ней мужчину и то, как тот властно сжимает ей руку.

Низкое урчание заклокотало в горле Габриеля. Первым его желанием было атаковать, разорвать ее спутника голыми руками. Но затем он увидел, как дружески улыбается Сара молодому человеку, заметил счастье в ее глазах и почувствовал себя так, будто кто-то вонзил кол ему в сердце.

Растворившись в тумане, Габриель следовал за ними до небольшого кафе внизу улицы, видел, как они сели за боковой столик, обсуждая вечерний спектакль, и узнал, что ее спутника зовут Морис Делакруа и что он танцует вместе с Сарой.

— Не правда ли, я была сегодня хороша? — сказала Сара, но в ее тоне не было хвастовства. — Это странно, но я чувствовала, будто…

— Будто что?

— Не знаю, не могу объяснить, Морис. Я бы желала…

— Чего бы ты желала? — спросил Морис, придвигаясь ближе и беря ее руки в свои.

— Ах, если бы только Габриель мог видеть сегодняшний спектакль! Уверена, ему бы очень понравилось.

Морис раздраженно отдернул руки.

— Снова этот Габриель! И когда ты покончишь с этой твоей детской влюбленностью в своего опекуна?

— Я вовсе не влюблена. Но я потеряла его, вот и все. — Сара уставилась на подсвечник в середине стола. То короткое время, что она провела с Габриелем, казалось теперь таким далеким, но никогда не забывалось.

Сначала она пробовала писать ему, хотя и не знала его полного имени и адреса, не считая развалин Кроссуикского аббатства, и ее письма возвращались обратно с соответствующей пометкой.

Денег на ее банковском счете было всегда достаточно. Она чувствовала неловкость, тратя их и не имея даже возможности сказать ему хотя бы «спасибо».

Одно время она отказалась тратить деньги со счета, но через два месяца получила от него письмо, в котором он требовал, чтобы она не стесняла себя в средствах. Эго было единственное письмо, которое ей удалось получить от Габриеля, и поэтому она всюду носила его с собой, пока не обтрепались края. Боясь, что оно совсем порвется, Сара вложила письмо в первую программку, где она была названа прима-балериной.

Пять лет. Она не могла поверить, что так быстро достигла успеха и мастерства. Первая балерина. Это чудо. Все танцовщицы, обучавшиеся с детских лет, не могли сравниться с ней, до недавнего времени бывшей калекой.

Ее узнавали на улице, мужчины присылали ей цветы и безделушки. У нее было бесчисленное множество поклонников и предложений руки и сердца. Она танцевала перед королевской семьей. У нее было все, о чем она когда-то мечтала, и все же жизнь ее оставалась неполной. Она хотела танцевать для Габриеля и с ним, чувствовать вновь его объятия, смотреть в бездну его печальных глаз, слышать, как он напевает старинные вальсы. Больше всего на свете она хотела бы заставить его улыбнулся, услышать его смех.

— Сара?

Она удивленно подняла глаза.

— Я спрашиваю, ты готова идти?

— Да. — Она улыбнулась Морису. Такой симпатичный молодой человек, кареглазый, с темными волосами, высокий и гибкий, с прирожденной грацией танцовщика. — Прости, — сказала она с сожалением. — Со мной не слишком весело сегодня.

— Не грустнее, чем обычно, — быстро отозвался он. — Идем, я провожу тебя домой.

Он помедлил у двери, пока она не вознаградила его поцелуем, а затем, тихонько насвистывая, сошел со ступеней и исчез за углом.

Сара зажгла светильник и стала готовиться ко сну. Сидя за туалетным столиком, она расчесывала волосы, не переставая думать о том, как ей повезло. Она получила то, о чем когда-то лишь мечтала. У нее просторная квартира с превосходной мебелью красного дерева и обивкой голубого цвета разных тонов, в огромной спальне покрывало на постели всех оттенков розового и голубого и тех же сочетаний ковер на полу.

Ее одежды хватило бы на трех женщин, денег она могла тратить сколько пожелает. Впервые в жизни у нее появились друзья ее возраста, разделявшие к тому же ее страсть к балету. Несмотря на то что слава ставила ее выше других, Сару любила вся театральная труппа.

Она танцевала в Лондоне, Риме, Венеции и Мадриде. Выступала перед знатью и участвовала в благотворительных спектаклях для сирот и тех, кто не мог купить билет в театр.

Она почти все время была счастлива, в окружении друзей и поклонников, Но ночами… непонятно почему, она не могла перестать думать о Габриеле, гадая, где он и как он, вспомнил ли о ней хоть однажды.

Вздохнув, Сара притушила свет и скользнула под одеяло. Проговорив обычную молитву на сон грядущий, она молча пожелала Габриелю спокойной ночи, надеясь, что он должен каким-то образом чувствовать, что она не забыла его.

Он стоял под окном, следя за ее сном, совсем как пять лет назад, когда в приюте подкрадывался через веранду к дверям ее комнатки, Тогда она была красивой юной девушкой, но теперь, в расцвете женственности, казалась совершенством. Румянец просвечивал сквозь кожу, словно через тонкий фарфор, волосы золотым огнем разметались по подушке, губы розовели, как лепестки дикой розы, темные ресницы отбрасывали полукруглые тени на щеки.

Под покрывалом обрисовывались очертания ее тела, такого гибкого и округлого, с длинными, стройными и сильными из-за постоянных упражнений ногами.

Он смотрел на нее, испытывая боль от своего векового одиночества, от воспоминаний о ее смехе, улыбке и невинных поцелуях, которыми они когда-то обменялись.

Низкое урчание вырвалось откуда-то из глубины его горла. Триста и еще пятьдесят лет существования на грани жизни и смерти. Он отнимал у людей кровь, потому что должен был поддерживать себя. Он учился с величайшими умами всех веков, видел взлеты и падения цивилизаций, но тем не менее не был частью этого мира. Менялись времена, нравы и места, но он оставался неизменным. Всегда таким же. Всегда одиноким. Боясь довериться кому-либо, боясь полюбить…

Не имея сил помочь себе, Габриель предался мечтам, проникая в ее сознание и находя себе оправдание в безопасности сна. Он любил и заставлял ее чувствовать это, нежа и соблазняя Сару в своих мыслях, распаляя лаской…

Сара пробудилась с именем Габриеля на устах, кожа ее была влажной, дыхание учащенным, тело изнемогло от наслаждения.

Щеки ее зарделись при воспоминании сновидения. Ей снился Габриель, его руки, нетерпеливые, ласкающие ее грудь. Она чувствовала его зубы на своей шее, жар его языка, искавшего пульс на ее горле. А его глаза… они полыхали огнем страсти, заставляя ее думать лишь об одном-как угодить ему в его любовном неистовстве.

Это был самый реальный, самый соблазнительный сон, который она когда-либо видела.

Сара сделала глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание, и внезапно почувствовала аромат его кожи.

Вне себя от изумления она села, прижимая простыню к груди.

— Сон, — прошептала она, уставившись в темный угол. — Все это был только сон, — убеждала она себя. Однако не могла избавиться от чувства, что он был здесь.

Он приходил в театр каждый вечер в течение десяти дней, наблюдая выражение радости на ее лице, пока она танцевала. Он провожал ее после спектакля до дома, ненавидя себя за эту слежку и будучи не в силах прекратить ее.

И всегда ее сопровождал тот молодой человек, которого он видел в первый вечер, и одна мысль о том, что она могла увлечься ничтожным смертным, наполняла его адской яростью.

Они держались за руки, и он был бы рад переломать руки ее спутнику.

Они целовались на прощание, и он был готов изорвать молодого человека в клочки, содрать нежную плоть с его красивого лица, чтобы осталась лишь бесформенная, кричащая от боли кровавая масса.

Он прятался под окном, следя, как она расчесывает свои золотистые волосы, и кипел страстью, весь горел как в огне, хотя было еще слишком далеко до восхода.

Он мог бы заставить ее любить себя. Сознание этого искушало его, подстегивало действовать. Его сила позволяла ему загипнотизировать ее так, что она стала бы делать все, что он захочет, ни о чем не спрашивая. Он мог бы забрать почти всю ее кровь и привязать к себе навеки. Она могла бы стать его рабой, бессловесной, обожающей и послушной ему. Она стала бы жить только для него. Он мог бы даже сделать так, чтобы она умоляла его взять ее кровь, захотела бы умереть ради него. Но ему не нужна была такая рабыня, он хотел, чтобы Сара сама, по собственной воле отдалась ему.

Преисполнившись отвращения к самому себе, стыдясь своей трусости, того, что не может открыто предстать перед ней, Габриель растворился в тумане и помчался к своему жилищу в заброшенном коттедже на окраине Парижа. Это было идеальное место вдали от шумных дорог, спрятанное от любопытного взгляда деревьями и густыми зарослями дикого кустарника.

Снова став человеком, он прошел в пустынные комнаты, продолжая думать о ней. Он отправил Сару от себя, чтобы она могла жить собственной жизнью, и она так и сделала. Она всегда мечтала танцевать, и вот она прима-балерина, гордость и слава парижской Оперы. У нее роскошная квартира, друзья и молодой человек, явно обожающий ее. Что ей до какого-то древнего вампира?

Габриель помедлил перед окном, глядя в черное стекло. Если бы он был смертным, его отражение смотрело бы на него сейчас в ответ, но у него не было ни отражения, ни тени, потому что он не был живым ни в одном из смыслов этого слова.

Он должен был умереть много лет назад. Какой смысл теперь в его существовании? Он ничего не дал этому миру. Он был не что иное, как паразит, питавшийся человеческим страхом и кровью, никогда не давая, только отнимая. Но нет, разве это полная правда? Ведь он дал несколько капель своей крови Саре, и вот мир получил балерину, которой не было равных.

Сара… Он любил ее почти двадцать лет — это было ничтожное малое время по сравнению с протяженностью его жизни, но и самое дорогое, ничего лучшего он никогда не знал. Когда-то он потерял Розалию и думал, чю это конец всему, что ему незачем больше существовать. Но теперь он знал, что его чувства к Розалии были пустяком по сравнению с тем, что он испытывал к Саре. Но Сара, похоже, теперь тоже потеряна для него, и ему остается проклинать за эту потерю лишь самого себя.

Стоило только раз в жизни проявить благородство — и он потерял все, что составляло смысл его существования.

Он уже чувствовал, как начинает пощипывать кожу-приближался восход. Уставившись на яснеющее небо, он думал о том, что потерял Сару и ему незачем теперь жить. И покончить совсем нетрудно, надо лишь оставаться на месте, пока его не найдут солнечные лучи. Всего несколько мгновений жесточайшей боли, и его тело сгорит, бренный каркас, приютивший его проклятых дух, будет разрушен.

Габриель вдруг ощутил настоятельный зов увидеть, как будет вставать над горизонтом солнце. Стиснув кулаки по бокам, он спустился по ступенькам и остановился во дворе, ожидая.

Он ждал солнца и смерти, которую оно несло ему.

Очень медленно показалось солнце, сияя для человека, не знавшего его уже более трех столетий. Свет, расцвечивая сумрак, разливался подобно краскам на холсте — огненно-красное с золотом.

Загипнотизированный величественным зрелищем, он стоял, впитывая тепло, любуясь золотыми лучами, вдыхая запах росистой травы и влажной земли.

Он старался, пока мог, не замечать боли, но крик вырвался из его груди, когда сноп лучей нашел его, заплясал на коже, прожигая лицо и руки. Лучи проникали сквозь одежду подобно адскому огню. Запах поджаренной плоти заполнил ноздри.

С диким криком Габриель кинулся в дом и спустился в подземелье. Забравшись в длинный деревянный гроб, служивший ему ложем, он смежил веки, проклиная свою трусость, помешавшую ему умереть, исчезнуть из этого мира.

Передергиваясь от боли, он постарался погрузиться в сон, обнимая черноту, отдаваясь благословенному забвению, блокировавшему все мысли о Саре, прощаясь со всеми бесполезными иллюзиями из жизни смертных.

Сара пробудилась от собственного крика, сотрясаясь от боли и страха, заполнивших ее.

Сев, она начала лихорадочно оглядываться. Восход уже осветил небо, и она задышала спокойнее. В конце концов, это всего лишь сон.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Только сон, но каким он казался реальным. Первой ее мыслью было, что это просто воспоминания о пожаре в приюте, но постепенно она поняла — боль, которую она чувствовала, не была ее болью.

Габриель… Имя его всплыло в ее сознании, а вместе с ним образ обугленной плоги.

Габриель. Он словно поселился в ее мозгу эти последние десять дней. И в ее снах. Как-то, сидя в кафе, ей показалось даже, что он наблюдает за ней снаружи, стоя в тени.

— Габриель… — Губы ее прошептали его имя нежно, как вздох, горячо, как молитву.

И в глубоком подземелье далекого коттеджа создание, проклятое небесами, услышало ее голос и заплакало кровавыми слезами.


ГЛАВА XI

<p>ГЛАВА XI</p>

Габриель пробудился с наступлением сумерек от терзающего голода, избавиться от которого можно было только утолив его.

Вчера он подставил себя солнечным лучам, и они сделали его слабым. Только жаркая человеческая кровь могла излечить его, сгладить ожоги на коже, восстановить силы.

Он осторожно выбрался из гроба. Каждое движение причиняло муку. Ругательства срывались с его языка, пока он менял одежду. Он с трудом оделся в обтягивающие брюки и рубашку из тончайшего батиста.

Словно придавленный грузом прожитых лет, Габриель медленно карабкался вверх по лестнице, корчась от боли. Добравшись до входной двери, он встал, свесив голову.

Голод впивался в его внутренности, выжигал их вечным адским огнем, загасить который могла только кровь.

Габриель надел пальто, подняв вверх меховой воротник, и вышел в ночь. Слабость не позволила ему достичь города раньше чем за час. Голод не отставал, раздирая внутренности и отнимая рассудок. Раны на лице горели, не желая заживать.

Он свернул в пропахший отбросами закоулок и затаился…

Давали «Спящую красавицу», и Сара танцевала партию Авроры.

Габриель откинулся в кресле, следя за ней, порхавшей между четырьмя принцами, восхитительно и изящно выбрасывая ножку в пируэте.

Он был заворожен сольной партией, неотрывно следя за ее шажками, такими быстрыми и точными. Так ясно видны ее молодость и увлеченность жизнью, ее надежды на будущее. По горлышку Сары прошел спазм, когда она укололась о спицу. Это была лишь капелька краски, но он думал о ее крови, красной и жаркой, заставившей наполниться слюной его рот, в то время как она падала, погружаясь в вечный сон,

Он думал о своем, но когда принц нашел спящую Аврору и разбудил Сару поцелуем, Габриель был вновь сильно возбужден.

«Если бы только в реальной жизни все кончалось так счастливо, как в волшебной сказке», — раздраженно думал Габриель. Если бы поцелуй любви мог воскресить его к жизни, которую он потерял.

С трудом понимая, что делает, он покинул театр. Мысли его потекли назад, в прошлое… Он родился в маленькой деревушке в окрестностях Валь-Лунги, в Италии. Мать его, давшая жизнь десятерым, преждевременно постарела. Отец тоже износился вконец, обеспечивая такую большую семью.

Габриель, звавшийся тогда Джованни Онибене, был старшим. Он ненавидел бедность, в которой они жили, и тесный дом, ненавидел долгие часы работы в поле и постоянную борьбу за выживание. Он мечтал о другой, лучшей жизни и готов был делать все, что угодно, лишь бы выбиться в люди.

Ему было шестнадцать, когда он согласился укротить строптивого жеребца для одного местного богача. И хотя ему пришлось не сладко, пока дородный седовласый хозяин преспокойно наблюдал за его работой, тому понравилось, как Джованни справился с жеребцом, и он предложил ему работу в своей конюшне. Так юноше представилась неплохая возможность поработать на Сальваторе Муссо, у которого в Валь-Лунге была роскошная вилла.

Джованни с готовностью принял это предложение и с легким сердцем попрощался с родителями, обещая присылать деньги и навещать их.

Шесть месяцев он без устали трудился, заслужив уважение Муссо и дружбу его сына Джузеппе. Когда пришла весточка, что его родители больны, он немедленно помчался к ним, но было поздно. Страшная лихорадка прошлась по деревне. Он видел, как одни за другим умирали его родные. Сначала мать, затем сестры, братья и под конец отец.

Только когда умерли все его близкие, он понял, как любил их. Он так терзал себя, будто их смерть была его виной.

По просьбе сельского священника родители Джузеппе приняли Джованни в свой дом. Первое время он держался замкнуто, но шло время, и он понял, что существует другой мир — мир богатых, где люди никогда не голодают, где работу делают слуги, а их хозяева думают лишь о развлечениях.

Это был мир абсолютно неизвестный ему прежде, и он хотел теперь принадлежать к нему.

Родители Джузеппе были очень щедры, они кормили и одевали приемыша, но одежда не могла скрыть недостатки в его манерах. Однако Джованни был очень восприимчив и легко постигал науку светского общения. У него было одно преимущество — он был молод и очень красив, и поэтому женщины обожали его. Они прощали ему простецкие повадки и охотно обучали танцам, этикету, манере держаться и подавать себя в обществе.

Он быстро усвоил формулы вежливости, искусство танца и дипломатии. Его походка была совершенной и непринужденной, он держался по-королевски. Но в глубине души Джованни всегда помнил, откуда пришел и каким был когда-то.

В двадцать девять лет он вместе с Джузеппе отправился в Венецию. Это было время веселья и карнавалов, казавшихся нескончаемыми. Здесь он встретил Антонину Инсенну. Она обучила его искусству любви, и он пал жертвой ее темной красоты. Антонина был очень богата и со многими держала себя холодно, но только не с Джованни. Ему она постоянно улыбалась, и его неудержимо влекло к ней.

В Нине было все, что он мечтал встретить в женщине: прекрасная, желанная, загадочная. То, что она была старше его, лишь придавало ей таинственности, как и то, что она отказывалась видеться с ним днем. Они проводили вдвоем каждый вечер, но она не позволяла е, му остаться на ночь. И это лишь разжигало его страсть. Все, что бы она ни делала, он вменял ей в заслугу, не желая замечать мелких неприятностей.

Но однажды погожим летним днем Джованнии встретил Розалию Бальо, юную женщину, показавшуюся ему совершенством. Они влюбились друг в друга с первого взгляда, и он понял, что его чувство к Антонине было не любовью, а похотью.

Он стал избегать Нину, предпочитая проводить время с Розалией. Они встречались на людях и наедине, обещая друг другу любовь и верность, хотя у него и было предчувствие, что она никогда не будет его женой. Розалия происходила из богатой семьи, в то время как у него не было ни денег, ни земель, ни титула.

Было очевидно, что однажды Антонина узнает о том, что он променял ее на другую. Так и произошло. Ее ярость была ужасна. Она угрожала рассказать Розалии об их связи, твердила, что убьет его, убьет Розалию на его глазах, но в итоге не сделала ничего из того, что обещала.

— Ты еще очень пожалеешь, Джанни, — сказала она ему, когда он объявил ей, что встречается с ней последний раз. — Ты еще притащишься ко мне и станешь умолять о том, что только я могу тебе дать, но цена будет слишком высока.

Он не поверил ей. А потом, после ночи дикого кутежа вместе с Джузеппе и несколькими друзьями, внезапно заболел лихорадкой. Семья Муссо собрала врачей на консилиум, но те решили ограничиться кровопусканием. Два дня спустя врачи заглянули еще раз, но лишь горестно покачали головами, в то время как Джованни знал, что умирает.

Он никак не мог смириться с мыслью, что его жизнь уже кончилась, так и не начавшись, и тут появилась Антонина. Она возникла в его комнате словно злой дух.

— Я могу помочь тебе, Джанни, — проворковала она мягким шелковым голосом. — Только обещай, что станешь моим на одну ночь, и все будет хорошо. Я излечу тебя, Джанни, и дам тебе такое богатство, о котором ты и мечтать не смел. Сбудутся все твои самые сумасшедшие мечты, и даже больше того, больше, чем ты можешь себе представить.

— Слишком поздно, — простонал он, чувствуя, как поднимается и растет в нем страх смерти. — Слишком поздно.

— Еще не слишком, дорогуша моя, — сказала она. — Только пообещай мне одну ночь — и я все исполню.

И так как его изматывала боль и глодал страх смерти, а также оттого, что он слишком любил Розалию и мечтал жениться на ней, Джованни согласился на все, что предлагала Антонина.

Как только он дал ей обет, облик красавицы резко изменился. Льстивая нежность испарилась с ее лица, глаза засверкали свирепым, страшным огнем.

Она присела на край постели и, склонившись к нему, начала целовать. Ее губы были холодны, как могила, и когда он попробовал отстраниться, она крепко обхватила его и рассмеялась. Смех ее напоминал скрежет старых костей.

Страх еще сильней охватил его, и он снова попытался вырваться, но тщегно. Сила его была ничтожна по сравнению с ее силой.

Она навалилась на него, целуя в веки, щеки, рот. Ему казалось, что губы ее прожигают насквозь.

Он задыхался, ощущая, как ее зубы прокусывают его кожу, мешая боль с чувственным наслаждением. А потом он почувствовал себя опустошенным, слов