Андреас Эшбах

Видео Иисус


1

<p>1</p>

Он ждал их с той минуты, как понял, что прославится. То, что они явились так скоро, удивило его, но не поразило.

Сперва показалось лишь облако пыли в далёкой дали. Он тотчас заметил его краешком глаза, потом поднял голову и вгляделся пристальнее, раздумывая, не играют ли с ним злую шутку его расшалившиеся от напряжённого ожидания нервы. Такие облачка пыли поднимали машины, едущие по каменистой дороге, которая пролегала примерно в миле юго-западнее лагеря. Нет, это наверняка всего лишь грузовик, который направляется в ближнюю деревню. Да-да, именно так. Это совсем не то, чего он ожидал.

Он снова обратил взгляд к нескольким квадратным сантиметрам земли, которую уже битый час обрабатывал кисточкой из щетины. Было жарко. Стоял июнь, и с самого раннего утра температура поднималась до тридцати градусов и выше, после чего все избегали даже поглядывать на термометр. Дождя не видели уже несколько недель, и для работы это было бы хорошо, но верхний слой почвы из-за этого превратился в тончайшую противную пыль, которую вздымал малейший ветерок — и они ею дышали, глотали её, уносили на себе в свои палатки и походные койки, и избавиться от неё до конца раскопочных работ не представлялось возможным. Смешавшись с потом, она образовывала тонкий слой грязи, против которой был бессилен экономный капельный душ, смонтированный в лагере.

Да, он должен признаться в этом самому себе: он ждал. В нём что-то дрожало от нетерпения. Он должен признаться, что работал только для того, чтобы как-то отвлечься от ожидания. Монета, на которую он только что наткнулся, голыми руками осторожно раздвигая почву на одном из участков, была шекелем из времён Иудейской войны — драгоценная монета с изображением цветка с тремя бутонами, древне-еврейская надпись по краю. Он долго чистил её кисточкой, чтобы сфотографировать и потом занести в журнал раскопок. В другое время такая находка привела бы его в восторг. Серебряные монеты высокого достоинства евреи чеканили только во время краткого периода римской оккупации, иначе говоря, во время Иудейского восстания, которое началось в 66-м году и было подавлено римскими войсками в 70-м году. Тогда же был разрушен Великий Храм и началось изгнание иудеев. Монета была очередной находкой, дающей возможность точно датировать захоронение, которое они раскопали.

Но мысли его были все это время прикованы совсем к другой находке — вчерашней. На неё наткнулся один из рабочих, молодой студент из Соединённых Штатов, — но он был единственным, кому было ясно её значение. У него мороз бежал по коже, когда он думал о ней. До сих пор ещё никогда археологи не сталкивались с таким щекотливым предметом, который грозил пошатнуть основы цивилизации.

Облако пыли приближалось, теперь оно достигло развилки и вместо того чтобы продолжить путь в направлении деревни, повернуло в сторону лагеря. Чарльз Уилфорд-Смит отложил кисточку на раскрытый журнал раскопок, между страницами которого поскрипывал песок, и встал.

Пейзаж, открывающийся взору в этих местах, раздражал его всякий раз, как только он осматривался по сторонам. Пустая, безжизненная земля простиралась вдаль скупыми волнами, лишённая растительности — за исключением единичных жалких былинок, уцелевших в тени крупных камней. Они придавали равнине хоть какую-то зеленоватую дымку. Эта равнина переходила на горизонте в седые, древние холмы, от первоначальной высоты которых ветер мало что оставил, продувая их бессчётные тысячелетия и продолжая продувать и сейчас. Несмотря на открытый горизонт, чувства пространства и дали не возникало. Напротив, в этой местности человек ощущал себя как под лупой, под зажигательным стеклом. Тут чувствовалось даже физически, как история трёх — самое меньшее — культур фокусировалась в этой земле. Каждый камень, каждый иссохший кустик был напоён памятью о кровавых драмах и беспощадных преследованиях; дальний отзвук голосов библейских пророков, казалось, всё ещё разносился эхом среди гор, и страсть бесчисленных молений пронизывала тело, словно радиоактивное излучение.

Он неторопливо снял с головы широкополую шляпу от солнца, которую всегда надевал во время работы. Она невольно стала чем-то вроде его фирменного знака, и многие годы оставили на ней свои следы. Он достал из кармана платок, бывший когда-то белым, и вытер им лоб и череп, который вот уже несколько десятилетий постепенно покидали поседевшие волосы.

— Шимон, — вполголоса позвал он.

Из соседней ямы показалась голова мужчины лет пятидесяти, круглое лицо было обрамлено курчавыми тёмными волосами и густой бородой. Глаза смотрели отсутствующе. Они только что вглядывались во времена, отстоящие отсюда на две тысячи лет, и с трудом возвращались в современность.

—Что?

Он указал на приближающееся облако пыли:

— К нам гости.

Между тем уже можно было различить и машину — вытянутый в длину тёмный лимузин, однозначно не приспособленный для такой каменистой дороги. Солнце сверкало, приплясывая на хромированных частях облицовки и на затемнённых стёклах, когда автомобиль подбрасывало на бесчисленных ухабах и покачивало, как пограничный катер в тяжёлый шторм.

— Гости? — Шимон грузно поднялся и посмотрел в сторону приближающейся машины. — Кто бы это мог быть?

— Высокие гости.

— Кто-нибудь из правительства?

— Бери выше, — он снова водрузил свою шляпу на голову и сунул платок в карман брюк. — Наш спонсор.

— Ага! — Шимон Бар-Лев посмотрел на него. Они работали вместе уже почти двадцать лет. — Ареал четырнадцать, так? Он пожелал увидеть его своими глазами. А мы как же? Долго ты ещё будешь держать от нас в тайне, чего ты там нашёл вместе с этим — как его?

— С Фоксом, — терпеливо ответил Уилфорд-Смит. Плохая память Шимона на имена давно уже стала притчей во языцех. — Его зовут Стивен Фокс.

— Вот-вот. Что вы там нашли с этим Фоксом?

— Скоро узнаешь.

— Но человек в лимузине узнает раньше, чем я?

— Да. Поверь мне, Шимон, как только ты узнаешь, о чём идёт речь, ты поймёшь, почему я так поступаю.

Шимон проворчал что-то нечленораздельное. У него было лицо строптивого ребёнка.

Уилфорд-Смит огляделся. Снимок со спутника навёл его на след этого селения, в котором две тысячи лет назад, в начале нашей эры кипела жизнь. На основе этого снимка они распланировали для раскопок девятнадцать ареалов. Внутри каждого ареала они действовали по сетевой системе, выкапывая пятиметровые квадраты. Отмаркированная на поверхности земли сетка оставалась неповреждённой, образуя между вырытыми квадратами рельефный профиль — разделительные стенки шириной в метр, что позволяло археологам упорядочивать все находки и все детали относительно разлинованной сетки. Таков был традиционный метод, применяемый во всём мире. И, естественно, эти разделительные стенки, которые они между собой называли «кошачьими мостками», обеспечивали доступ ко всем вырытым ямам, иной раз служа системой узких мостиков над пропастью.

Из девятнадцати намеченных ареалов в первую очередь разрабатывались только пять самых преспективных. Вернее, со вчерашнего дня — шесть. Уилфорд-Смит распорядился приостановить работы в четырнадцатом ареале, и освободившиеся рабочие начали снимать верхние слои в третьем ареале. А над местом чрезвычайной находки теперь была разбита большая белая палатка, которая ночью охранялась двумя мрачного вида молодыми людьми с заряженными автоматами. Эти люди принадлежали к одной охранной службе из Тель-Авива и появились здесь спустя полтора часа после его телефонного разговора с человеком, который, по всей видимости, и находился сейчас в чёрном лимузине, подъезжающем к раскопкам.

Разумеется, слухи не остановишь, они поползли. Уилфорду-Смиту казалось, что он их почти слышит, проходя между квадратами раскопок. Большинство рабочих были волонтёры, вольнонаёмные молодые люди со всего света, которых поставляло сюда Израильское Управление Древностями. За смехотворное вознаграждение и за чувство причастности к авантюрным приключениям они брались вставать ни свет ни заря и дни напролёт таскать корзинами землю и камни. Сейчас они краешком глаза наблюдали за ним и спрашивали себя, что здесь, собственно, происходит.

— Может, будет лучше, если на сегодня мы приостановим все работы, — сказал он вполголоса. — Надо дать людям отдохнуть.

Шимон ошарашенно взглянул на него:

— Прекратить работу? Но ведь ещё нет и трёх часов! Они как раз только начали новый ареал, и тут…

Уилфорд-Смит почувствовал, как в его голосе прозвучали нотки нетерпения:

— Шимон, все они — совсем молодые люди, брызжущие энергией и полные любопытства. Мне всё равно, каким образом ты это устроишь, но ни один из них сегодня вечером не должен даже близко подойти к четырнадцатому ареалу, ол раит ?

Тот посмотрел на него долгим взглядом, и, как всегда, между ними установилось то взаимопонимание, которое оба воспринимали как нечто магическое.

— Ол раит, — не сразу ответил Шимон.

Это прозвучало как обещание. Да это и было обещание.

Уилфорд-Смит вздохнул и устало поднялся из ямы на узкую тропу изначальной почвы — на «кошачий мостик». По другую сторону, у третьего ареала уже стояли те, о ком шла речь. Главным образом молодые мужчины, среди них лишь несколько женщин, которые пользовались здесь повышенным вниманием и терпели активные домогательства со стороны мужского большинства. Они поглядывали то на чёрный автомобиль, который в это время медленно, почти нерешительно приближался, то на руководителя раскопок. Он почти физически, кожей чувствовал на себе их взгляды, спокойным шагом двигаясь в сторону их парковки. Во всяком случае, он надеялся, что его походка выглядит со стороны именно спокойной, а не немощной. С тех пор как ему перевалило за семьдесят, он стал вспоминать своего отца: тот умер в возрасте восьмидесяти семи лет и последние семнадцать лет жизни взял в привычку ежедневно донимать всю семью жалобами на прогрессирующий распад организма, как он это называл.

Чёрный лимузин остановился. У него были жёлтые номерные знаки — значит, машина израильская. И откуда только в Израиле взялась такая машина? Уилфорд-Смит не уставал удивляться, какие чудеса способны творить в этом мире деньги.

Приехавшие не торопились выходить, коротая ожидание в приятной прохладе кондиционированного салона. Когда он приблизился, из машины вышел шофёр, широкоплечий гигант с короткой — по-военному — стрижкой и в почти военной униформе, явно с револьвером в кобуре под мышкой. Судя по тому, как он открывал дверцу, основная его профессия была телохранитель, а не шофёр. Человек, поднявшийся с заднего сиденья автомобиля, не только был богатым и могущественным, но и выглядел таким. Синий костюм превосходно сидел на нём, хотя на ком угодно другом казался бы совершенно неуместным в такой обстановке. Но Джон Каун, неограниченный властелин всемирного консорциума, привык к тому, что обстановка подстраивается под него, а не наоборот. Даже в ландшафте пустыни, на археологических раскопках и при температуре знойного лета.

Они вежливо поздоровались. До этого они встречались лишь дважды: в первый раз — когда речь шла о финансовой поддержке раскопок, и потом ещё раз — когда в Нью-Йорке открывалась выставка археологических находок из времён царя Соломона. Было бы большим преувеличением утверждать, что они симпатизировали друг другу. Скорее, каждый из них рассматривал другого как неизбежное зло, с которым приходится мириться.

— Итак, значит, вы сподобились, — сказал Джон Каун после приветствия и окинул взглядом всю местность. Наблюдать его при этом было весьма увлекательно: создавалось такое впечатление, что эти глаза способны буквально всасывать всю имеющуюся в наличии оптическую информацию, одновременно опустошая взглядом местность. Так и казалось, что горы сейчас послушно нагнутся в его сторону и лишатся всех своих красок, что-нибудь в этом роде. — Вы нашли нечто, заслуживающее большего, чем строка в археологическом словаре.

— Похоже на то, — согласно кивнул Уилфорд-Смит.

— Генрих Шлиман нашёл Трою. Джон Картер раскопал гробницу Тутанхамона. А Чарльз Уилфорд-Смит… — Впервые за маской всемогущества шевельнулось что-то человеческое. — Я должен признаться, что еле дотерпел, — сказал он. — Весь перелёт и думать не мог ни о чём другом.

Чарльз Уилфорд-Смит сделал приглашающий жест в сторону палатки, которая некогда принадлежала британской армии.

— Каковы бы ни были ваши ожидания, — сказал он, — действительность превосходит их.


2

<p>2</p>

Первый этап раскопок был запланирован на период в пять месяцев, начиная с мая. Общее руководство было возложено на автора этого сообщения, тогда как д-р ШИМОН БАР-ЛЕВ числился ответственным за документацию. Десятником по подготовительным работам был РАФИ БАНЬЯМА-НИ. Из-за протяжённости поля раскопок в работе использовалось временами до ста девятнадцати вольнонаёмных рабочих.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше»

Телефон зазвонил незадолго до ужина.

После второго звонка из кухни показалась Лидия Эйзенхардт, вытирая руки о передник перед тем, как снять трубку. Телефонный аппарат был со старомодным диском для набора номера и с тяжёлой, массивной трубкой. Он висел на стене в тёмной прихожей и вынуждал все телефонные разговоры вести между гардеробом с плащами и пальто и обувной полкой, забитой разноцветными детскими резиновыми сапогами. Этот телефон достался им от предыдущего владельца дома, прожившего здесь сорок лет, и они решили оставить его.

— Эйзенхардт, — назвалась Лидия.

Звонкий и чистый голос на другом конце провода говорил по-немецки свободно, но с отчётливым американским акцентом:

— Это офис Джона Кауна, меня зовут Сьюзен Миллер. Могу ли я поговорить с господином Петером Эйзенхардтом?

— Одну минутку, сейчас я его позову. Ведь вы звоните из-за границы?

— Да, из Нью-Йорка.

Лидия под сильным впечатлением кивнула своему отражению в зеркале гардероба. Её мужу звонили много и часто, но такое случилось впервые.

— Я потороплю его.

Она отложила трубку, поспешила к лестнице, ведущей на второй этаж, и быстро поднялась на несколько ступеней.

— Петер?

— Да!? — послышалось из-за двери его кабинета.

— Тебя к телефону! — И, с особым ударением: — Нью-Йорк!

Некоторым словам, кажется, изначально присуще некое волшебство. «Нью-Йорк» принадлежит к таким словам. Для писателя Нью-Йорк — то же, что для актёра Голливуд: центр мира, Олимп искусства — желанное, чудодейственное, ужасающее, презренное место, в котором — и только в нём — карьера может достигнуть своей вершины. Нью-Йорк! Это могло значить только: «Даблдэй». Или «Рэндом Хаус». Или «Саймон энд Шустер». Или «Альфред Кнопф». Или «Тайм Уорнер»… Это могло значить только то, что наконец-то удалось дело с долгожданной продажей в Соединённые Штаты прав на перевод его книг…

Только бы не свихнуться. Петер Эйзенхардт оглядел большой лист ватмана, висевший перед ним на стене за письменным столом, усеянный разнокалиберными стрелками, загадочными символами, именами, налезающими друг на друга заметками, наклеенными записочками и фотографиями из газет. Набросок его нового романа, над которым он как раз работал. Временами он думал: сам по себе этот набросок размером три на полтора метра уже представляет собой произведение искусства. Теперь он подумал только: Нью-Йорк! — Иду, иду!

Он не мог дышать, когда подоспел к телефону. Лидия, напряжённо вслушиваясь, стояла в дверях кухни, из которой пахло уксусом, базиликой и свеженарезанными огурцами.

— Петер Эйзенхардт, — назвался он и глянул на своё отражение в зеркале. Он всё ещё сохранял стройность, несмотря на малоподвижный, преимущественно сидячий образ жизни, только волосы начали угрожающе редеть. Как это будет выглядеть на обложке американского издания?

— Добрый день, господин Эйзенхардт, — услышал он голос и в самом деле американки, которая на удивление хорошо владела немецким. — Меня зовут Сьюзен Миллер, я секретарша господина Джона Кауна. Вам о чём-нибудь говорит это имя?

Каун? Джон Каун? Он напрягся. Надеясь, что эта персона не из тех, не знать которых равносильно нокауту.

— Честно говоря, нет. А мне это имя должно о чём-то говорить?

— Мистер Каун — председатель правления «Каун Энтерпрайзес», холдинга, которому принадлежит, в числе прочих, также телевизионная компания N.E.W., News and Entertainment Worldwide…

— Конкурент Си-Эн-Эн?

В следующее мгновение он готов был откусить себе язык на сорвавшуюся с него реплику.

— М-м, да. Мы работаем над тем, чтобы стать номером один.

Действительно глупо.

— Хорошо, — парализованно сказал Эйзенхардт.

— В числе прочего, — продолжал голос, — холдингу «Каун Энтерпрайзес» принадлежит и немецкое издательство, которое публикует ваши романы…

— Ах, — сказал Эйзенхардт. Об этом он не знал. Удивительно.

— Мистер Каун просил передать вам, что он очень гордится тем, что публикует ваши произведения. Он поручил мне спросить, не может ли он ангажировать вас на несколько дней.

— Ангажировать? — эхом отозвался Петер Эйзенхардт. — Вы хотите сказать, на несколько выступлений? Поездка с выступлениями?

Это было почти так же хорошо, как продажа прав. Сейчас это пришлось бы ему как нельзя кстати.

— Не совсем, — поправил его голос на другом конце провода. — Мистер Каун хотел бы ангажировать ваш научно-фантастический образ мышления. Вашу писательскую фантазию.

— Мою писательскую фантазию? И для чего она ему понадобилась?

— Этого я не знаю. Я лишь уполномочена предложить вам гонорар в две тысячи долларов в день; разумеется, все расходы компания берёт на себя..

Петер Эйзенхардт посмотрел на свою жену, вытаращив глаза, она тоже смотрела на него такими же выпученными глазами.

— Две тысячи долларов в день? Какой же сейчас у нас курс доллара?

— И на сколько дней предполагает мистер Каун..?

— Самос меньшее, на одну неделю, возможно, дольше. Но вылететь вы должны завтра.

— Уже завтра?

— Да. Таково условие.

Лидия сперва сглотнула, а потом подняла вверх сразу оба больших пальца. Деньги им были очень нужны. Давно причитающиеся выплаты из издательства всё не приходили и не приходили, а один из журналов, для которых Эйзенхардт иногда писал ради денег, отклонил его статью, на которую он потратил страшно много времени.

— И вы не знаете, что я за это должен делать, за эти две тысячи долларов в день? — ещё раз недоверчиво переспросил Петер Эйзенхардт.

— Нет, к сожалению, не знаю. Но договор, который я должна отправить вам по факсу в случае вашего согласия, это наш типовой договор для консультантов. Таким образом, я могу предположить, что он ждёт от вас консультаций по какому-то делу.

Петер Эйзенхардт глубоко вздохнул и переглянулся с женой, которая ободряюще и одобрительно кивнула ему. Ну и, конечно же, он ощутил манящий зов приключений и неизвестности. Почему бы нет? Снова отправиться в неведомую даль, на некоторое время покинуть жену и детей…

— Хорошо, — ответил он.

— Окей, — сказала женщина, и в голосе её прозвучало облегчение. Наверное, мрачно подумал Эйзенхардт, ей пришлось сегодня обзвонить уже целый список авторов, у которых не было ни времени, ни желания срываться с места, потому что писательством они зарабатывали больше, чем им мог дать гонорар консультанта.

— Я закажу для вас билет из Франкфурта, — деловито продолжал голос. — И не забудьте свой заграничный паспорт. Завтра рано утром вы должны быть в аэропорту самое позднее в восемь тридцать. У стойки компании Эль Аль. Очень важно не опоздать.

— Вы сказали, Эль Аль?.

— О! — спохватилась она. На сей раз она смутилась по-настоящему. — I'm very sorry. Я забыла сказать, что мистер Каун сейчас находится в Израиле. Он хочет, чтобы вы приехали в Израиль.


3

<p>3</p>

Ср. план поля раскопок, рис. 1.3, план разреза, рис.1.4 а-с, а также план остаточных строений (рис. 1.5).

В целом на основании упомянутых в гл. 1.2 спутниковых снимков (см. приложение С. 3) для раскопок были предназначены девятнадцать ареалов, из них самые перспективные — ареалы 14, 9,2, 7 и 16 (названные в намеченной последовательности) — были выбраны для первой кампании раскопок. Как уже было упомянуто, работы в ареале 14 были досрочно приостановлены в пользу раскопок ареала 3 (об этом: гл. II, 1).

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше»

Всё происходящее имело большой размах и походило скорее на вступление войск, чем на визит. Седельный тягач только что установил третий из пяти продолговатых, поблескивающих серебристым металликом мобильных домиков на площадке рядом с четырнадцатым ареалом, а число единообразно одетых, чуть ли не в униформе, рабочих с каждым часом прибывало. Несколько человек сооружали некое подобие ограды вокруг площадки, на которой были поставлены мобильные домики. Немного поодаль установили электроагрегат — тёмный металлический шкаф, который гудел так, что было слышно издали, — и протянули от него мощный кабель к большой палатке, разбитой над местом находки в ареале 14.

— Смотри, у многих из них оружие, — сказала Юдифь, прищуренными глазами наблюдавшая за всем этим движением.

— М-м, — промычал Стивен Фокс с набитым ртом. Бутерброды, которые им выдавали в обеденный перерыв, день ото дня становились всё хуже. Самое время поговорить с двумя парнями, которые отвечали за продовольственное снабжение. Или подумать над тем, как прокормиться самостоятельно. Может быть, в ближней деревне, о которой тут всё время поминали, есть какие-то возможности. Должна же там быть какая-нибудь лавка, а то и подобие супермаркета.

— Интересно, что всё это может значить. Располагаются они тут основательно. Ведь это жилые вагончики?

Фокс кивнул:

— Ясное дело. Тот, кто приехал сюда в такой машине, не согласится ночевать в простой палатке.

— Меня удивляет, что такой человек вообще будет здесь ночевать.

— Меня тоже, — он взял свою фляжку, чтобы смыть пресный вкус бутерброда тёплой, застоявшейся водой. Сомнительная замена. — Кстати, насчёт сегодняшнего вечера: это, случайно, не будет какой-нибудь религиозный семейный праздник или что-то в этом роде?

Юдифь коротко мотнула головой, не сводя глаз со строительных работ:

— Ну что ты.

— И мне не понадобится прикрывать макушку ермолкой или снимать ботинки?

— Ты же не иудей и не должен носить ермолку.

— А как насчёт молитв?

— Прекрати. Мы просто немного погуляем по Тель-Авиву и потом пойдём поужинаем. Иешуа знает хозяина ресторана, и мы получим лучший столик, только и всего. А вот интересно, кто этот тип в костюме?

— Его зовут Джон Каун.

— Что? — на сей раз она посмотрела на него. Неплохо. Стивен Фокс любил, когда она смотрела на него своими жаркими чёрными глазами. Юдифь Менец была сестрой Иешуа Менеца, ассистента по археологии в иерусалимском Рокфеллеровском музее. Стивен познакомился с ним через интернет и благодаря ему получил место на этих раскопках. А главное — она была тоненькая, как тростиночка. У неё были длинные чёрные локоны, захватывающий дух горбатый нос и впечатляющий темперамент, и на самом деле наступило уже самое время заполучить её к себе в постель. Правда, она до сих пор, казалось, не замечала, что он к ней давно подкатывается, а если и замечала, то великолепно умела это игнорировать.

— Джон Каун, — повторил Стивен. — Владелец и председатель правления «Каун Энтерпрайзес». Самое серьёзное из того, что ему принадлежит, это телекомпания N.E.W., при помощи которой он вот уже несколько лет пытается оттеснить CNN с информационного новостного рынка.

На Юдифь это, кажется, произвело впечатление.

— Это пахнет большими деньгами.

— Свой первый миллион Каун сделал, когда ему было двадцать два года. Его даже иногда называют Чингиз Ханом — из-за его, хм, силовых методов ведения дел. Сейчас ему сорок два, и он один из богатейших людей Соединённых Штатов. — Фокс некоторое время раздумывал, будет ли тактически правильным упомянуть в этом месте, что сам он свой первый миллион сделал уже в девятнадцать. Нет, лучше не надо. Это прозвучало бы так, будто он хочет похвастаться. Конечно, он и хотел похвастаться, но только не так, чтобы это выглядело похвальбой. — И он финансирует эти раскопки.

Её глаза расширились от удивления:

— Правда? Откуда ты знаешь?

— Я читаю правильные газеты.

Стивен Корнелиус Фокс, двадцати двух лет, был родом из штата Мэн, на северо-востоке США. Был он строен, почти сухощав, невысок ростом — чуть ниже среднего, — но умел это компенсировать за счёт прямой осанки и самоуверенной походки. Он носил очки в тонкой оправе, придающие ему вид интеллектуала. Принимать участие в научных исследовательских проектах по всему миру было его хобби. Он уже кольцевал в Исландии птиц, пересчитывал в Бразилии виды муравьев, в Африке проводил сравнительные исследования эффективности различных оросительных систем, а в Монтане помогал выкапывать останки динозавров. Стивен Фокс был самым молодым членом старинного нью-йоркского Исследовательского общества, которое с давних пор поддерживало деньгами и рабочим персоналом раскопки, тропические экспедиции и другие исследовательские начинания. Он достаточно рано понял, какую роль играют в жизни человека деньги: они были тем вспомогательным средством, которое позволяло человеку вести такую жизнь, какую он хотел. У кого есть деньги, тот может делать что хочет. У кого нет денег, тому приходится делать то, чего хотят другие. Итак, иметь деньги — лучше, чем не иметь их.

Он рано начал заниматься компьютерами, но не для развлечения и игр, как большинство компьютерных фанатов, а потому, что чувствовал: на этом пути легче всего заработать деньги, которые позволят ему вести такую жизнь, какую он хочет. Прежде всего, интересную жизнь.

В шестнадцать лет ему удалось провернуть такой фокус: в своём родном городе он убедил владельца фирмы, торгующего автомобильными запчастями, что может разработать для него компьютерную программу, приспособленную именно для нужд его бизнеса, и что она будет функционировать гораздо лучше, чем те, которые использовались до сих пор, и спустя год он получил чек на сумму, которая впечатлила даже его отца, адвоката, привыкшего выставлять своим клиентам до боли высокие счета.

А фишка этого гигантского мероприятия состояла в том, что на самом деле Стивен Фокс написал всего лишь точный перечень для системы электронной обработки данных, отдельные же блоки этой системы разрабатывали индийские программисты, все сплошь студенты информатики, которых он нанял через интернет и ни одного из которых ни разу не видел в лицо. Всё осуществлялось через сеть, что в то время было ещё достаточно сложным делом для инсайдеров: он посылал в Индию детальное описание функционального элемента, тамошний партнёр разрабатывал по нему соответствующую программу и программный код и тем же путём переправлял обратно. Стивену оставалось только свести воедино отдельные компоненты и инсталлировать систему в компьютеры заказчика.

Предприятие сработало великолепно, в первую очередь потому, что качество программы, которую он получил от своих индийских партнёров, превосходило всё, к чему он привык в своём окружении. Она работала безупречно. Самой сложной частью дела оказался в конце концов перевод денег из американского банка в индийские — эту процедуру Стивену пришлось потом проделать ещё пять раз, поскольку он продал свою программу ещё в пять других фирм. Не только он сам, но и его индийские субагенты разбогатели на этом, большинство из них основали собственные фирмы по разработке программных продуктов и по сей день выполняют заказы со всех концов света. Заказывать программы в Индии стало обычным делом для многих западных фирм.

Стивен не испытывал потребности после этого миллиона стремиться ещё к миллиардам. То, что происходило с такими людьми, как Джон Каун, он мог себе представить, но проделать на себе не мог. Он окончил обыкновенную среднюю школу, изучал экономику в сравнительно скромном, уютном маленьком университете, разъезжал на ярко-красном «порше» и завязывал знакомства с самыми заметными девушками. На своих деньгах он более или менее спокойно почивал. Он вложил их так, что доходы с них обеспечивали большую часть его потребностей и стиля жизни, и всё указывало на то, что и впредь ему больше не придётся зарабатывать себе на хлеб. За это было заплачено, как он считал, стрессом полутора лет напряжённого труда.

И как минимум раз в год он уезжал в какие-нибудь дальние края. Обычные путешествия, сколько он себя помнил, всегда вызывали у него отвращение: куда-то ехать, чтобы осматривать достопримечательности, казалось ему совершенно бессмысленным. Люди, которые так поступали, обычно похвалялись тем, что знают хороший ресторанчик на Цейлоне или объехали верхом египетские пирамиды, однако расспроси их понастойчивее — и окажется, что в своём родном городе они не знают ничего, кроме пивной по соседству, и понятия не имеют, ради каких таких достопримечательностей сюда приезжают люди со всего света — может быть, из того же Египта, — движимые точно таким же снобизмом. Нет уж, только не это.

Стивен Фокс питал к миру интерес, но если уж он куда-то ехал, то должен был делать там что-либо осмысленное. С тех пор как он узнал о существовании Исследовательского общества и о том, что он может в качестве любителя принимать участие во всех его проектах, ему стало окончательно ясно, чего он хочет.

Разумеется, это почти всегда было сопряжено с тяжёлым физическим трудом, некомфортабельными условиями жизни и тупой работой. Приходилось пересчитывать тысячи личинок, таскать десятки корзин с почвой и камнями, терпеть укусы москитов и спать в промокших, вонючих палатках. Но это было частью приключения. Он бы никогда не поменялся ролями с учёными, ведь тогда ему пришлось бы изучать естественные науки и всю жизнь затем заниматься одним и тем же. А это совсем неинтересно. Просто скучно.

— Как ты думаешь, может, они собираются снимать фильм про наши раскопки? — спросила Юдифь.

Издали им помахал рукой Рафи, который руководил работами в третьем ареале. Перерыв для завтрака закончился.

— Вряд ли, — ответил Стивен. — Я не верю, что председатель правления лично явился сюда ради того, чтобы присутствовать при съёмках фильма.

— Но всё это как-то связано с находкой, о которой ты не хочешь говорить.

— Вот это другое дело. Тут я с тобой согласен.

— А как ты думаешь, что случилось?

— Я думаю, — сказал Стивен Фокс, снял очки и вытер тыльной стороной ладони брови, мокрые от пота, — я думаю, что совершено убийство.


4

<p>4</p>

Ниже следует подробный разбор стратиграфии. Стратиграфические элементы — такие, как слои и стенки среза, — снабжены номерами (цифрами), остатки строений — буквами и нанесены на соответствующие места стратиграфического изображения. О стратиграфическом упорядочивании керамических находок в гл. III-9, см. гл. XII.

Нумерация и схематизация стратиграфии базируется на методе, опубликованном ХАРРИСОМ (HARRIS 1979, стр. 81-91, ср. также FRANKEN 1984, стр. 86-90). На отдельных местах ради упрощения одним значком обозначается целая группа отложений.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Стойка регистрации израильской авиакомпании Эль Аль из соображений безопасности помещалась в самом углу главного зала, чуть ли не в отдельном помещении. Петер Эйзенхардт добрался туда в самую последнюю минуту и теперь стоял с весьма неприятным чувством, впервые оказавшись среди множества людей, каких до сих пор мог видеть только в теленовостях. Иудейские ортодоксы с длинными пейсами, одетые от макушки до пят в чёрное, стояли рядом с безучастно поглядывающими палестинцами, головы которых были повязаны платками, популярными благодаря Ясиру Арафату. Они старательно игнорировали друг друга. Женщины, укутанные в длинные одеяния и повязанные платками, ждали в одном ряду с францисканскими монахами. Тут же, среди них, но не так бросаясь в глаза, терпеливо ждали обыкновенные мужчины и женщины всех возрастов и состояний, тихо переговариваясь на языке, который Эйзенхардт на слух воспринял как русский. Всё это очень медленно продвигалось вперёд.

— Для чего вы едете в Израиль? — спросила его дама из израильской службы безопасности, этакая богатырша, оглядев его при этом так подозрительно, будто предполагала в его поездке какой-то преступный умысел.

— По профессиональной, э-м, необходимости. — Почему, собственно, этот вопрос заставил его так нервничать? Он выудил пальцами из кармана факс, присланный из Нью-Йорка: — У меня договор на консалтинг.

Она обстоятельно изучила факс. И вовсе не формально, всё делалось с полной серьёзностью. С таким подходом ему ещё не приходилось сталкиваться во время перелётов. Судя по всему, они скорее задержат вылет, чем пропустят пассажира, великодушно закрыв глаза на непрояснённые пункты в его документах. И для этого у них были свои основания. Эйзенхардт вспомнил об угонах самолётов, сообщения о которых до сих пор слушал лишь краем уха. Да, были свои основания.

Дама из службы безопасности дочитала факс и принялась читать весь четырехстраничныи договор, написанный на юридическом английском языке, потом взяла телефонную трубку, не глядя набрала номер и поговорила с кем-то на гортанном языке — вероятно, на иврите. В конце концов она вернула ему бумаги и кивнула, черкнув на бланке свою подпись.

— Всё в порядке, — сказала она и направила своё сконцентрированное недоверие на следующего в очереди, изначально рассматривая его как предполагаемого террориста и соответственно обращаясь с ним, пока он не докажет ей обратное.

Для чего вы едете в Израиль? Чертовски уместный вопрос. Он, довольно-таки успешный писатель! В качестве советника одного миллиардера медиа-гиганта! Чёрт знает что! Он вдруг понял: истинная причина кроется в том, что он пропустил очередную выплату кредита за дом. А пропустил потому, что ему не платит издательство, которое, как оказалось, принадлежит тому самому человеку, который его теперь нанял.

Она сидела там, где он давно хотел её видеть: на краю его походной кровати. Как назло, она была одета, а он, наоборот, полуголый.

Стивен только что принял душ. Хотя здешний душ не заслуживал своего названия — из внушительного вида душевых головок вытекала лишь слабенькая струйка воды, да и та разрывалась на капли. Все в лагере постоянно жаловались на то, что душ не смывает въевшуюся пыль и грязь. Стивену удавалось практически полностью смывать с себя грязь при помощи одного простого способа, которому он выучился в Африке у экспертов-ирригаторов: нужно было всего лишь использовать мочалку. Он ни от кого не скрывал этот простой секрет, но, как заметил, многие по-прежнему предпочитали жаловаться.

— Ты единственный из всех, кого я знаю, прихватил с собой в археологический лагерь пиджак, — сказала Юдифь.

— У меня есть много и других необыкновенных качеств, — ответил Стивен, просушивая волосы и придавая им форму при помощи простой расчёски. Хорошо было ощущать позади рабочий день, а впереди приятный вечер. Физический труд действовал на него благотворно, поддерживая в форме и позволяя лучше контролировать своё тело.

Рабочие на раскопках жили в сравнительно просторных палатках из тяжёлой белой парусины, которые, казалось, достались им в наследство от африканского похода британской армии. А может, так оно и было на самом деле. Большинство палаток были двухместные; но Стивену удалось устроить так, что он занимал свою палатку один: он пустил слух, что ужасно храпит по ночам и имеет сомнамбулические наклонности, бродит лунатиком, а возвращаясь, часто ошибается кроватью. После этого никто не рискнул на такое соседство, вследствие чего у него хватило места поставить рядом со столом и стулом непредусмотренную вешалку для одежды и большое зеркало.

— Но ведь когда-нибудь я всё равно узнаю, — повторила она, наверное, уже в пятый раз за сегодняшний день. Речь шла о находке, которую сделал Стивен и которая, судя по всему, вызвала большой ажиотаж вокруг.

— Ты узнаешь это сегодня вечером, — сказал Стивен и одел брюки. Юдифь смотрела на него как ни в чём не бывало. Когда она перед этим вошла в его палатку, он стоял в трусах, а она уселась на кровать и давай его пытать насчёт находки. — Это долгая история. Если я тебе сейчас её расскажу, потом мне придётся всё повторять для Иешуа, а это мне лень.

— Просто ты хочешь меня заинтриговать.

— Ещё бы, конечно, хочу. Когда приедет твой брат?

— Через полчаса.

В ней было что-то жёсткое. Причина, наверное, крылась в том, что она в свои двадцать лет уже отслужила два года в израильской армии. Стивен с некоторым содроганием узнал, что это длинноногое, породистое существо может водить танк, с завязанными глазами собрать автомат меньше, чем за одну минуту, что она участвовала в боях с отрядами Интифады. А он видел войну только в кино.

— Может, нам лучше поехать на моей машине? А с ним встретиться уже в Тель-Авиве? — он кивком головы указал на свой мобильный телефон, который лежал на столе.

— Ты его уже не застанешь. Сейчас он, наверное, стоит в иерусалимских пробках.

— Ну ладно.

Он поправил рубашку — свою любимую рубашку из льна, хлопка и искусственного волокна — которую всегда брал с собой во все экспедиции. Её можно было носить без пиджака, и тогда она выглядела легко и непринуждённо, можно было с пиджаком — тогда она смотрелась элегантно, её можно было легко отстирать в холодной воде с мылом, и вида она не теряла. Он купил её когда-то в специализированном магазинчике в Нью-Йорке, по наводке одного из коллег из Исследовательского общества — человека, которому уже было под восемьдесят и который при всяком удобном случае рассказывал, как он в юности объехал земной шар на велосипеде.

Потом он надел пиджак. Тоже вещь, которую ему пришлось долго искать. Пиджак был лёгкий, прохладный в жарких краях и теплосберегающий в холодных, его можно было сунуть в багаж, свернув валиком, — он не мялся, а по цвету подходил к чему угодно. Вещь, конечно, тоже не дешёвая. Но он взял себе за правило — никогда и нигде не лишать себя возможности одеться со вкусом и по-деловому. В его грубого вида матросском вещмешке было припасено даже несколько галстуков; Юдифь их ещё не видела, иначе бы у неё появился лишний повод посмеяться над ним. Однако его опыт подсказывал: ничто не придаёт человеку такого чувства уверенности в себе, как знание, что он одет корректно. Ведь встречают по одёжке, провожают по уму. Когда приходится иметь дело с людьми, галстук может оказаться такой же решающей деталью, как револьвер в схватке с тигром.

Юдифь встала и подошла к выходу. Она отодвинула полог, и закатное солнце отбросило широкий, тёплый луч через всю палатку, через походную кровать и пыльный пол из утоптанной земли.

— Подъезжает такси, по-моему.

— М-м, — промычал Стивен, завязывая шнурки на ботинках. Ботинки, конечно, не могли блистать чистотой в такой обстановке. И прибраться в палатке не мешало бы; краем глаза он видел, что под кроватью по-прежнему лежит ящик для археологических находок, который он открывал не далее, как вчера, — плоский прямоугольный ящик из жести с накидной крышкой, в такие ящики при работе на месте находок ссыпают отработанную землю, чтобы позднее тщательно её просеять. Иногда в этой земле попадаются мелкие, но важные предметы: зубы, обломки костей, части украшений.

Но это всё подождёт до завтрашнего утра. Он сунул в карманы мобильный телефон и бумажник, проверив, достаточно ли в нём наличных денег.

— Кажется, они всё-таки собираются снимать фильм, — сказала Юдифь. — Ведь это у них камера, если я не ошибаюсь?

— Что? — Стивен подошел к ней сзади и выглянул через её плечо наружу, с наслаждением ощутив тепло её щеки, которой он едва не касался. От неё исходил волнующий запах, хотя он не мог бы сказать, чего.

— Вон та штука на треноге. Перед палаткой.

Стивен уставился на этот предмет, который действительно оказался камерой, обычно применяемой при киносъёмках. Двое людей Кауна возились около неё, закрепляя на штативе.

— Странно, — сказал он.

— Я же говорила, они хотят снимать фильм. Стивен медленно покачал головой.

— Этого я и представить себе не мог. Чтобы Чингиз Хан отправился в такую дыру только ради того, чтобы снять фильм об археологических раскопках!

Постепенно он сам начал сомневаться, понимает ли он до конца, что здесь на самом деле происходит. Глядя то в сторону четырнадцатого ареала, то на пять мобильных домиков, пламенеющих в закатном зареве, то на странно безликих мужчин в фирменных комбинезонах N.E.W., копошащихся с кинокамерой, он вдруг почувствовал себя исключённым из событий, оттеснённым куда-то на край. То, что там разворачивалось, походило на действие фильмов, в которых совершались эпохальные открытия — обнаруживали инопланетян или древнего человека, и тут же набегали учёные, словно саранча, всё запирали, огораживали заборами, возводили крыши и повсюду устанавливали свои измерительные приборы.

Он ещё раз прокрутил перед мысленным взором всё происшедшее. Вчерашний день. Находка. Его собственная теория на этот счёт. Когда он думал о ней сейчас, она уже не казалась ему такой ясной. Что-то в ней не сходилось. С ней не вязалось то, что разворачивалось на месте находки теперь. И, может, даже к лучшему, что сегодня вечером он сможет всё это обсудить с Юдифью и её братом.

Его сосед по креслу в самолёте узнал его — как раз когда они пролетали над Альпами.

— Извините, а вы случайно не писатель Петер Эйзенхардт? — произнёс он ту сладчайшую фразу, которую не самые знаменитые писатели любят так же, как имена своих детей.

Да, сознался Петер Эйзенхардт, это он.

— Я читал несколько ваших книг, — сказал мужчина и назвал два романа, которые, к сожалению, принадлежали перу других авторов. — Мне очень понравилось, правда.

Эйзенхардт вымученно улыбнулся:

— Приятно слышать.

Тот представился, назвавшись Ури Либерманом, журналистом и зарубежным корреспондентом нескольких израильских газет, работающим в Германии. Он сказал, что живёт в Бонне, но раз в месяц летает на родину к жене и детям, для которых не удалось добиться длительной заграничной визы.

— А вы для чего летите в Израиль? — спросил он. — Турне с выступлениями? Или отпуск?

Петер Эйзенхардт отрицательно покачал головой.

— А, — догадался жизнерадостный иностранный корреспондент, которому на вид было лет сорок, и он пытался уравновесить свой высокий лысеющий лоб за счёт пышных прусских усов, — тогда, значит, вы собираете материал?

— Ну, примерно так, — согласился Эйзенхардт.

— Это значит, что события вашего следующего романа будут разворачиваться в Израиле?

— Вполне возможно.

Толстая записная книжка была, конечно, первым, что он упаковал — как всегда, когда ехал куда-нибудь. И часть его мозга, которая, казалось, давно обрела самостоятельность, непрерывно вела наблюдения за необычными ситуациями, выискивала незнакомые речевые обороты, интересные персонажи и события, и все эти наблюдения тут же просились на бумагу и позднее использовались в романах. Так что возможность израильской темы нельзя было исключить.

— Великолепно, великолепно, — обрадовался журналист и начал рыться в своей сумке. — Скажите, а я могу вас сфотографировать? Я бы с удовольствием сделал небольшое сообщение для одной из газет, с которыми я сотрудничаю; что-нибудь в том роде, что «известный немецкий писатель Петер Эйзенхардт в настоящее время прибыл в Израиль», я думаю, ведь это и в ваших интересах тоже?

— Я не против.

Так Петер Эйзенхардт дал себя сфотографировать, улыбаясь как можно более победно, и после третьей вспышки Ури Либерман остался доволен. Он гордо продемонстрировал затем свою камеру — новейшую модель с плоским монитором, на котором можно было оценить сделанный снимок чуть ли не в натуральную величину, прежде чем записать его на маленький optical disc внутри аппарата.

— Полностью цифровой, — пояснил он. — И видите, здесь, сбоку? Тут я могу воткнуть кабель и переслать снимок в любой подручный компьютер. Просто сам диву даёшься, на что способна сегодняшняя техника, а? Но и это ещё не всё.

Он извлёк на свет божий плоский приборчик, похожий на мобильный телефон, но раскрылся этот приборчик, к удивлению Эйзенхардта, вдоль — и в руках журналиста оказался крошечный компьютер с изящной клавиатурой и маленьким жидкокристаллическим экранчиком.

— Теперь мы должны замаскироваться и незаметненько поработать, а то ведь они не любят, когда в самолёте включают такие штуки. Но должен же я вам это продемонстрировать. Итак, я пишу сообщение… Мои пальцы каким-то образом стали тоньше с тех пор, как у меня появилась эта штука, удивительно, правда? Итак, мы пишем — «Известный немецкий писатель посетил Израиль». Это заголовок. Потом немножко бла-бла; я думаю, не больше десяти-двенадцати строк, но вместе с фотографией…

Казалось, он уже мысленно прикидывает свой гонорар. Он сосредоточенно напечатал короткий текст. Эйзенхардт заглянул поверх его руки, но журналист работал в еврейском регистре, и Айзенхард не мог определить, что тот пишет.

— Так, — сказал наконец израильтянин. — Теперь встроим снимок…

Он извлёк тоненький кабель из своей наплечной сумки, воткнул его в камеру, нажал пару кнопок и несколько клавиш на своём мобильно-телефонном PC, выждал несколько мгновений и довольно выдернул кабель.

— Готово. Обычно я могу послать материал прямо на головной компьютер моей редакции, но здесь, на борту этот номер не пройдёт: а то вдруг ещё самолёт рухнет или, того хуже, по ошибке приземлится в Ливии, ха-ха! Но я спрошу у стюардессы, нельзя ли мне воспользоваться для передачи их собственной телефонной линией. Обычно проблем с этим не бывает. Момент…

Эйзенхардт растерянно смотрел, как тот прошёл вперёд и за занавеской бортовой кухни стал убеждать стюардессу. Потом оба исчезли.

Эйзенхардт выглянул в окно. Мимо проносились клочья облаков. Что это там внизу, Тоскана? Или сперва долина реки По? Зелено-коричневая мозаика полей, а между ними тонкие, как паутинки, дороги и пути. И тёмное мерцающее море.

Ури Либерман улыбаясь вернулся назад.

— Ну, что я говорил. Всё появится в вечернем выпуске. Когда вы приедете к себе в отель, просмотрите там еврейские газеты.

— Вы шутите.

— Нет, правда! Ну, хорошо, обычно я не так уж тороплюсь с такого рода сообщениями, это ясно. Но когда происходит что-нибудь драматическое — в Бонне, например, министр негативно выразился в отношении Израиля — я печатаю его слова прямо на месте в мою волшебную шкатулку, нажимаю на кнопку, и четыре часа спустя газета с моим сообщением уже лежит в израильских киосках.

— Трудно представить, — Айзенхард действительно находился под сильным впечатлением.

— А вы проверьте.

— Непременно. Хотя, честно говоря, я нахожу все эти усилия избыточными.

Либерман засмеялся:

— Добро пожаловать в Израиль! Поверьте мне, израильтяне совершенно повёрнуты на всём, что касается новостей. Они постоянно слушают радио, каждый вечер смотрят новости по телевизору, да ещё и иорданские каналы, египетские и сирийские, и три раза на дню читают газеты. И не только евреи, но и палестинцы точно так же. И постоянно только и говорят о плохих новостях, взвинчивают себя, многие только из-за этого доводят себя до инфаркта. Просто мания какая-то; вы представить себе не можете. Это Израиль!

Итак, это был Израиль. Аэропорт имени Давида Бен-Гуриона на первый взгляд походил на любой другой аэропорт в любой другой средиземноморской стране: большой, пронизанный светом, жаркий и многолюдный. На второй взгляд Эйзенхардт заметил, что все надписи продублированы на трёх языках: по-еврейски, по-английски и по-арабски. Повсюду солдаты — бдительно держат руку на подвешенном автомате. Либерман в какой-то момент исчез, и людской поток подхватил Эйзенхардта и вынес на контроль, изматывающий нервы своей дотошностью: они всё перевернули в его чемодане вверх дном. А затем толпа вынесла его из здания аэропорта под безоблачное небо Тель-Авива. За решёткой ограждения теснились люди, с ожиданием вглядываясь в каждое новое лицо. То тут, то там раздавались вскрики, и люди бросались друг к другу в объятия прямо через решётку, только и слышно было «шалом» или «салям алейкум», смех и плач радости. Эйзенхардт чувствовал себя посреди этой кутерьмы потерянным.

Потом он заметил бумажную табличку, которую кто-то из встречающих поднял над головой, на табличке была написана его фамилия — правда, с пропущенной буквой «д»: Эйзенхарт. Он двинулся к встречающему. Человек, который держал табличку, оказался морщинистым стариком в поношенных серых брюках, какие были в моде в шестидесятые годы, и в чудовищно-яркой рубашке с пятнами пота под мышками.

Когда Эйзенхардт представился, мужчина кивнул без особого воодушевления, пробормотал своё имя, которое Эйзенхардт не разобрал, и сказал, что ему поручено доставить гостя к мистеру Кауну. Он говорил по-немецки с жёстким восточно-европейским акцентом и вблизи оказался ещё старше.

Они прошли мимо стоянки такси и подошли к машине старика. На ее приборной доске красовалась наклейка с изображением польского флага.

— Вы из Польши? — спросил Эйзенхардт, когда они кружили по широким развязкам посреди пустынного ландшафта, удаляясь от аэропорта.

— Да. Из Кракова. Но я уже давно оттуда.

— Вы хорошо говорите по-немецки. Лицо старика оставалось безучастным.

— Выучился в концлагере.

Эйзенхардт неловко сглотнул, не найдя, что ответить.


5

<p>5</p>

После снятия уже упомянутого верхнего слоя толщиной в 2 м была достигнута высота уровня моря. На этом уровне место раскопки было поделено на квадраты 5x5 м с разделительными стенками в 1 м, при этом линии сетки были направлены по оси север-юг (см. рис. 11.29).

В северной части раскопки велись в первую очередь между F.20 и F.13 (поле GL; рис. П.30 — см. также фотоснимки в приложении Н). В срезе между F.20 и F.19 обнаружилась стена из обтёсанного камня, проложенная в направлении восток-запад. Эта стена, по-видимому, ограничивала территорию кладбища.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Стивен и Юдифь двигались между палатками раскопщиков к автомобильной парковке. Такси между тем подъехало и остановилось перед мобильными домиками, а маленький белый «мицубиси» брата Юдифи в это время ещё подскакивал на ухабах на подъезде к лагерю. Иешуа уже махал им рукой сквозь лобовое стекло.

— Точный настолько, что по нему впору часы проверять, — сказала Юдифь. — Не понимаю, как ему удаётся.

— Да уж, — ответил Стивен.

Из такси вышли двое мужчин — один бледный, на исходе третьего десятка, с обозначившимся животиком и редеющими волосами; он беспомощно озирался, будто не ведая, каким ветром его сюда занесло; и водитель, сутулый старик, который как раз доставал из багажника чемодан и сумку на ремне. Новоприбывший, судя по всему, был важной птицей, поскольку навстречу ему с приветствием вышли и профессор Уилфорд-Смит, и Джон Каун.

Иешуа со скрипом затормозил прямо перед Стивеном и Юдифью, выскочил из машины и протянул Стивену руку прямо через пыльный капот автомобиля. Это был высокий, нескладный мужчина с курчавыми тёмными волосами сабра — еврея, родившегося в Израиле.

— Рад снова видеть тебя. Ну что, прижился здесь? Как я слышал, ты уже сделал первые впечатляющие находки.

— Да, — рассеянно сказал Стивен и кивком головы указал в сторону такси: — Ты знаешь, кто это такой?

Иешуа уставился в указанном направлении с прямотой, граничившей с невоспитанностью. В детективы он явно не годился.

— Нет, понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?

— Его лицо мне знакомо. Только не знаю, откуда. Юдифь испытующе взглянула на него, но промолчала.

— Окей, — сказал Стивен. — Может, потом вспомню. Поехали.

Они сели в машину, Юдифь на заднее сиденье. Иешуа завёл мотор и включил радио, диктор что-то зачитывал на иврите — судя по интонациям, новости. Стивен ещё раз выглянул наружу в сторону незнакомца, одетого в поразительно плохо сидящий костюм. Тот внимательно слушал, кивая, а профессор Уилфорд-Смит, казалось, что-то объяснял ему с типично британской сдержанной жестикуляцией. Стивен знал этого человека, где-то уже видел его лицо, но где? Обычно он мог положиться на свою память

на лица, но теперь она его подводила. Встречаться с ним Стивену не приходилось, об этом он бы вспомнил. Он видел это лицо на каком-то снимке. Ну да Бог с ним, подумал он, когда машина тронулась. Как-нибудь само вспомнится, если это действительно важно.

Петер Эйзенхардт кивал всему, что говорил ему профессор на том неторопливом, неизбежно кажущимся высокомерным и заносчивым английском языке британских аристократов. Некоторые выражения он не вполне понимал, его английский изрядно проржавел от отсутствия практики. Итак, здесь ведутся археологические раскопки. Вот почему всё здесь имеет такой неупорядоченный и временный вид. Эйзенхардт вначале даже подумал о тренировочном лагере каких-нибудь повстанческих сил, а потом о натурных съёмках какого-то игрового фильма.

Поездка становилась совершенно непонятной. Когда они ехали по дороге между Тель-Авивом и Иерусалимом, шофёр неожиданно свернул на незаметное ответвление, как раз в тот момент, когда сзади их настойчиво теснил сигналящий спортивный автомобиль, а по встречной полосе угрожающе надвигалась тяжёлая фура. Просёлочная дорога оказалась просто катастрофически ухабистой, к тому же на километры вокруг не было видно никаких признаков цивилизации. И когда они тряслись по этим ухабам, а старик по-польски бормотал себе под нос что-то, похожее на ругательства и проклятия, в голове Эйзенхардта разрастались дичайшие фантазии. О бандитах и разбойниках с большой дороги, о подлом заговоре, и его бросило в жар при мысли, что он никому не оставил адреса и никто не знает, в какое место в Израиле его пригласил этот легендарный Джон Каун. Он уже видел себя лежащим в придорожной канаве, ограбленным и убитым, возможно, с отрубленной правой — пишущей — рукой, поскольку в одной из своих книг он невзначай написал нечто такое, что какие-нибудь религиозные экстремисты могли счесть за злостное богохульство и решили отомстить. Он уже видел, как к его трупу спешит Ури Либерман и дрожащими руками печатает на своём не то мобильнике, не то компьютере очередную ударную строку, которая появится уже в утреннем выпуске.

В какой-то момент, когда нормальное шоссе осталось уже далеко позади, а кругом простирались лишь плоские горы, усеянные камнями, он предался в руки судьбы, расслабил плечи и отважился вздохнуть. Старик за рулём, правда, если подумать, не походил на фанатика. Он, казалось, вообще думал только о том, как бы ему не разбить на этих ухабах машину.

Потом они снова свернули и подъехали к лагерю, палатки которого отбрасывали в закатном солнце длинные, причудливые тени.

Как раз в тот момент, когда профессор говорил о вольнонаёмных рабочих и о той роли, которую они играют в археологии, двое из них — парень и девушка — сели в белую машину — ту самую, которая догнала их такси на пути сюда. И это ещё раз подогрело фантазию писателя. Молодой человек с любопытством смотрел в их сторону, когда белая машина тронулась.

— При всей своей научной любознательности, — комментировал седовласый археолог, — они остаются, естественно, молодыми людьми. Думаю, они поехали в Тель-Авив на дискотеку.

Эйзенхардт понимающе кивнул. Хоть его возраст и приближался к сорока, ему всё ещё казалось странным говорить о других «молодые люди» таким тоном, как будто сам он уже не принадлежит к ним. Джон Каун, который после короткого приветствия ненадолго удалился, чтобы отдать одному своему сотруднику ряд руководящих указаний, теперь снова подошёл к ним, гоня впереди себя волну самоуверенности. Он был не из тех, кто может стоять в сторонке и слушать других. К кому бы он ни обратился, тот должен был признать в нём центральную фигуру разговора или нажить себе врага. Могущественного и опасного врага. Повадки медиамагната были не только самоуверенными, но и агрессивными. Было ясно, что этот человек хочет завоевать мир, более того, завоюет его. Эйзенхардт вдруг с неожиданной ясностью понял, что означает «инстинкт убийцы», о котором он читал. Стоящий перед ним человек обладал инстинктом убийцы. Даже предупредительная манера, которую он демонстрировал по отношению к Эйзенхардту, казалась хорошо просчитанной; вместе с тем было ясно: Каун растоптал бы его, если бы это понадобилось или оказалось полезным в достижении его целей.

— Надеюсь, вы будете снисходительны к тому, что я не читал ваших романов, — сказал он с улыбкой, в которой не участвовали его глаза. — К сожалению, я не понимаю по-немецки. Но мне пересказали их содержание.

И, к полной растерянности Эйзенхардта, председатель правления выдал ему в коротком пересказе все его романы, причём лучше, чем он смог бы сделать это сам.

— Нет, мне действительно очень жаль, что я не могу это прочесть, — заключил Каун. — Как только мы завершим наше приключение — успешно, надеюсь, — я предложу издательству выпустить ваши книги на английском. Вы не будете против?

— О, — чуть не задохнулся Эйзенхардт. — Я думаю… это было бы замечательно.

Перед ним открывались заманчивые перспективы! Правда, он смутно понимал, что этот человек, возможно, сказал это просто так, чтобы мотивировать его на полную самоотдачу в том деле, ради которого он сюда приглашён… Что ж, видит Бог, ему это удалось!

— Могу себе представить, — продолжал Каун, — что после звонка моей секретарши вы постоянно спрашивали себя, зачем вы здесь и чего от вас хотят.

Эйзенхардт кивнул:

— Да. Так оно и есть.

— Не буду вас долго томить. То, что до сих пор мне приходилось подвергать вас пытке неизвестностью, имело свои причины, — дело, о котором здесь идёт речь, требует строжайшего соблюдения секретности. Моя секретарша действительно не знала, в чём это дело состоит. — Хищная акулья улыбка слегка тронула его тонкогубый рот.

— Я понимаю.

— Говоря прямо, мне требовался человек с научно-фантастическим мышлением. А поскольку вы один из лучших в своей области, наш выбор пал на вас. Я искренне рад, что вы пошли нам навстречу.

Петер Эйзенхардт скривил лицо в вымученную улыбку. В словах Кауна был явный перебор, который показывал, что он не имел ни малейшего представления о научной фантастике.

— Видите ли, я деловой человек. Купец. Делец по природе. Скажу без хвастовства, я бы никогда не добился того, чего добился, не будь у меня таланта бизнесмена. Но бизнесмен живёт реальностью, избыток фантазии для него может оказаться опасным: он видел бы шансы там, где их нет, а риски оценивал бы выше, чем они есть на самом деле, — короче говоря, бизнесмен — это довольно сухой чип. Вы это видите на моём примере, не так ли? Писатель же, наоборот, — особенно когда он пишет научную фантастику. Обладай он выраженным чувством реальности, он бы вообще даже не начал писать, поскольку шансов опубликоваться у него меньше, чем у снежка — уцелеть в преисподней. По части фантазии он, наоборот, должен быть художником, истинным артистом; в царстве невозможного, абсурдного, противоречащего здравому смыслу он должен чувствовать себя как в собственном доме, он должен не отставать от своей мысли, идущей окольными путями, должен повелевать временем и пространством, нарушать все правила, если потребуется, для него не должно быть ничего невозможного.

Он смотрел на Эйзенхардта пронзительно и настойчиво:

— Вот какой человек мне здесь нужен. Потому что профессор Уилфорд-Смит обнаружил здесь позавчера нечто такое, от чего все мои мозговые извилины начинают завязываться узлом, когда я об этом думаю.

Иешуа совсем расшалился, пока они ехали. Он подпевал песням, звучавшим по радио и представлявшим, на слух Стивена, дикую смесь из американского рок-н-ролла и восточных мелодий, и в который раз утверждал:

— В Иерусалиме можно только молиться. В Хайфе можно только вкалывать. А вот в Тель-Авиве можно житъ!

Его радостные предвкушения действовали заразительно. Стивен с наслаждением откинулся на спинку сиденья и предался своим впечатлениям. Им овладело вечернее настроение, он смотрел вдаль, где низкий силуэт города вырисовывался на закатном небе, словно вырезанный ножницами. Вместе с прочими бесчисленными автомобилями они отчаянно сигналили, пробиваясь к центру, жестикулировали, опустив стекло, когда не удавалось продвинуться вперед, протискивались сквозь переулки и узенькие улочки. Стивен смотрел по сторонам, чуть не выворачивая себе шею; смотрел на беспорядочное нагромождение грязно-коричневых домов, какие встречаются только в жарких странах, с плоскими крышами или верхними террасами, на которых развевалось на верёвках бельё или, символ нового времени, косо грелись в закатных лучах солнечные батареи, похожие на чёрные шезлонги, а над ними разрастались дикие джунгли телевизионных антенн с направленными во все стороны света приёмными диполями. Он видел недостроенные гаражи, заполненные стройматериалами или забитые ржавым металлоломом, тогда как машины стояли рядом, на тощей песчаной земле, между раскрошенной обочиной, изувеченными финиковыми пальмами и ограждением из проволочной сетки, отделяющим соседский участок. С тех пор как он прилетел в Тель-Авив и Иешуа отвёз его в археологический лагерь, Стивен ни разу не был в городе.

— Прошвырнёмся по бульвару Диценгоф, — предложил Иешуа. — А потом отправимся в старый порт; я заказал там столик в одном сказочном рыбном ресторане. Стивен, ты любишь рыбу?

— Я ем всё, — ответил Стивен. — Лишь бы вкусно. Они нашли парковку и дальше отправились пешком, с

каждым шагом всё глубже проникая во владения чувственности и сладострастия, в вибрирующее силовое поле жадного жизнелюбия. Пахло выхлопными газами и цветами апельсинового дерева, диким жасмином и бугенвилем, разросшимся на пустующих участках, колюче пахло бензином, а сильнее всего был солёно-влажный запах моря; по улицам парализующе и пьяняще прокрадывалось жаркое дыхание моря, суля бессонницу и пропотевшую рубашку. Чем ближе они подходили к центру, тем более кричащей становилась мешанина архитектурных стилей. Низенькие виллы, как будто целиком перенесённые сюда из Вены или Зальцбурга, затмевались кичливыми высотными домами, которые, в свою очередь, были окружены проеденными морской солью экземплярами в несколько этажей в стиле «баухаус». Края улиц окаймляли пальмы или эвкалипты с интенсивным благоуханием — и люди.

Людей было море — насколько хватало глаз. Одетые изысканно или небрежно, они фланировали по бульвару туда и сюда, сидели в уличных кафе и барах, которых здесь было, казалось, тысячи, а то и просто, опершись о капот припаркованных машин, с банками пива в руках беседовали, жестикулировали, флиртовали, читали газеты или просто глазели по сторонам.

Иешуа, Юдифь и Стивен свободно отдались общему движению мимо ярко освещенных витрин, в которых были выставлены американские модели готового платья, а на мерцающих экранах бесновались видеоклипы, слаломом огибая столики, за которыми играли в трик-трак, и Стивен не смог сдержать улыбки, обнаружив сеть ресторанов-закусочных «МакДавид». Они вышли на дорогу к пляжу и пошли по набережной, слушая стаккато деревянных ракеток, которые использовались в очень, по-видимому, популярной игре в мяч, шум волн и неразборчивые, но тревожно звучащие объявления из пляжных громкоговорителей. В одном из кафе они пили каппучино и ели арбуз с солёным овечьим сыром и Иешуа рассказывал Юдифи, как они со Стивеном познакомились.

— Вначале это было просто имя под мессиджем на одном юзенет-форуме. Даже не имя, а е-мейл-адрес. Что-то вроде Стивен-собака-МЯТ-точка-Мэн-точка-СОМ.

— А ты был Именец-собака-Рокфелл-точка-1Ь-точка-EDU, — улыбнулся Стивен.

Юдифь наморщила лоб:

— А что такое «юзенет-форум»?

— О! Приехали! Добро пожаловать в нашу эпоху, милая сестрёнка. Про интернет-то хоть слыхала? Итак, соединяешься со своего компьютера через модем и телефонную линию с целым хаосом из миллионов других компьютеров. И где-то в этом хаосе — и прекрасно, что тебе совершенно не нужно знать, где именно: хаос сам это знает — есть что-то вроде чёрной доски, их таких тысячи, каждая на свою тему. На этой доске можно прочитать сообщения, оставленные твоими коллегами, а при необходимости и своей горчички туда подбавить. А чтобы это красивее звучало, такую чёрную доску назвали юзенет-форум. Наш форум посвящен археологии. Я написал туда кое-что о работах у нас, в Рокфеллеровском институте, а Стивен откликнулся и спросил, правда ли, что нужны вольнонаёмные рабочие на раскопках. Ну что, Стивен, ты теперь не раскаиваешься в этом?

Стивену показалось, что Юдифь особенно пристально следит за его реакцией на этот вопрос. А может, он выдавал желаемое за действительное?

— В чём же мне раскаиваться? Это был поворотный пункт в моей жизни.

Иешуа повернулся к Юдифи.

— Вначале он был лишь именем, парой условных значков на экране. Он был таким же нереальным, как компьютерные игры. Но потом вдруг приходит бумажное письмо, с американской маркой, со штемпелем штата Мэн. Постепенно я начал верить, что он действительно может быть реальной персоной. И однажды он просто позвонил! Это был шок! Условное имя из моего компьютера вдруг говорит со мной, у него настоящий голос, явно американское произношение! Называет мне дату, время, номер авиарейса! Но, честно скажу, по-настоящему я поверил в него только, когда он возник передо мной со своим матросским вещмешком.

Стивен улыбнулся. Времени тогда у них было не так много; Иешуа тут же отвёз его в археологический лагерь, а на следующее утро уже уехал.

— Уж эти мне мужчины со своими компьютерами, — только и сказала Юдифь, потом повернулась к человеку за соседним столиком, который развернул свою газету так широко, что её уголок подрагивал у самого её глаза, и произнесла несколько фраз на иврите, которые заставили его поспешно убрать газету.

Потом они опять отправились на бульвар, который всё больше приобретал восточные черты по мере того, как они двигались в сторону юга, пахло кебабом и жареными орехами, их окутывали меланхолические мелодии, доносящиеся из дешёвых транзисторов крошечных тёмных притонов. Когда совсем стемнело и Стивен при виде световой рекламы вспомнил про Лас-Вегас, они наконец добрались до порта.

— Стивен, ты хоть знаешь, что Яффа — самый древний в мире торговый порт? Его построил царь Соломон, это чистая правда!

И добрались до ресторана, который выбрал Иешуа. Им все равно пришлось немного подождать, пока для них подготовят столик — уберут посуду и застелят чистую скатерть. После этого они наконец смогли сесть и раскрыть меню. Воздух был — хоть ножом режь, а от шума разговоров тесно сидящих посетителей хотелось заткнуть уши.

— Излюбленное место, — сказал Стивен.

— Что? — переспросил Иешуа.

— Я говорю, излюбленное здесь местечко для посетителей, — крикнул Стивен, пробиваясь сквозь гул голосов.

— Да, — кивнул Иешуа, — столик приходится бронировать за четыре дня.

Они сделали заказ у официанта, который проявлял нетерпение и едва мог дождаться, когда они наконец выскажут все свои желания и он сможет уйти. Подлетела молодая женщина и нервным движением поставила перед ними аперитив — три больших бокала шерри. А Юдифь не переставала донимать Стивена насчет его находки: ведь он обещал рассказать всё сегодня вечером. Стивен наконец уступил и начал рассказывать, хотя обстановка была для этого не самая подходящая.

— Ареал четырнадцать был некрополем селения, кладбищем, — говорил он, обращаясь к Иешуа. — Это было известно ещё по спутниковым снимкам. Итак, было изначально ясно, что нам придётся разрывать могилы. Каждый подручный обрабатывал одну могилу, и моя находилась на самом краю, последней в ряду, к тому же она располагалась в своём собственном квадранте. И вот, сижу я в своей могилке один, слушаю, как другие переговариваются и ржут по ту сторону земляного вала, а сам обметаю кисточкой кости, которые обнаружились в земле после того, как мы убрали все камни рухнувшего склепа. Это было позавчера в одиннадцать часов. Когда мир был ещё в порядке.

Брат и сестра нагнулись к Стивену, а он к ним, и со стороны это должно было выглядеть очень забавно — три головы, сдвинутые вместе. Стивен сделал глоток шерри.

— Не повышай напряжение, — торопила его Юдифь.

— Чего повышать, оно и без меня высокое. Когда я от нетерпения начал разгребать землю у плеча покойника просто голыми руками, чтобы ускорить процесс, я вдруг натолкнулся на сопротивление. Боже мой, я же чуть было не повредил этот предмет.

— О, — покачал головой Иешуа с видом знатока. — И какой же это был предмет?

— Плоский мешочек из материала, который я принял за лён. Хорошо сохранившийся, со всех сторон зашитый, и вот такой величины, — он показал размеры пальцами. — Примерно с книгу карманного формата.

— Ну и? — спросила Юдифь.

— Ну, — продолжал Стивен, — мне было интересно, что же в этом мешочке. И я его распорол.

— Ты его распорол!?

— Ага.

— Просто так взял и распорол?

— Просто взял и распорол. Моим швейцарским складным ножом. С одной стороны.

— Уму непостижимо, — в отчаянии простонал Иешуа. — Да это же первый археологический смертный грех!

— Что было в мешочке? — спросила Юдифь. Стивен взял свой бокал и опрокинул внутрь остатки

шерри, затем сложил губы трубочкой, потом снова втянул их, глянул вверх на потолок, потом перевёл взгляд с одного на другую.

— Вы мне не поверите, — сказал он.


6

<p>6</p>

В репертуаре эллиническо-римских времён весь период этих обеих эпох подтверждается типами сосудов. Горшки для приготовления на огне Е-1 и Е-2 относятся к 1 в. до н.э. и к 1 в. н.э., причём Е-1 — свидетельство конца 1 в. до н.э. (см. LAPP 1961, 190: тип 72.2; TUSH INGHAM 1985, 56; фиг. 22:28, 29; 23:5; 24:7, 17, 18), а Е-2, кажется, появился ещё раньше в этом веке.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Они шли к белой палатке, Джон Каун впереди, как хозяин, который ведёт гостей по своим владениям. Он остановился на краю площадки, изрытой в шахматном порядке квадратными ямами, одни из которых были только начаты, другие углублены основательно. Палатка была, как казалось, установлена над одной из таких ям, и на каждом углу стояла охрана — решительного вида молодые люди с висящими на груди чёрными, устрашающего вида автоматами. Охранники насторожённо осматривались, будто в любой момент ждали нападения целой армии.

Эйзенхардт потел. Он удивлялся, как это магнат выдерживает в своём двубортном тёмно-синем пиджаке, с туго завязанным галстуком, закреплённым золотой булавкой. Но всё же и тому досталось на ботинки и на штанины немного местной всепроникающей жёлтой пыли, так что и он, похоже, далеко не сверхъестественное существо.

Профессор, слегка сутулясь, держался позади него. Интересно, сколько ему лет? Наверняка за семьдесят, у него совсем седые волосы. Эйзенхардт попытался представить себе, что заставляет человека в таком возрасте ковыряться в земле чужих стран вместо того, чтобы мирно сидеть дома и разводить розы. Эта роль ему бы очень хорошо подошла. А вместо этого он столько лет живёт в пустыне, которая Эйзенхардту осточертела уже через полчаса.

Каун взялся за полог палатки, откинул его и придержал, чтобы пропустить вперёд Эйзенхардта и Уилфорд-Смита.

— Осторожно, — сказал он, когда писатель входил внутрь, — там спуск.

Свет внутри палатки был приглушённый и мягкий. Зато жаркая духота могла сразить наповал. Эйзенхардт остановился, чтобы сориентироваться. Палатка действительно была установлена точно над квадратной ямой. Сторона квадрата была примерно пять метров. У самых носков его ботинок начинались ступени вниз — с большими, разной высоты ступенями. На одном месте кто-то положил на ступеньку доску и придавил её камнями. Эйзенхардт осторожно спустился на дно ямы глубиной метра в два.

Кто-то, наверное Каун, включил освещение, и вспыхнули лампы, укреплённые по углам палатки. Эйзенхардт остановился и ещё раз огляделся по сторонам. Сколько времени потребовалось, чтобы вырыть такую яму в одиночку? А ведь вокруг десятки таких ям.

В стенах торчали большие камни, готовые, казалось, обрушиться при малейшем громко произнесённом слове. Дно было плоское, утоптанное и песчаное, а в углу лежало нечто, прикрытое тёмно-синим пластиком.

Великая тайна.

Находка, от которой мозговые извилины завязываются узлом.

В течение долгого мгновения Эйзенхардт испытывал страх — просто оттого, что он в чужой стране, в чужой обстановке, оттого, что могущественный председатель правления могущественного концерна чего-то ждёт от него — Эйзенхардт не знал, чего именно и уж тем более не знал, сможет ли он исполнить ожидаемое. Этот страх водворился в каждой клетке его тела, затрудняя каждый шаг, заставляя оглядываться на стены ямы и находить их угрожающими. Страх. Старый его спутник. Может быть, даже причина того, что он пишет о приключениях вместо того, чтобы эти приключения переживать. О своём детстве он вспоминал как о волнующем времени, полном чудес и открытий. Но однажды он испытал страх и после этого уже не выходил, а сидел дома и начал писать.

Он глубоко вздохнул, следя за выдохом. Когда-то он обнаружил, что страх исчезает в тот короткий момент, когда выдох заканчивается и лёгкие пусты. Иной раз эти секунды были для него окном в мир действительности, в мир, как тот выглядел при отсутствии страха в его глазах, в его нервных окончаниях. И сейчас, в этот момент он почувствовал, что по ту сторону страха снова была детская, волнующая радость, как будто она никуда и не исчезала.

— Идёмте, — сказал Каун, и глаза его многообещающе сверкнули. — Сюда. Откиньте плёнку.

— Прошу вас, осторожно, — спокойно добавил Уилфорд-Смит.

Эйзенхардт взялся за край плёнки и осторожно приподнял её. Под ней лежал скелет.

Но не такой, как в школе в кабинете биологии. Бледные части этого скелета лежали как попало, налезая друг на друга, как будто мёртвое тело было расплющено громадной тяжестью. Эйзенхардт вспомнил про слои земли, которые пришлось снять в процессе раскопок; возможно, именно это и произошло. Кости казались гладкими и пористыми; сам он не посмел бы прикоснуться к ним. Однако, откинув пластиковую плёнку, он присел на корточки и заворожённо уставился в пустые глазницы удивительно хорошо сохранившегося черепа. Итак, когда-то это был человек.

— Как уже было сказано, — повторил профессор в своей медлительной манере речи, источавшей вежливую неназойливость, — этой могиле ровно две тысячи лет. Селение прекратило существование, насколько мы сегодня можем предположить, самое позднее в девяностом году, к тому времени оно простояло не больше двухсот лет.

— Я понимаю, — кивнул Эйзенхардт и спросил себя, какая же во всём этом может быть тайна. Ну, скелет, ну и что? Чего ещё можно было ожидать, раскапывая кладбище двухтысячелетней давности? Куча голых костей, анатомически соединимых, рядом несколько погребальных предметов наподобие этого льняного плоского мешочка рядом с грудиной…

— Правильно, — кивнул Джон Каун, — приглядитесь к нему внимательней.

Эйзенхардт прищурил глаза. Мешочек был прямоугольный, чуть больше ладони, и был сделан из чего-то вроде мешковины, которая казалась на вид пересохшей и ломкой. Сквозь ткань просвечивало что-то светлое.

Каун встал над ним, выжидательно скрестив руки на груди. Казалось, ему доставляет удовольствие наблюдать, как Эйзенхардт плутает в темноте.

— Откройте мешочек, — потребовал он.

— Открыть? — переспросил Эйзенхардт.

— Да. Он распорот справа.

Одно дело смотреть, но вот взять в руки… В музеях он был приучен к тому, что ничего нельзя трогать руками, особенно если точно знаешь, что предмету тысячи лет или он особенно чувствительный — или и то и другое вместе. Эйзенхардт протянул руку и почти вздрогнул, когда кончики его пальцев, каким-то чудом ставшие сверхчувствительными, коснулись материала мешочка, его деревянистых, шершавых нитей, которые подались под его прикосновением, раскрошившись в пыль. Но мешочек и в самом деле был вскрыт на правой стороне, и он как мог осторожно приподнял ткань.

Внутри находился другой мешочек из странно гладкого, молочно-белого материала, с виду похожего на перламутр, а на ощупь напоминающего пластик.

— Ну, видели ли вы когда-нибудь нечто подобное? — с любопытством спросил Каун.

Эйзенхардт медленно покачал головой.

— Думаю, нет. Или я должен был видеть?

Каун тихо засмеялся. Что-то в его голосе вибрировало, как будто он больше не мог выдерживать внутреннее напряжение.

— Я всё же думаю, что нечто подобное вам уже приходилось видеть. Впрочем, и этот мешочек вскрыт с правой стороны — загляните внутрь!

Отчего его руки так дрожат? Что всё это значит? Его пальцы скользнули внутрь так осторожно, как будто он сдавал экзамен на звание дипломированного вора-карманника. На ощупь это было похоже на синтетику. В свете потолочных прожекторов, горевших так же горячо и ярко, как солнце, он действительно увидел разрез — справа и сверху, — как будто сделанный ножом. Эйзенхардт взялся за свободный уголок и осторожно приподнял его.

Он услышал, как профессор сделал вдох. Он почувствовал, как информационный король замер. Он не мог бы сказать, что, собственно, он ожидал там увидеть, но только не это. Уж никак не это. То, что он обнаружил, было настолько неожиданно, что его мозгу, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы осознать те сигналы, которые ему посылали глаза.

Проще говоря, он не мог поверить тому, что увидел.

Это была инструкция по применению видеокамеры SONY.

Стивен поднял руки извиняющимся жестом.

— Мне очень жаль, но такова правда. Я сидел там, как идиот, уставившись на неё, и ждал, что вот сейчас она растворится в воздухе, окажется миражом, следствием теплового удара, я не знаю чем ещё. Но эта штука не исчезла. Я держал её в руках, как вот это меню.

— Инструкция по применению ? — Юдифь уставилась на него, на её лице отражалось только одно: недоверие. —Для видеокамеры ?

— Для SONY MR-01 CamCorder. А внизу было подписано: «Версия для США». Я не думаю, что эта вещь была тем предметом, который клали в могилы в пятидесятом году от рождества Христова.

Кельнер принёс их заказ. Лицо его блестело от пота, казалось, что за ним кто-то гнался, по крайней мере, он задыхался так, что того и гляди рухнет без сил. Трое раздвинули головы, чтобы он смог поставить им еду, что он и сделал без слов, после чего снова исчез в сутолоке.

— Сперва я подумал, что меня кто-то разыгрывает, — продолжал Стивен, берясь за вилку и нож. Он уже забыл, как называется то, что он заказал, но вид рыбы был привлекательный, и пахла она соблазнительно. — Я сказал себе: вот сейчас ты поднимешь голову, а они выглядывают из-за края ямы, давятся от смеха и только того и ждут, чтоб посмотреть, как у тебя вытянулась рожа. Но потом я глянул вверх — и никого.

Иешуа непонимающе качал головой, в то же самое время снимая с рыбы кожу и отделяя мясо от костей. Он делал это так обстоятельно, как будто работал над археологической находкой.

— И что потом?

— Потом я раздумывал. К тому же очень долго. Думаю, я битый час просидел в своей яме, ничего не делая, только размышляя. Но мне так и не пришло в голову ничего лучше, как поставить в известность профессора. — Стивен взял в рот кусочек и начал жевать. Вкус был так же хорош, как и запах. Действительно находка, этот ресторан. — И его реакция показалась мне заслуживающей внимания.

— Да? — сказал Иешуа.

— Он долго смотрел на находку, не говоря ни слова. Потом он тихо попросил меня пока что никому об этом не рассказывать. «Никому!» — дважды повторил он и настойчиво посмотрел мне в глаза. А после этого отправил меня в подручные к Пьеру. К Пьеру, который говорит только по-французски. А мои познания во французском не идут дальше Oui и Non и ещё Voulez-vous couchez avec mot. (Да. Нет. Вы не хотите со мной перепихнуться?)

Юдифь прыснула. В этих пределах французским владела, кажется, и она.

— А ты взял и всё нам рассказал. Стивен небрежно махнул рукой:

— Ах, такие вещи меня никогда не трогали; он просто плохо меня знает. То есть, он отправил меня в ссылку, распорядился поставить над ямой палатку, пошёл звонить по телефону, а на следующий день на раскопках появляется главный спонсор, совершает форменный набег с целым войском, как Аттила с гуннами, что всё это может значить? Он что, думает, что я перестал ломать над этим голову?

— И что, ты думаешь, это значит? — спросил Иешуа.

— Ясно одно: мёртвый, которому в могилу положили инструкцию по эксплуатации CamCorder'a, ни в коем случае не был евреем начала нашей эры, — вывел Стивен. — Я думаю, его убили совсем недавно и зарыли там.

Иешуа в ужасе распахнул глаза.

— Боже мой! Ты всерьёз так считаешь?

— Я, конечно, не могу быть уверен полностью. Но это могло бы служить объяснением.

Юдифь задумчиво наморщила лоб:

— А для чего убийце понадобилось зарывать вместе с жертвой эту инструкцию?

— Может, это была решающая улика. Вещественное доказательство, которое выдало бы убийцу.

— Но если оно могло его выдать, он бы его просто сжёг. Или зарыл где-нибудь в другом месте. Могила его жертвы как раз худшее место для улики. Представь себе, что её бы там не было — тогда любой принял бы мёртвого за обычную археологическую раскопку.

За спиной Юдифи опять кто-то начал разворачивать газету. На сей раз верхний край еврейского выпуска задевал её затылок, но она пока не замечала этого.

— Ты же только что сказал, что мёртвый лежал в некрополе. — добавил Иешуа. — В одном ряду с другими могилами.

— Да.

— Это значит, что убийца ещё несколько лет назад знал об этом поселении, разве не так?

— Точно, — протянул Стивен. — А ведь оно было обнаружено на спутниковом снимке только в этом году. Верно.

— Да. И это странно.

— Если бы я хотела спрятать труп, — мрачно вставила Юдифь и провела рукой по волосам, однако не задела газету буквально на миллиметр, — то необнаруженное место будущего археологического интереса было бы для этой цели самым глупым выбором, разве не так? Я хочу сказать, если бы я кого-нибудь убила, я бы хотела, чтобы его вообще никогда не нашли.

Стивен смотрел мимо неё, на газетную страницу, и что-то на этой странице привлекло его внимание, хотя он не понимал на иврите ни слова. А может, всё дело было в человеке, который пытался читать свою газету в сумеречном освещении ресторана?

— А может, убийца хотел, чтобы труп был найден? — рассуждал он вслух. — И хотел, чтобы труп сразу же был идентифицирован как жертва убийства. И вот ещё что: приехал-то Джон Каун со своими людьми, а не криминальная полиция. Что бы это могло означать?

Юдифь снова ощупала на затылке великолепие своих угольно-чёрных локонов, и на сей раз ей удалось поймать краешек газеты. Она в гневе обернулась и накричала на человека, хотя трудно было догадаться, почему она приходит в такую ярость. Стивен улыбнулся, когда, щуплый очкарик с внушительной бородой, испуганно рассыпаясь в извинениях, начал обстоятельно сворачивать свою газету.

И тут он наконец понял, что привлекло его внимание.

— Юдифь!

Она растерянно взглянула на него. Он встал, перегнулся через стол, не замечая, что опрокидывает вазу с цветами, и вцепился в газету.

— Это фото! — воскликнул он, вырвал газету из рук мужчины и положил её перед Юдифью: — Что тут написано? Под снимком?

— Стивен? Что ты делаешь?

Он тыкал указательным пальцем в фотографию:

— Это и есть тот человек, который приехал на такси. Как раз когда мы отъезжали. Что здесь написано?

— Какой ещё человек?

— Просто прочти мне, что здесь написано.

— Стивен, какого мужчину ты имеешь в виду?

— Ты доведёшь меня до бешенства, — прорычал Стивен. — Иешуа, что здесь написано, черт возьми!

Иешуа в недоумении, но послушно склонился над газетным снимком, сделанным, по всей видимости, в самолёте.

— «Петер Эйзенхардт, известный немецкий писатель, в настоящее время находится в поездке по Израилю, чтобы собрать материал для своего очередного романа…»

— Петер Эйзенхардт! — воскликнул Стивен. — Точно! Спасибо.

Он забрал у него газету и вернул её владельцу, который наблюдал всё происходящее, ничего не понимая.

— Когда мы уезжали из лагеря, там стояло такси, которое подъехало незадолго до тебя, — сказал Стивен, обращаясь к Иешуа. — Я ещё спросил тебя, кто этот человек, помнишь?

Иешуа кивнул.

— Я знал, что уже видел это лицо на фотографии, но никак не мог вспомнить, где. Теперь вспомнил.

Один из участников его бразильской экспедиции был немец, у него с собой было два карманных издания романов Петера Эйзенхардта. На задней стороне обложки Стивен видел портрет автора.

— Ну, и что? — недоумевающе спросила Юдифь. — Мне это имя ни о чём не говорит, к сожалению.

Стивен откинулся на спинку стула, и на мгновение ему показалось, что на него обрушился шум ресторана: поток голосов, говорящих на разных языках, звон бокалов, смех и стук ножей и вилок. Безумная мысль пронеслась у него в голове, совершенно безумная мысль…

— В Германии, — медленно сказал Стивен, — это довольно известный автор научно-фантастических романов.

Юдифь посмотрела на него, он выдержал её взгляд. Стивен Фокс любил безумные мысли. Всей жизнью, которую он вёл, он был обязан безумной мысли. Но эта — превосходила всё…

— Может быть, — рассуждала она, — этот Джон Каун хочет экранизировать его роман. И поскольку оба одновременно оказались в Израиле, они условились о встрече…

Стивен отрицательно покачал головой, очень медленно, почти незаметно.

— Каун — производитель новостей. Фильмы его не интересуют. Он ещё никогда не продюсировал фильмы.

— Ну, хорошо, мистер Хитроумец. Значит, не фильм. Тогда скажи сам, что это значит.

— Я не знаю.

— Научная фантастика, говоришь? — ломал голову Иешуа.

Стивен только буркнул что-то в ответ. В его голове кипело. Он посмотрел на свою полупустую тарелку и понял, что больше не может есть. Научная фантастика. Вот именно.

— Нельзя ли сделать так, чтобы мы как можно скорее ушли отсюда? — попросил он слабым голосом.

Они оставляли позади себя улицы, где из одного ресторана доносились джазовые импровизации на пианино, из другого плач электрогитары, сопровождавшей танец живота, и их движение напоминало бегство. Стивен двигался вперёд, сам не зная, куда он идёт. В его мозгу продолжалось кипение.

— Стивен! — окликнула его Юдифь. — С тобой всё в порядке?

Он достал из кармана мобильный телефон и включил его.

— Всё в порядке. Всё прекрасно. Я только хочу позвонить.

— Позвонить?

Он остановился у какой-то массивной стены, которой было не меньше тысячи лет, и стал набирать номер. Тёмная вода портовой лагуны с плеском набегала на мол, в темноте угадывались очертания кораблей, и было тихо.

— Куда ты звонишь? — спросил Иешуа.

— В SONY.

— В SONY? Стивен остановился.

— Вы что, оба будете повторять всё, что я скажу? Я звоню в фирму SONY, да. Я хочу узнать об этой видеокамере всё, что только возможно.

— В такое время?

— В Японии сейчас как раз, — он взглянул на свои наручные часы, — около одиннадцати часов утра.

— Ты звонишь в Японию? — Иешуа явно беспокоился за состояние рассудка Стивена.

— Кажется, это я уже сказал. Да. SONY — это японская фирма.

Юдифь оглядела его с недоверием, словно прикидывая, действительно ли он слетел с катушек или только прикидывается дураком.

— А номер SONY, Япония, ты, конечно, помнишь наизусть?

Стивен поднял вверх свой крошечный чёрный мобильник, словно держал в руках козырную карту.

— Просто есть смысл обслуживаться у хорошего провайдера с настоящим сервисом, пусть за это приходится платить чуть больше. Когда мне нужно связаться с кем-нибудь, чей номер я не знаю, мне достаточно позвонить в круглосуточную диспетчерскую, там есть все телефонные справочники мира. Всё понятно?

Юдифь хотела было что-то сказать, но передумала и только кивнула.

Он снова начал набирать. Ему ответил женский голос, такой свежий и приветливый, как будто было светлое утро. А может, там, где она сидела, как раз и было утро. Он сказал ей, чего хочет:

— SONY, Япония, и там по возможности того, кто говорит по-английски!

После чего она бодро прочирикала: «Минуточку, пожалуйста!» и поставила его на ожидание. Юдифь переглянулась со своим братом:

— Я сама себе кажусь такой старомодной и отсталой, — пробормотала она.

— Добрый день! — услышал наконец Стивен и постарался говорить медленно и отчётливо. Видимо, персона на другом конце провода была не особенно сильна в английском. — Меня зовут Фокс, я звоню из Израиля. Израиль, да. На Ближнем Востоке. Да. Между Египтом и Сирией… Палестина, совершенно верно.

Иешуа скривился.

— Меня интересует ваш CamCorder MR-01. Я хотел бы знать, где в Израиле найти вашего дилера, у которого я мог бы взглянуть на эту камеру. — Пауза. — MR-01, да. — Ещё одна пауза, на сей раз более длительная. — Нет, совершенно точно. MR-01. M как в Мадагаскаре, R как в Рио. Тире, ноль, один. Да.

Они увидели, как глаза Стивена расширяются по мере того, как он выслушивает ответ. Когда он снова заговорил, его голос странно изменился:

— Ах. Я понимаю. Ах, вон как. Да. Ничего не поделаешь. Да, большое спасибо. Большое спасибо за справку. Нет-нет, вы мне как раз очень помогли. Большое спасибо.

Пиканье, последовавшее после разъединения, прозвучало жалобно и бессильно. Стивен стоял, смотрел пустыми глазами на телефон, потом глянул в сторону моря, там на берегу какая-то компания организовала маленькое пати. Из переносного магнитофона слышалась музыка, долетавшая сюда обрывками, и тёмные, стройные фигуры танцевали, некоторые из них в воде.

— Ну? — наконец прервала молчание Юдифь. Стивен изобразил короткую, безрадостную улыбку.

— Научная фантастика, — сказал он, снова посмотрел на свой телефон, выключил его и сунул обратно в карман. — Научная фантастика.

— Ты мог бы выразиться пояснее? Что тебе сказали? Стивен шумно выдохнул и окинул взглядом чёрную

ночную лагуну порта.

— SONY CamCorder MR-01, — сказал он, — ещё только в разработке. Эта камера появится на рынке не раньше, чем через три года.


7

<p>7</p>

Монета 47: местоположение 98, страт. JE 14/6, Пер. 30; Ф. 83. Вес АЕ 2,53 г. — Клавдий (AD 51—64), год 14; иудейский прокуратор: Антониус Феликс. — Рекомендация: MES-HORER 232. — Относится ко времени: 54 г. н.э.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

— Ну? — торжествующе спросил владелец второй по величине мировой информационной сети. — Как вам это?

Эйзенхардт тяжело поднялся. Его правая нога затекла, когда он сидел на корточках.

— Трудно сказать, — помедлив, ответил он. — Выглядит как странная шутка.

— А если это не шутка?

— Что же тогда? — писатель разминал себе ногу. — Вы же сказали, что эту находку сделал ваш вольнонаёмный рабочий. Почему вы думаете, что всё так и есть, как он сказал?

Джон Каун бросил на профессора требовательный взгляд:

— Расскажите ему, что вы знаете о датировке.

— Мы можем, — начал тот, — исходить из того, что слой почвы, в котором был найден скелет, не был повреждён. Другими словами, можно исключить, что покойник был погребён здесь позже. Довольно часто случается, что кладбище закладывают на том же месте, где оно располагалось несколько веков назад, особенно в стране, которая населена так давно, как эта. На это необходимо обращать внимание при раскопках, в противном случае можно ошибочно отнести находки к другой эпохе, и есть общепринятые, очень верные знаки, по которым это можно определить. Но в данном случае, как я уже сказал, слой не был повреждён и даёт возможность однозначной датировки — на основании множества монет, керамических обломков, растительной пыльцы и кусков древесины, которые позволяют относить их к той или иной эпохе по годовым кольцам. Иными словами, твёрдо установлено, что скелет пролежал погребённым две тысячи лет.

— Скелет, — кивнул Эйзенхардт. — Однако ведь дело не в нём, а в этом мешочке.

— Но мешочек лежал непосредственно рядом.

— Когда вы его увидели. Но лежал ли он рядом, когда скелет был раскопан?

— Я могу показать вам под микроскопом волокна материала наружного мешочка. Эти волокна сделаны из растения, которое здесь не разводили последние пятнадцать веков.

— Но, может, разводили где-то в другом месте?

— К тому же ткань безошибочно очень древняя.

— Ну, хорошо. Кто вскрыл мешочек?

— Это сделал мистер Фокс. Молодой человек, который его нашёл.

— Так принято, чтобы рабочие наносили находкам повреждения?

— Нет, конечно же нет. Я уже сделал ему выговор.

— Но ведь легко можно представить, что он подменил содержимое мешочка.

— Можно, да. Но для чего бы ему это понадобилось?

— Чтобы сыграть с вами шутку. Уилфорд-Смит помотал головой:

— Он не из тех, кто играет с другими шутки.

— Хорошо, — писатель переводил взгляд с одного на другого. — Что именно вы хотите, чтобы я сейчас сделал? У меня такое чувство, что у вас уже готова теория, и она состоит, по-видимому, не в том, что кто-то устроил здесь подлог. Может быть, сперва вы сами скажете мне, что вы обо всём этом думаете?

Каун снова вмешался:

— Мы думаем, что подлога здесь не было. Я предлагаю следующее: мы перечислим вам всё, что считаем несомненным, и затем я скажу вам, какие выводы мы из этого делаем. А вы нам скажете, какие заключения приходят в голову вам.

— Это разумно.

— Во-первых, — начал перечислять Каун, разгибая пальцы правой руки и расхаживая взад и вперёд, — слой, в котором обнаружен скелет, имеет возраст две тысячи лет и при раскопках оказался неповреждённым. Во-вторых, мешочек сшит из материала, который использовался в этих краях две тысячи лет тому назад, а в наши дни не используется нигде. В-третьих, материал второго мешочка — однозначно пластмассовая плёнка; она кажется окрашенной под воздействием ещё не известного нам фактора. В-четвёртых, и бумага, на которой напечатана инструкция по эксплуатации, кажется очень старой, как бы странно это ни звучало. Мы, конечно, предпримем исследование при помощи радиоуглеродного метода, чтобы все материалы — ткани, бумага, кости — были точно датированы, но это потребует времени.

— Впрочем, мы обнаружили, — добавил к этому профессор, — в двух зубах черепа амальгамные пломбы. Амальгама впервые начала применяться для пломбирования зубов в 1847 году во Франции.

— Что, утерянное изобретение?

— Нет. У покойника два профессионально рассверленных и запломбированных зуба, на остальных зубах мы видим последствия ужасного кариеса, а некоторые зубы отсутствуют. Если бы в пятидесятом году от рождества Христова были такие прогрессивные зубные врачи, что бы помешало нашему пациенту снова к ним обратиться?

Эйзенхардт вздохнул, сцепил руки за спиной, сделал несколько шагов, потом вернулся и снова отправился тем же путём, остановился перед могилой и стал смотреть на почти высвобожденные из земли кости. В воздухе стоял запах горячей пыли. Череп блестел в свете ламп, только глазницы отбрасывали внутрь тёмные тени.

— Вы думаете, что это путешественник во времени, не так ли?

На один удар сердца воцарилась тишина, потом он услышал, как Джон Каун засмеялся.

— Вот видите, — крикнул он профессору. — Что я говорил? Для писателя-фантаста это всё детская игра. Там, где мы свернём голову от тщетных усилий, он просто глянет — и готово, он уже знает, в чём тут дело!

Он захлопал в ладоши, как ребёнок, но это выглядело у него скорее угрожающе, чем радостно.

Эйзенхардт почувствовал, как его желудок сводит судорога.

— Итак, это ваша археологическая сенсация, — сказал он, — скелет путешественника во времени.

Каун замер.

— Нет, — сказал он таким тоном, как будто ему только теперь стало ясно, что Эйзенхардт так и не понял главного. — Это ещё не сенсация.

— А что же ещё?

— Подумайте сами, — потребовал человек в тёмно-синем костюме. — Путешественник во времени. С видеокамерой.

Эйзенхардт уставился на него. До него дошло.

— О, Боже мой, — вырвалось у него. Каун по-волчьи улыбнулся.

— Да… чего же ещё он захотел бы две тысячи лет назад?

Они искали дорогу назад к машине Иешуа и непроизвольно ускоряли шаг, словно за ними кто-то гнался.

— Забудьте всё, что мы говорили про убийство, — сказал Стивен. — Это никакое не убийство.

— А что же?

— Покойник действительно умер две тысячи лет назад, был погребён, а мы его отрыли.

— А мешочек? С руководством по эксплуатации?

— Тоже.

Что это за город такой, если в половине второго ночи улицы забиты машинами?! Стивен остановился, воззрился на весь этот хаос и потом повернулся к своим спутникам:

— Моя теория звучит совершенно безумно, однако она объясняет всё. Слушайте: в скором будущем некто откроет способ путешествия во времени. Самое раннее через три года, а может, и позже, но в любом случае в то время, когда этот SONY MR-01 будет лучшим CamCorder'oM, какой только можно будет купить за деньги. Этот некто купит его и отправится с ним в прошлое, на две тысячи лет назад. По каким-то причинам ему не удастся вернуться назад в своё время. Он вынужден будет остаться там, жить среди тогдашних людей до самой смерти. Его похоронят, и кто-то вложит в его могилу этот мешочек с запаянной в пластик инструкцией, даже не зная, что это такое вообще. А мы его теперь отрыли — за несколько лет до того, как он отправится в прошлое!

Он смотрел в лица своих друзей, и их нижние челюсти медленно отвисали.

— Но ведь это означает, — сказала наконец Юдифь, — что тот, чей скелет там сейчас лежит, ещё жив?

— Правильно.

Иешуа казался предельно ошарашенным.

— Тогда мы должны его разыскать! Предостеречь его!

— И что тогда?

— Чтобы он не отправлялся в это путешествие.

— Но тогда мы его не выроем, — перебила сестра. — А если мы его не выроем, то мы вообще не придём к мысли предостеречь его. А поскольку мы его не предостерегли, он всё-таки отправится в прошлое. И тогда мы его выроем, — она залилась звонким, как колокольчик, смехом. — Наверное, я всё-таки не такая уж и отсталая!

— Это действительно безумная теория! — беспомощно повернулся Иешуа к Стивену. — У меня голова сразу тупеет, как только я начинаю об этом думать.

Они снова пустились в путь. Из нескольких раскрывшихся на улицу дверей хлынул поток людей, и Стивен не сразу понял, что это закончился киносеанс. Они пробились между сигналящими, воняющими машинами на другую сторону улицы и свернули по команде Иешуа на более спокойную поперечную улицу.

— Дело не в том, чтобы предостеречь этого человека, — сказал Стивен. — Я могу себе представить, что он даже знает, что не вернётся назад. Может быть, путешествие во времени действует только в одном направлении, и он, возможно, сознательно пошёл на это.

— Но кто же на такое пойдёт? — спросил Иешуа.

— Ах, слушай, почему бы нет? Ради такого-то!

— Ради какого такого?

Он остановился и непонимающе посмотрел на них:

— Да вы что? Допустим, я могу отправиться на две тысячи лет назад. Я знаю, что не вернусь, но я могу захватить с собой лучшую видеокамеру, какая только есть. И вы спрашиваете, кого я буду там снимать?

Две физиономии по-прежнему смотрели на Стивена, тупо моргая глазами. Пока до Стивена не дошло.

— Ах, чёрт, — пробормотал он. — Ну, всё понятно. Вы же евреи. Чего с вас взять…

Он глубоко вздохнул:

— Итак, снова да ладум. Подумайте о том, что человек, который отправляется в прошлое, берёт с собой американскую версию инструкции по пользованию. Не японскую, не еврейскую. Возможно, он американец. А для американца, который берёт на себя решение отправиться на две тысячи лет назад и не вернуться, во всём тогдашнем мире может быть единственный интересующий его мотив — Иисус из Назарета. Иисус Христос.

В продолжение одного удара сердца у него было такое чувство, что он вышел за пределы собственного тела и увидел со стороны самого себя, стоящего на узенькой, тёмной улочке Тель-Авива, и услышал эхо своих слов, отражённое от спящих домов вокруг. Потом это мгновение минуло. Он зажмурился. Что он только что сказал?

— Верно, — сказала Юдифь. — Он жил в то время.

— Да, — поддержал ее Иешуа. — Именно на этом факте основано летоисчисление. — Но тут ему пришло в голову, что иудейская культура ведёт собственный отсчёт исторического времени: сейчас у них 5760 год. Но даже правительство государства Израиль придерживается христианского календаря. Навскидку он не мог припомнить ни одного государства мира, которое не придерживалось бы его. Да, можно было с полным правом сказать, что всё современное летоисчисление основано на рождении Христа.

Стивен почувствовал, как его ладони становятся влажными. Мурашки пробежали у него по спине, волосы на затылке встали дыбом. Брожение в мыслях прекратилось, и воцарилась кристальная ясность, от которой у него даже дыхание перехватило.

— Джон Каун, — продолжал он голосом, который странным образом просел, — выстроил такую же теорию. Поэтому он здесь. Он сказал себе, что где-то должна быть и камера, запакованная и запечатанная, чтобы продержаться две тысячи лет в целости и сохранности, а в камере видеоплёнка.

Он увидел, как Юдифь медленно, понимающе кивнула. Он увидел лицо Иешуа в свете уличного фонаря — оно было бледным. Всё стало ясно. Все элементы пазла сложились в законченную картинку.

— Он хочет заполучить это видео, — сказал он.


8

<p>8</p>

Было исследовано строение стенок некоторых сосудов, при этом куски фрагментов сосудов были обломаны и заново обожжены в электрической оксидирующей печи, причём пробы подвергались в течение одного часа самой высокой температуре: 800—900 градусов для железновеково-византийской/франко-арабской керамики и 1000 градусов для средневековой и позднейшей керамики. Благодаря оксидированию обломки приобретали в большинстве своём более светлые тона, и тогда добавки, равно как и глазурь, становились лучше видны. Если обломки разрушались от высокой температуры, это давало возможность судить о температуре первоначального обжига (ср. гл. III. 5-1).

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Мобильный дом Джона Кауна можно описать двумя словами: «соответствующий положению». Большую его часть занимал роскошный кабинет, стены которого были облицованы тёмным деревом, а пол покрыт серым мягким ковром с ворсом по щиколотку. Пыльные ботинки оставляли на этом ковре грязные следы, вид которых причинял почти физическое страдание. В комнате царствовал громадный письменный стол красного дерева, на котором стояла бронзовая лампа с зелёным абажуром, — Эйзенхардт видел такие только в американских художественных фильмах. Над мощным чёрным кожаным креслом висела картина, написанная маслом и имеющая очень дорогой вид, — наверняка она таковой и являлась. На приставном столике стоял компьютер, на экране которого медленно вращался фирменный логотип «Каун Энтерпрайзес», а рядом толпилась целая батарея телефонов. Эйзенхардт вспомнил об антеннах, которые он заметил на крыше мобильного дома, среди них была большая спутниковая тарелка, которая наверняка годилась для двустороннего общения через спутники связи. Джон Каун мог находиться как угодно далеко от своей головной штаб-квартиры, но всегда имел возможность держать бразды правления в своих руках.

И что самое приятное: в помещении было прохладно.

— Что вы будете пить? — спросил магнат и открыл холодильник, набитый бутылками, в которых соблазнительно мерцали жидкости всех цветов. — Канадский виски для вас, как всегда, профессор?

— Да, спасибо, — вздохнул Уилфорд-Смит, опускаясь в кресло. Вид у него был утомлённый.

— А вы, мистер Эйзенхардт?

Писатель помедлил. Он редко пил алкоголь, и не столько из-за здоровья или из принципиальных соображений, сколько по той простой причине, что после этого чувствовал себя хуже, чем до того. Алкоголь ухудшал его самочувствие. В лучшем случае его одолевала сонливость.

— А нет ли у вас чего-нибудь безалкогольного? — спросил он.

Каун посмотрел на него взглядом, в котором Эйзенхардт прочитал некоторое неодобрение: как будто он нарушил неписаные правила. Испортил игру. Однако Каун спросил, не изменившись в лице:

— Что именно? Кока-колу? Имбирный эль? Перье?

— Кола была бы то, что нужно.

Каун подал им стаканы, себе намешал какой-то сложный напиток и сел за свой стол. Эйзенхардт невольно ожидал, что председатель правления слегка потянется, расслабит галстук и откинется на спинку кресла, но Каун лишь пригубил свой напиток, подался вперёд и уставился на писателя:

— Что вы думаете обо всём этом? — спросил он.

— Гм, — растерялся Эйзенхардт и стал подыскивать слова. Даже в повседневной жизни это давалось ему не так легко; по-английски же было вдвое сложнее. — Что я могу сказать? У меня такое чувство, что я по ошибке попал в фильм про Индиану Джонса.

По лицу медиамагната пробежало некое подобие улыбки, однако он ничего не сказал.

— Вполне ли вы уверены, что это не подстроенная фальсификация? — спросил Эйзенхардт. — Вспомните о дневниках Гитлера.

— Это было первое, о чём я подумал. Но есть ещё дневники Йозефа Геббельса, и они подлинные, — Каун бросил взгляд на свои наручные часы — плоские, золотые и, судя по виду, чудовищно дорогие. — Между тем пробы материалов уже должны были поступить в лабораторию в Чикаго, там радиоуглеродным методом определят их возраст. Если обнаружится, что бумаге две тысячи лет, то не останется никакого другого объяснения, кроме путешествия во времени. Ведь вы со мной согласны, не так ли? —Да.

— Существует и камера. В этом я уверен. И я также уверен, что она хорошо сохранилась.

Эйзенхардт наконец собрал слова для возражения, которое уже некоторое время вертелось у него в голове.

— А вы не подумали о том, может ли вообще видеоплёнка, пролежавшая в земле две тысячи лет, сохранить хоть какое-то изображение? Видеосъёмка — это магнитная запись. С течением времени намагничивание рассеивается. Через две тысячи лет, может статься, останется один только фоновый шум.

— Правильно, — кивнул Каун. — Это было первое, что я проверил. Я говорил с учёными из НАСА, которые используют радиосигналы от космических зондов, фотографирующих такие удалённые планеты, как Уран или Нептун. У этих специалистов точно такие же проблемы: им приходится отфильтровывать слабый сигнал из космического шума. И вот, по кристально ясным картинкам, которые они выдают, можно видеть, что с этими проблемами они справляются. Может, понадобится время для обработки на дорогих высокомощных компьютерах, но то, что снято на эту видеоплёнку, можно снова сделать видимым, сколько бы времени ни прошло.

— А, — растерянно протянул Эйзенхардт. Да, это звучало убедительно.

— Разумеется, я ничего не сказал им про путешественника во времени, — добавил Каун. Теперь он действительно откинулся назад, держа свой стакан обеими руками на уровне груди. Жидкость мерцала медовым цветом. — Я представляю себе, что он работал на пару с союзником… — он замолк и сам себя поправил: — Он будет работать на пару с союзником. Вот видите? Это то самое, о чём я вам говорил: мозги вывихнешь, думая обо всём этом. Поэтому вы и нужны мне, мистер Эйзенхардт. Вы уже написали несколько историй о путешествиях во времени; это значит, что вы в своей фантазии уже продумали те проблемы, с которыми мы теперь столкнулись в реальности. Эйзенхардт, помедлив, кивнул.

— Итак, он будет действовать вместе с кем-то ещё. Они условятся, где будет спрятана видеокамера. После чего один отправится в прошлое, а второй просто пойдёт в условное место и найдёт там съёмку, сделанную другим. Правильно я мыслю?

— Да. Но только если всё удалось, — поправил Эйзенхардт.

Он почувствовал, что очень устал. Скорее надо поспать: завтра утром всё будет выглядеть по-другому. На свежую голову ему придут какие-нибудь новые идеи, которых нет у этого могучего и, кажется, неутомимого босса.

— Всё удастся. Никто не станет отправляться в прошлое, не приняв здесь все возможные меры. Камера лежит в условном месте. Вопрос только — где. О чём договорились эти двое? Или, точнее, о чём они договорятся? Войдите в положение путешественника во времени, влезьте в его шкуру, отгадайте его мысли. Вы же писатель — это ваша работа, перевоплощаться в ваших персонажей. Разузнайте, о чём он подумает. Найдите мне камеру.

Голос Кауна изменился, пока он говорил, и приобрёл острое, требовательное, металлическое звучание. Эйзенхардт смотрел на этого человека и чувствовал внутри себя нарастающую панику, которая наподобие раскалённой руки поднималась у него из живота и хватала за горло. Подлинный Джон Каун, который всё это время скрывался под маской обходительности, дал о себе знать.

Эйзенхардт бросил нервный взгляд в сторону Уилфорда-Смита, но профессор опустошил свой стаканчик виски и смотрел прямо перед собой глазами, готовыми того и гляди слипнуться.

— Это, э-э, сразу не получится… Долгий перелёт… Но я подумаю над этим.

— У вас есть время. Не много, но есть.

— Мне придётся собрать необходимую информацию, навести справки. Мне нужен доступ в какую-нибудь крупную библиотеку.

Каун кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. Он быстро повернулся, лишь усилив пугающее впечатление, что этот человек никогда не устаёт, снял телефонную трубку и набрал двухзначный номер. Коротко сказал:

— Зайдите, пожалуйста, ко мне, — и положил трубку. — Вы получите в своё распоряжение передвижной домик рядом. Там у вас будет оснащённый рабочий кабинет. Во всём прочем…

У входа послышались шаги, дверь открылась, и вошёл мужчина, которого Эйзенхардт ещё не видел. Профессор вскинулся, и по тому, как он смотрел на вошедшего, было ясно, что он тоже видит его впервые.

— Господа, я хочу представить вам мистера Райана. Он шеф моего отдела безопасности и отныне будет заботиться обо всём. Райан, это профессор Уилфорд-Смит, руководитель раскопок, и мистер Эйзенхардт, писатель.

— Очень приятно, — сказал человек глубоким, низким голосом.

Он был высокого роста, не меньше ста девяноста сантиметров, и казался твёрдым, как сталь, и тренированным. Элитный офицер, который носил не форму, а всего лишь скромный комбинезон цвета хаки. Его рукопожатие было холодным, быстрым и деловым. Волосы он стриг так коротко, что об их цвете можно было только гадать, а глаза на его неподвижном лице были такие ясные и голубые, каких Эйзенхардт не видел никогда в жизни. Сколько лет этому Райану? Странным образом он не имел возраста: ему могло быть и двадцать восемь, и пятьдесят восемь лет.

— Райан, — продолжал Каун, глядя на Эйзенхардта, — достанет для вас любую книгу, какая может понадобиться. Он достанет вам вообще всё, что вам будет нужно. Он отвезёт вас в любую библиотеку страны или распорядится отвезти, если вы пожелаете. Всё, что вам придёт в голову и что может ускорить наши поиски, вы получите — только скажите ему.

Эйзенхардт кивнул, несколько озадаченный, и бросил в сторону Райана опасливый взгляд, на который тот ответил неподвижным взором.

— И, мистер Эйзенхардт, я имею в виду именно то, что говорю: всё, что вам придёт в голову.

—Да.

— И не ваше дело думать о том, перегружаете вы его заданиями или нет.

— Я понимаю.

— Если же я, — ещё раз начал Каун и посмотрел на писателя темно мерцающими тигриными глазами, — обнаружу, что вы отказались от каких-либо источников информации только потому, что их не оказалось под рукой и вы должны были затребовать их, но не сделали этого, тогда вы узнаете меня с той стороны, которая, обещаю, вам не понравится.

Вот оно. Эйзенхардту стало не по себе, он сглотнул, но потом кивнул. Медовый месяц закончился. И на том месте, которое Каун теперь занимал, он оказался вовсе не потому, что хорошо умел завязывать галстук.

— Во всём прочем, — продолжал миллиардер, подавшись вперёд, уперев локти в кожаную обивку письменного стола и сомкнув кончики пальцев обеих рук, — мы отныне предпримем все меры безопасности. Это место будет охраняться. И таких неприятных промахов, как, например, с этим Фоксом, который именно сегодня вечером отправился на какую-то там дискотеку, больше допускать не будем.

Профессор выпрямился в кресле, почувствовав себя обязанным встать на сторону своего сотрудника.

— Мистер Каун, я вас уверяю… Стивен Фокс молодой человек, у него есть виды на эту девушку, и совершенно естественно, что ему захотелось с ней куда-то сходить. А человек, который их забрал отсюда, это её брат. Я хорошо его знаю, он работает ассистентом в Рокфеллеровском музее в Иерусалиме.

Каун посмотрел на археолога, как на какое-то омерзительное насекомое:

— У нас могли возникнуть вопросы к нему.

— Спросить его мы сможем и завтра.

— Но мы могли задать их ему ещё сегодня вечером и потерять тем самым меньше времени.

Эйзенхардт наморщил лоб. Что за представления у этого человека? Он хочет решить проблему при помощи простой, насильственной арифметики по принципу: «Леонардо да Винчи нужно шесть месяцев, чтобы написать Мону Лизу? Дайте ему двадцать пять помощников, и он управится за неделю!» Так?

— Понимаю, — вздохнул Уилфорд-Смит и снова сел. Кожаное кресло, казалось, целиком поглотило его щуплую фигурку. — Но ведь он свободный человек. Я не могу предписывать ему, чем заниматься или не заниматься вне рабочего времени.

— Вы и не должны, — сказал Каун. — Отныне это будем делать мы.

Учёный угрюмо взглянул на него:

— Что это значит?

— Мы устроим информационную блокаду. Я не хочу, чтобы наше открытие стало известно раньше времени и чтобы разразилась этакая «золотая лихорадка», когда каждый, кому не лень, ринется на поиски камеры.

— И каким образом вы хотите это сделать? Большинство моих сотрудников вольнонаёмные…

— Мне это безразлично, — резко произнёс Каун.

Он заставил их вздрогнуть, как будто ударил кулаком по столу, и то, что он не позволил себе такого жеста, подействовало ещё сильнее.

— Вы по-настоящему пока ещё не отдаёте себе отчёта, с чем мы тут имеем дело, — продолжал Каун, переводя взгляд с одного на другого, как будто таким образом мог вдолбить в их тупые головы суть происходящего. — Вы думаете, это просто сенсация. Вы думаете, я потому и гоняюсь за ней, что это величайшая сенсация всех времён. Сенсационнейшая находка, когда-либо сделанная археологами. Революция в физике. Что эта видеоплёнка действительно собой представляет, вы вообще до сих пор не поняли.

Казалось, слова на несколько секунд выжидательно повисли в воздухе, а потом начали всасываться в толстое ковровое покрытие и стены, облицованные красным деревом. Больше никто не дышал. Взгляды впились в губы Кауна. Казалось, он наслаждался этим эффектом.

— Как вы думаете, — спросил он тихо, почти шёпотом, — что можно получить от Ватикана за видеозапись, доказывающую воскресение Иисуса Христа?

Он сделал паузу.

— Или, — добавил он затем с улыбкой на тонких губах, — опровергающую его?

Фары автомобиля прокалывали ночь, ощупывали серый асфальт дороги, которая вела сквозь темноту и на которой было поразительно активное движение, несмотря на два часа ночи. Говорили они немного, предаваясь каждый своим мыслям, и, если не считать гула мотора, в машине царила тяжёлая тишина.

На сей раз Стивен сидел сзади. Где-то на полпути он подался вперёд, оперся руками на спинки передних сидений и просунул голову между сидящими впереди.

— Иешуа?

— М-м-м?

— Ведь у вас в Рокфеллеровском музее есть разные лаборатории, чтобы исследовать археологические находки.

—Да.

— Ты вроде бы говорил, что вы исследуете и старые бумаги?

— Папирусы. Не бумаги. Да, через нас проходит множество папирусов.

— Понимаю, папирусы. Из тростника.

— Не из тростника. Папирус делали из сердцевины многолетника, который по-латыни называется cyperus papyrus. Осока.

— Но ведь это нечто другое, чем бумага.

— Правильно.

Стивен кивнул. Навстречу им прогромыхал тяжёлый грузовик. На краю дороги блеснула на мгновение табличка, на которой кто-то чёрной краской замазал еврейскую и английскую надписи, оставив только арабскую.

— Допустим, профессор захочет исследовать инструкцию. Как ты думаешь, где он сможет сделать это лучше всего?

— У нас.

— У вас? Но ведь вы работаете только с папирусами?

— Работаем. Но мы точно так же можем реставрировать и бумагу. Это даже проще, чем реставрация папирусов. Только до сих пор никто не приходил к нам со старой бумагой.

— Почему?

— Потому что в исторические времена во всём Средиземноморье в качестве писчего материала использовался исключительно папирус.

— Но ты мог бы реставрировать и бумагу?

— Конечно.

— Так обработать истлевшие листки, что их можно будет без опасений перелистывать?

— Запросто.

— Выцветший шрифт снова сделать видимым?

— Без проблем.

— Хорошо, — сказал Стивен. — Это хорошо.

Тут вмешалась Юдифь. Она повернулась на своём сиденье так, что могла видеть Стивена сбоку. Недоверие на её лице скорее угадывалось, чем читалось в слабом свете приборной панели.

— Наверняка тебя интересует не просто работа Иешуа, так?

Стивен уронил голову вперёд, как будто ему вдруг стало тяжко, и пробормотал:

— Да, меня интересует не просто работа Иешуа.

— А что ещё?

— Я кое-что забыл.

— Не понимаю.

— Я кое-что забыл. То есть, забыл рассказать. Иешуа, пожалуйста, смотри хотя бы ты на дорогу!

Машина начала петлять по асфальту, потому что Иешуа, как и его сестра, повернул голову, чтобы недоверчиво взглянуть на Стивена.

— Забыл? — Юдифь не верила ни одному его слову. Стивен вздохнул:

— Я действительно забыл. Я забыл это сказать, когда показывал профессору мою находку, а потом, когда я рассказывал всю эту историю вам, я опять об этом забыл. Это действительно странно.

— Ну и? Сейчас-то ты вспомнил? Выкладывай!

Стивен переводил взгляд с брата на сестру. Глаза Юдифи блестели в темноте догадливо и желанно, похожие на два глубоких тёмных озера. Иешуа смотрел вперёд на дорогу и казался напряжённым, словно очередная волнующая история была ему нужна так же, как больному-сердечнику повестка об уплате налогов.

Но уж таково свойство приключений. Приключения и адреналин неразрывно связаны одно с другим. И ведь Иешуа был израильтянином, жителем страны, подвергавшейся постоянной угрозе, и он, пожалуй, был настолько же привычен к стрессу, как нью-йоркский биржевой маклер. Стивен решил не щадить его. Может быть, просто странное освещение было виной тому, что Иешуа казался таким напряжённым.

— В пластиковой упаковке, — начал он, — была не только инструкция по применению.

Юдифь издала придушенный звук:

— Я так и знала.

— Я правда забыл об этом сказать, — уверял Стивен. — Просто забыл. Может быть, моё подсознание хотело это утаить, я не знаю.

— Давай я отгадаю, что там было ещё. Карта местности. С крестиком, указывающим, где тайник.

— Нет. Всего лишь несколько сложенных, истлевших листков бумаги.

Иешуа простонал:

— Истлевших!

— Да. Это было первое, что я увидел, когда разрезал мешочек. Не знаю, как я вообще на это пошёл, это было безумие, но я вытянул бумаги пинцетом. И тут на виду оказался этот фирменный логотип SONY… He знаю, почему, но это каким-то образом стёрло всё остальное. В голове больше не было места, чтобы подумать ещё про другие бумажки.

— И где они теперь, эти другие бумажки? В мусорной корзине?

— Нет, я просто положил их в мой ящик для находок, поверх земли, которую смёл туда перед этим. И ящик до сих пор ещё стоит у меня под кроватью.

— Ну ничего себе, — сказала Юдифь.

— Профессор будет не в восторге, когда ты явишься к нему с этим только теперь, — сказал Иешуа, огорчённо качая головой. — А после того, что ты рассказал об этом Джоне Кауне… Ну, не знаю. Тебе придётся ещё поработать над этой легендой, отшлифовать её, придать достоверности. Ну, чтобы он не оторвал тебе голову.

Сильный удар сотряс машину и так перегрузил амортизаторы, что раздался стук. Тца-данг. Иешуа сбросил газ. Ещё одна яма. Тца-данг. Тца-данг.

Стивен медленно вдохнул и выдохнул, пережидая толчки. Он облизнул губы, прежде чем ответить Иешуа.

— А я не собираюсь говорить им об этих бумагах. Ни Кауну, ни профессору.

Тца-данг.

Ему показалось, что сквозь шум мотора он услышал, как кудри на затылке Юдифи потрескивали, вставая дыбом. Тца-данг.

— Стивен, ты меня неправильно понял, — с трудом произнёс Иешуа. — Я хотел сказать, что ты забыл про бумаги в первый момент от испуга… Это тебе простят. От шока с каждым могло такое случиться. Это не причина, чтобы и дальше умалчивать. Ведь эти бумаги могли быть записками умершего, может быть, его дневником! А если он на самом деле был путешественником во времени, тогда там, может быть, есть указание на место, где спрятана камера!

Стивен с ухмылкой кивнул:

— Ещё бы.

— Да, но… — Иешуа повернул голову, с ужасом посмотрел на Стивена сбоку. — Ведь ты же препятствуешь…

— Иешуа, прошу тебя! Следи за дорогой! Если ты сейчас завезёшь нас в пропасть, то бумаги действительно попадут в мусор вместо твоей лаборатории.

— Да, да. При чём здесь моя лаборатория? Юдифь хрюкнула:

— Он хочет исследовать их на свой страх и риск! — нетерпеливо сказала она. — Стивен Фокс, наш отважный искатель приключений, хочет всех опередить.

Иешуа больше не мог удерживать взгляд на дороге.

— Это правда, Стивен?

Машина выписывала кренделя по ухабистому участку дороги. Стивен вздохнул. Слава Богу, никто не ехал навстречу.

— Пораскинь мозгами. Для чего, ты думаешь, Джон Каун примчался сюда? Ради значительной археологической находки? Или оттого, что в нём вдруг проснулась страсть к исторической науке? Иешуа, Каун — бизнесмен, и его единственная страсть — это прибыль. Я знаю, ты не следишь за такими сообщениями в газетах, а я слежу: собственно, сегодня он должен был находиться в Мельбурне, в Австралии, чтобы вести переговоры о приобретении самого крупного австралийского газетного концерна. Ему пришлось отказаться от этой поездки. А если такой человек, как Джон Каун, отказывается от запланированного дела, это значит, что он учуял где-то большую выгоду.

— Ну и что? Он хочет найти видео и быть первым, кто покажет это по телевизору. Это естественно — что можно против этого возразить?

— Ничего.

— И допустим, что ты найдёшь видео раньше него — ты-то что собираешься с ним сделать?

— Да уж найду что, не сомневайся. Юдифь сухо вставила:

— У меня такое чувство, что ты сам себе хочешь доказать, что ты хитрее всех. Хитрее Джона Кауна, будь он хоть какой миллиардер.

— Ерунда, — ответил Стивен, правда, не очень решительно.

То, что она сказала, имело горький привкус правды. Он сам не вполне сознавал свои мотивы, но они были не так далеки от её догадки.

Но, чёрт возьми, он ведь и правда не лыком шит — и всегда был парень ловкий. И вот сейчас сюда приехал этот Джон Каун, которого деловая пресса уже много лет подряд выставляет абсолютным гением, этакой достойной всякого поклонения смесью беспощадного интеллекта и безудержной пробивной способности. Этим человеком не уставали восторгаться газеты всего мира: он был прототипом менеджера XXI века. Когда ещё — если вообще — жизнь предоставит Стивену возможность помериться силами с таким человеком?

Он посмотрел сбоку на Иешуа, который наконец снова нормально вёл машину по дороге, прорезающей скалистые холмы. Как всегда, в такие острые мгновения жизни бывают востребованы руководящие способности. В одиночку

Стивен не справится со своей задачей. Ему нужно завербовать к себе в команду Иешуа. И Юдифь тоже. Не говоря уже о том, что Юдифь он должен заполучить к себе в постель.

— Послушай, — снова начал он, но ему пришлось сперва набрать в лёгкие воздуха, — не надо это усложнять. Давай сперва сами изучим бумаги, а когда узнаем, что в них написано, будем решать, как поступить с ними дальше.

Иешуа покачал головой:

— Не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Мы — это ведь значит я. Ведь ты это хотел сказать. Я должен реставрировать бумаги. Я учился этому, окей, но у меня не такой уж большой опыт. А вдруг я сделаю что-нибудь не так? Что-нибудь испорчу?

— Почему ты должен что-нибудь сделать не так?

— По закону подлости. Всегда что-нибудь получается наперекосяк.

Стивен помедлил. Теперь у него оставался единственный козырь, и он должен разыграть его эффективно, насколько это возможно.

— Но одно вам, надеюсь, понятно, — начал он, переводя взгляд с одного на другую. — Если мы упустим эти бумаги из рук, мы выпадем из игры. И тогда мы больше ничего не получим, никто нас ни о чём не спросит, никто нам ничего не скажет. Короче говоря, тогда всё.

Юдифь расширила глаза. Иешуа с шумом выдохнул воздух, что прозвучало почти как присвист. Стивен заполучил их, обоих.

— Ну? — спросил он, пожимая плечами. — Разве мы хотим этого?

Лагерь лежал во тьме и тишине у подножия гор, как всегда.

Только у палатки охранников, которых привёз с собой Каун, висело несколько тусклых ламп, в свете которых маячило неясное движение.

— Итак, завтра вечером, — повторил Стивен, выходя из машины.

— Завтра вечером начинается шаббат, — сказал Иешуа, вид у которого всё ещё был унылый.

— Только не будь таким ханжой, ладно? — Стивен захлопнул дверцу и встал рядом с Юдифью. Вместе они смотрели, как машина её брата бесшумно катится прочь. Самый громкий звук производили шины, скрипя на камешках. Этот звук эхом отдавался в горах, а может, им это только казалось.

Потом машина превратилась в далёкую точку света. Над ними простирался купол неба, полный звёзд, блистающих, как сундук с драгоценностями царицы. Они медленно двинулись в сторону палаток. Стивен обнял её за плечи, и она не стряхнула его руку, а, казалось, даже приникла к нему. Её волосы пахли пустыней и востоком, таинственными специями из узких закоулочков базара. Он ощущал игру её мускулов под кожей, когда они наугад искали в темноте дорогу, что облегчило его руке путь вниз, и она соскользнула на талию. У неё были крепкие, тренированные мускулы, и он не мог отделаться от чувства, что держит в руках тигрицу. Такая может и растерзать во время секса.

— Стоять! — окликнул их металлический голос.

Они удивлённо остановились. Из темноты выступил мужчина, которого они ещё ни разу не видели. Он был высокий и стройный, на нём был комбинезон цвета хаки без опознавательных знаков и без таблички с именем, волосы у него были коротко острижены, а глаза поразительно голубые — и глядели на обоих так, как будто на самом деле они были лишь блендами, прикрывающими встроенный внутрь его тела рентгеновский аппарат. В руках у него был большой фонарь, который он включил, чтобы посветить им в лицо.

— Кто вы такие?

Стивен сердито жмурился от света:

— Встречный вопрос: а вы кто такой? Голубые глаза сузились в щёлки:

— Для такого рода шуток уже поздно, мой юный друг. Скажите мне ваши имена и что вам здесь нужно.

— Стивен Фокс и Юдифь Менец. Мы работаем на раскопках. И нам нужно попасть в свои палатки, потому что, как вы правильно заметили, время уже позднее.

— Вы можете предъявить документы?

— Могу ли я?.. Нет, не могу.

У Юдифи был с собой паспорт, и она рывком достала его. Человек с голубыми глазами внимательно изучил его и сравнил с именем в списке, который он извлёк из одного из многочисленных карманов своего комбинезона. Кивнув, он вернул ей документ.

— Хорошо, — язвительно сказал Стивен, — а что будет со мной? Вы меня арестуете? Или сразу расстреляете?

— Не надо так волноваться.

Мужчина повернулся к палатке, натянутой над местом находки, и, махнув рукой, подозвал одного из охранников. Тут же одна из тлеющих сигарет погасла, и к ним из темноты подошёл человек с автоматом на плече.

— Проблемы, сэр?

Мужчина с голубыми глазами указал на Стивена:

— Ты знаешь этого молодого человека? Охранник кивнул:

— Да, сэр. Это один из наших археологов-раскопщиков.

— Ты знаешь, как его зовут?

— Фокс, насколько мне известно, сэр.

— Окей. Спасибо.

Охранник кивнул, коротко и молодцевато, и исчез из круга света карманного фонаря. Мужчина в комбинезоне ещё раз оглядел Стивена с головы до ног, потом милостиво кивнул и пропустил его:

— Можете пройти.

— О, премного благодарен! — раздражённо прорычал Стивен.

Романтическое настроение улетучилось бесследно. Дальше они шагали к палаткам на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Тяжёлое молчание покрыло их плотным покровом.

— Того и гляди, они и выход из лагеря запретят, — сказал через некоторое время Стивен.

— М-м, — неопределённо промычала Юдифь.

Опять ничего не получится. Этот эпизод всё испортил. Стивен испытывал бессильную ярость к охраннику, который в своём комбинезоне цвета хаки излучал то физическое превосходство, с которым не справиться никакому изощрённому хитроумию. Не имеет смысла призывать его завтра утром к ответу. В лучшем случае уйдёшь от него с разбитым носом, больше ничего.

Они дошли до палаток, остановились. Стивен встал перед ней, ещё раз обнял, не надеясь этим что-нибудь поправить. Он не мог отделаться от чувства поражения, как ни уговаривал себя, что от него ничего не зависело.

Она посмотрела ему в глаза. Он отозвался на её взгляд, заворожённый её тёмными, как туннель, зрачками, расширенными в темноте и, казалось, впускающими его взгляд вглубь неведомой страны.

Может быть, пронеслось в его мыслях, внезапный натиск мог бы спасти это гиблое дело? Однажды ему уже удалось набросать этим способом самый быстрый эскиз в своей жизни. Его пригласили тогда на большую вечеринку, и не прошло и тридцати секунд после того как он вошёл в дверь, как ему подвернулась потрясающая женщина, которой он в порыве внезапной смелости вместо приветствия нагло заявил: «Хотите переспать со мной?» Она удивлённо смерила его взглядом и, не раздумывая, сказала: да. Следующие шестьдесят секунд ушли у них на то, чтобы выйти за дверь, в которую они только что вошли, и лишь на следующее утро он удосужился спросить, как её зовут.

Волокнистые облака проползали перед узким серпом месяца.

— Было время, — внезапно сказала Юдифь, — когда я не откладывая ложилась в постель с каждым мужчиной, который мне нравился. Но это мне ничего не дало. Это был недостаточный повод.

Стивен вздохнул:

— Что, значит, мы слишком поздно встретились? Она, казалось, не слышала его.

— Я ищу такие отношения, которые бы что-то значили. Которые были бы на самом деле. Понимаешь?

— Конечно. А что, если ты продолжишь свои поиски завтра?

Юдифь рассеянно улыбнулась, нежно коснулась губами его губ и высвободилась из его рук. Он смотрел, как она удаляется к своей палатке, которая стояла предпоследней в ряду других таких же, и ждал, что она оглянется, помашет ему рукой, подзовёт к себе или что-нибудь в ВТОМ роде. Но она не оглядывалась, а гордо шагала, желанная, по освещенной луной каменистой земле, пока не скрылась в палатке.

Стивен ощущал на губах сандаловый привкус её поцелуя, и его мозг бешено вертелся, как раскрученная паровая турбина. Может быть, она только и ждёт, чтобы он пошёл за ней, — нашёптывал ему чёртик. Только и ждёт, чтобы он показал, что находится на пороге безумия от любви. Может быть, может быть…

Но тут он сообразил, что она живёт в палатке не одна, а с другой раскопщицей, серьёзно вида скандинавкой лет сорока. Вот идиотизм.

Он отправился в свою палатку, разделся и юркнул в постель. И только тут понял, как смертельно устал. Совсем не в той форме, какая требуется для сексуальной премьеры. Тем более, что завтра рано вставать. Если быть точным, то уже через пару часов.

Но перед тем, как заснуть, Стивен что-то вспомнил. Правильно, это было что-то. Он снова вскочил, схватил карманный фонарь и посветил себе под кровать.

Серый, плоский жестяной ящик был на месте.


9

<p>9</p>

Между тем, считается общеизвестным, что в Иерусалиме и его окрестностях во времена царя Ирода было сильно развито ремесло вытачивания сосудов из камня. Их изготавливали из известняка, который ломали в местности восточнее Иерусалима, при этом, судя по всему, применялось два способа: либо вытачивали на токарном станке из заготовок приблизительно цилиндрической формы, либо выдалбливали и обрабатывали резцом вручную.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Петер Эйзенхардт резко проснулся и перевернулся на другой бок с тревожным чувством, что он не дома, а в незнакомом месте, в чужой постели, в не той постели, увидел мерцающие красные электронные цифры, показывающие 05:08, и вспомнил, где он. Правильно. Он в Израиле, в пустыне, в доме на колесах. Рядом, в похожем мобильном доме спит мультимиллионер, который ждет от него разгадки одной мудрёной головоломки. А у него нет ни малейшего представления, с какого бока за эту задачу браться.

Писатель встал. По опыту он знал, что можно даже не пытаться снова заснуть. В чужом месте и чужой постели он всегда просыпался в первую ночь в пять часов и больше не мог заснуть; это была его личная заморочка, она сопровождала его ещё с незапамятных времён. Ещё ребёнком, когда он гостил у тёти или у бабушки, он просыпался утром в пять часов и потом потихоньку слонялся по чужой квартире, смотрел на беззвучное движение рыбок в аквариуме, выглядывал из окна на улицу, наблюдал, как она пробуждается, иногда ещё в свете фонарей, которые ждали рассвета.

Кроме того, эта постель была сущим издевательством. Вид у неё был люксовый, да и цена наверняка люксовая, но кровать оказалась ужасно мягкой: ложишься в неё — и кажется, что тонешь в горе ваты, в глубокой яме, которая будто нарочно задумана для того, чтобы напрягать мышцы спины и деформировать позвоночник. Соответственно он и чувствовал себя теперь разбитым.

Было уже светло. Эйзенхардт раздвинул шторки на окне, чтобы выглянуть в щёлочку. Снаружи было ещё мёртво. Виднелись камни, палатки в ясном свете только что взошедшего солнца, и охранники, внимательно поглядывающие по сторонам, у белой палатки, натянутой над местом зловещей находки.

Он встал, накинул халат, влез в шлёпанцы и направился туда, где было что-то вроде кухни: всё холодное, белое, рациональное; приблизительно такой же уют, как в операционной. Какой-то тёмный аппарат рядом с раковиной — единственный не белый и не хромированный предмет в этом помещении, — скорее всего, кофейный автомат. За дверцей шкафа он нашёл кофейные чашки — каждая сидела в отдельном гнезде, чтобы не выпасть во время движения. Он поставил чашку под выпускной носик, нажал на авось большую плоскую кнопку на передней стенке прибора, и тут же загорелась красная лампочка, словно глаз разбуженного дракона, а внутри аппарата что-то загудело и забулькало. И по кухне распространился аромат кофе.

С чашкой благодатного напитка в руках он стал совершать обход своего жилья. Тут была комната для переговоров. Для неё отводилась половина длины домика, и здесь было достаточно места для длинного белого стола, за которым могли поместиться человек десять. Столько же стульев без тесноты располагалось вокруг стола. Он увидел флип-чат, на торце стола стоял в закрытом виде проектор для увеличенного показа документов, а большой кинопроектор в конце помещения заставил Эйзенхардта задуматься, для каких целей изначально предназначался этот передвижной дом, который Каун наверняка арендовал здесь, в Израиле, — видимо, для натурных киносъёмок? Наверное, здесь должна была заседать съёмочная группа, просматривая отснятый за день материал? А режиссёр или продюсер, наверное, спал в его кровати? Сколько же тогда режиссёров в Израиле страдает повреждением межпозвоночных хрящей!

На противоположном от кинопроектора торце комнаты были раздвижные дверцы. Писатель с любопытством заглянул внутрь шкафа. Там оказался телефон и множество книг — исторические справочники, все на английском. Ну-ну. Задумано хорошо. Только без словаря ему от них мало проку.

Он снова повернулся к флип-чату. В него был заряжен новый, толстый блок самой лучшей бумаги. Рядом наготове лежали фломастеры. По привычке всё пробовать он сделал несколько разноцветных штрихов на уголке листа.

Дома он тоже часто использовал большие листы бумаги, когда прорабатывал конструкцию нового романа, потому что было удобно записывать всё, что приходит в голову, разветвляя заметки по всем направлениям. Но подставку для этой бумаги он так и не удосужился купить. Обычно он прикреплял лист на дверь или на оконное стекло, а потом стоя перед ним с фломастером покрывал сложной сетью заметок, стрелочек, идей, эскизов и находок. Особенно зимой было так неудобно делать это на окне: бумага на стекле промерзала, холод проникал в пальцы, до боли студил косточки — и мысли застывали в голове.

Он подвинул один из стульев — массивного вида пружинящую конструкцию из хромированных стальных трубок и чёрной кожи, — уселся на него и воззрился на пустую бумагу. Он всегда так поступал. Смотрел на чистый лист и ждал, что будет. Ждал, что пустота бумаги распространится по всей его голове, и в ней возникнут новые, свежие, неожиданные мысли, потому что для них наконец-то появилось достаточно места.

Удивительно, как здесь прохладно. Он чуть ли не мёрз в своей тонкой пижаме, несмотря на халат и на горячий кофе.

Для чего я здесь? И в то же мгновение, как он задал себе этот вопрос, он понял, что этот вопрос всё время был здесь, не заданный, но от этого не менее ощутимый, затеняющий собой всё, что он делал. Чувство, что он нужный человек на нужном месте, никак не хотело водворяться в нём, как ни старался ему внушить это динамичный мультимиллионер и как сам он ни силился убедить себя в этом, расхаживая по люксовому мобильному домику — люксовому хотя бы по сравнению с палатками, какими приходилось довольствоваться участникам раскопок. Почему именно он оказался здесь из всех тех людей, которых мог пригласить сюда такой человек, как Джон Каун? Почему он, незначительный писатель, — а, например, не целая команда учёных, историков, геологов, археологов, физиков, не толпа нобелиатов?

Всё только из-за необходимости сохранять тайну? Но это не может быть причиной. Целое стадо учёных вполне можно было обнести забором строжайшей секретности; проект создания атомной бомбы у американцев в конце Второй мировой войны доказал это. А может, все они ещё нагрянут сюда? Открытие этой ископаемой инструкции произошло всего два дня назад. Заполучить сюда высокопробного учёного не так легко и просто.

Петер Эйзенхардт вдруг почувствовал в голове, в своих мыслях характерный клик, хорошо знакомый ему по тем моментам, когда вещи вдруг отделялись от своих привычных, изначальных мест и располагались в новом, неожиданном порядке, по большей части более связном и совершенном.

Ведь Джон Каун вообще не ожидает от него, что он один ответит на все вопросы! Всё, что от него требуется — это сделать хорошее предположение, подсказать ход поисков. А ведь подсказкой может быть и список учёных, которых неплохо будет привлечь к решению этой щекотливой проблемы.

Тёплое, благодатное ощущение растеклось по его внутренностям. Это не от кофе, по крайней мере, не только от кофе. Это происходило оттого, что этот изменившийся взгляд на вещи был верным. А прежде всего оттого, что он почувствовал себя на своём месте. Может быть, он всё-таки именно тот человек, который и нужен Кауну. И как бы невероятно это ни звучало, Джон Каун понял это раньше него самого. Эйзенхард даже вспомнил, что вроде бы видел однажды по телевизору передачу про Кауна, и в той передаче речь шла о том, что у Кауна есть особенный талант подбирать сотрудников сообразно задаче и оптимально раскрывать их возможности.

— Кто я такой, чтобы спорить с телевидением? — пробормотал Эйзенхард и ощутил на губах вкус сарказма.

Да, он был нужный человек на нужном месте. Он стоял у начала. Его задача состояла в том, чтобы продумать эту чрезвычайно причудливую проблему по всем направлениям и выяснить, с какого края за неё лучше всего взяться. А этого никто не сделает лучше него. Ведь именно это он и делал всегда, прорабатывая концепцию нового романа. Единственное различие состояло в том, что он и проблему, к которой пристраивал своих персонажей, создавал сам, но после этого всё закручивалось вокруг её решения.

Интересная мысль. Может быть, из неё даже можно сконструировать новую теорию создания романов. Но он бы поостерёгся делать нечто подобное: ещё во время учёбы он обнаружил, что ничто так не подавляет творчество, как литературоведение во всех его формах.

Он снова воззрился на пустой лист. На коротенькие чёрточки в правом верхнем углу. Красная, чёрная, синяя, зелёная. Чёрная получилась кривоватой. Красная коротковатой. Невероятно, какое множество узоров можно обнаружить в четырёх цветных чёрточках, нанесённых рядом, если достаточно долго всматриваться в них!

Он снова со вздохом встал, отправился назад в кухню и выжал из автомата вторую чашку кофе. Подмешивая сахар и молоко, он растерянно осознал, что просто не в состоянии поверить в то, что путешествие во времени может осуществиться.

Это было странно. Он написал два романа, действие которых было основано на путешествиях во времени, и множество коротких рассказов, в которых герои отправлялись то в прошлое, то в будущее, то в параллельное время или оказывались в обратном потоке времени, — да он просто обязан был верить в возможность такого путешествия.

Однако ж он не верил. Вся его природа глубоко противилась этому. В рассказах — да, это было совсем другое дело. В рассказах и романах он мог совершать убийства, соблазнять красоток, выведывать государственные тайны и при этом храбро вступать в единоборство с целыми легионами противников, по большей части с победным результатом. В действительности он не смел и мухи обидеть, хотя эти мухи летом были в его квартире сущим мучением; тем не менее, он всегда старался выдворить их за окно живыми и невредимыми. В действительности он был верен своей жене и рад, что она выбрала когда-то его, а с другими женщинами он совершенно не умел обращаться. А самое смелое единоборство, сколько он себя помнил, состоялось у него, когда он дрожащими руками протягивал женщине-полицейской только что выставленную ею квитанцию о штрафе и доказывал, что часы в парковочном автомате дефектные. И в ответ на её дурацкое возражение, что, мол, нечего парковаться у испорченного автомата, он так разошёлся, так запальчиво себя повёл, что она в конце концов взяла эту квитанцию и порвала её.

Путешествие во времени. Что за глупости. Он взял чашку с кофе и отправился назад в конференц-зал, взял чёрный фломастер и размашисто написал в середине листа:

ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ

Потом обвёл эти слова кружочком, протянул от круга стрелку вправо вверх и написал у её острия: возможно?

Протянул от этого слова дальше ещё одну стрелку — и: спросить у Доминика! Как у всех научных фантастов, у него были научные консультанты — друзья, действительно сведущие в областях, которые были важны в его сюжетах. И Доминик был среди них непревзойдённый гений, всезнающий источник, способный дать обстоятельный ответ на любой вопрос, а в экстремальных случаях подсказать, кто в этой области достаточно осведомлён. Если существует научное доказательство невозможности путешествий во времени, то Доминик наверняка знает его. Он любит все те области науки, которые недоступны нормальному здоровому рассудку — квантовую физику, теорию относительности и всё такое.

Ещё одна стрелка протянулась на сей раз от центрального круга направо вниз: другие объяснения?

После этого он долго стоял неподвижно, грызя кончик фломастера. Он совершенно забыл, что снаружи ведутся раскопки, что вчера вечером он сам спускался в вырытую в земле яму и в этой яме видел древнюю льняную торбочку, а внутри неё такого же ископаемого вида пластиковый пакет. Эта действительность исчезла, стала совершенно несущественной, оказалась вытесненной абстрактными констелляциями, драматическими элементами, историческими блоками — и всё это кружилось в диком танце, складываясь во всё новые ходы и комбинации.

Есть целая категория детективных сюжетов, в которых разыгрывается одна и та же тема: кто-то убит в закрытом помещении, из которого никто не может сбежать. И в каждой из таких историй есть своё изощрённое объяснение тому, как произошло убийство, а убийца сумел ускользнуть. Причём прелесть рассказа составляет именно изощренность этого объяснения, его рафинированность. Примерно в таких категориях размышлял теперь Петер Эйзенхардт.

Если рассматривать всё под таким углом зрения, то эта история о двухтысячелетней видеокамере — дырявая, как дуршлаг. Единственный, кто якобы однозначно видел неповреждённым место находки, датируемое началом христианского летоисчисления, так это молодой человек, с которым Эйзенхардт ещё не познакомился. Ну, ещё профессор. У Кауна же нет никаких доказательств, что датировка правильная. Поэтому он отправил пробы в американскую лабораторию, чтобы там установили их возраст радиоуглеродным методом, который считается абсолютно неподкупным и достоверным.

Но допустим, что кто-то нашёл способ перехитрить радиоуглеродный метод. Эйзенхард рисовал свои стрелки, кренделя и вопросительные знаки и писал: Фальсификация? С-14?

Как можно осуществить такую фальсификацию? Эйзенхард попытался вызвать в своих воспоминаниях всё, что знал о радиоуглеродном методе. Когда-то он выяснял это для одного своего романа, но то было давно. Итак, как это происходит? Живой организм — к примеру, растение, из волокон которого была произведена бумага для инструкции по применению, — пребывает в состоянии перманентного обмена веществ с окружающей средой. Среди прочего он постоянно забирает углерод и отдаёт его в другой форме. Решающий момент заключается в том, что определённая часть углерода состоит не из нормальных атомов С-12, а из атомов С-14, которые обладают слабой радиоактивностью. Поэтому радиоуглеродный метод иногда называют анализом С-14.

И что дальше? Дома он заглянул бы в свои старые записи. Но, кажется, он и без записей вспомнил, что дальше. Организм умирает. Начиная с этого момента в нём больше не откладывается углерод. Атомы углерода-14, которые уже содержатся в мёртвой ткани, медленно, но равномерно распадаются. Их доля в общем содержании углерода с течением времени из-за этого уменьшается — независимо от того, закаменел ли мёртвый организм, был ли погребён, мумифицирован или с ним обошлись как-то иначе. Радиоактивный распад происходит независимо ни от чего — поэтому из соотношения обоих видов углерода можно точно установить возраст мёртвого организма.

Эйзенхардт потёр себе виски. Он должен ещё раз перепроверить это, но если всё окажется именно так, что составляющая углерода-14 с течением времени убывает, в любом случае нет смысла бомбардировать находку радиоактивными лучами. В крайнем случае можно добиться только того, чтобы датировать её более поздним временем, чем она есть в действительности. Но это не имеет в данном случае смысла. Наоборот. Вот если бы был способ, который помог бы ускорению радиоактивного распада! Но такого способа нет. И если бы кто-то изобрёл такой метод, его можно было бы использовать для уничтожения радиоактивных отходов и заработать на этом чёртову кучу денег вместо того, чтобы фальсифицировать сомнительные археологические предметы и доказательства.

И всё же. Эйзенхардт продолжал стоять и грызть кончик чёрного фломастера, как будто потерял всякую надежду на нормальный завтрак, и всё смотрел на большой лист бумаги с начертанными на нём вопросительными знаками. И всё же. Неужто кто-то проводит здесь крупный обманный манёвр, и он, Петер Эйзенхардт по каким-то невообразимым причинам является частью этого манёвра?

Эта идея заставила его сердце биться учащённо. Обычно это было приятное ощущение, ведь оно означало, что он учуял захватывающую тему, нечто такое, что в состоянии привести его кровь в волнение, а творческий поток — в движение. Но сейчас — и тут он снова осознал своё положение и поблекшая было реальность вернулась на место: мобильный дом, лагерь, чьи-то шаги по каменистой земле снаружи, первый звон посуды из палатки-кухни — это был не роман. Эйзенхардт почувствовал себя одиноким, заброшенным и беззащитным. Ведь он был всего лишь слабый, неуклюжий писатель, а не Джеймс Бонд и даже не Шерлок Холмс.

Если всё это обманный манёвр, кто за всем этим стоит? Каун? Молодой человек, который якобы нашёл льняную сумку? И если это он, то для чего ему это надо?

Его мысли словно сами по себе, независимо от его воли соскользнули в русло детективного мышления. Каковы три условия, которые должны быть выполнены, чтобы сделать поступок правдоподобным? Возможность, подходящий случай — и мотив.

Мотив. Вот оно.

Эйзенхардт невидяще смотрел перед собой. Потом он отложил чёрный фломастер, отделил верхний лист бумаги, разорвал его на мелкие кусочки и выбросил в мусорное ведро на кухне.

Он должен выяснить, какой репутацией пользуется профессор Уилфорд-Смит в научных кругах — потеряет ли он на этом случае славу или наоборот приобретёт. И Эйзенхардт уже знал, кого он об этом спросит.


10

<p>10</p>

На северной стороне яма (512) прорезала один серый слой (513) и каменную стену (п), а на южной стороне — наслоение из четырёх видов (514)-(517), из которых второй сверху представляет собой белый слой (515) строительного раствора толщиной около 0,07 м, а самый нижний (517) образует частично наполнение очередной могилы (518).

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Каун проснулся и почувствовал себя очень плохо, бесконечно тяжело, скорее не как человеческое существо, а как мешок, набитый вонючим торфом. Так было каждое утро. Он уже страшился этих утр, начиная с вечера. При каждом пробуждении он чувствовал себя ещё тяжелее, ещё инертнее, ещё отвратительнее, чем накануне. Однажды утром он проснётся и вообще больше не сможет шевельнуться.

Конечно, это было последствием употребления таблеток, которые он глотал каждый день. Как он отшучивался от своего врача? «Это даже хорошо — иметь большую инертную массу. Если разгонишься, уже ничто не остановит. В этом секрет моего успеха!» Конечно, добрый доктор Лёй-вен мог только через силу улыбаться. Наверное, он был слишком хороший врач, чтобы рассматривать такие эскапады своих подопечных лишь в финансовом аспекте. О его профессиональных талантах Каун не мог судить. Для него важно было, что Лёйвен прописывает ему всё, что ему нужно, и держит язык за зубами. Главным образом, второе.

О Боже мой. Итак, всё сначала. Ему удалось привести в движение руку, дотянуться до ночного столика — там лежит коробочка. Маленькая серебряная коробочка, инкрустированная перламутром. Такие ювелирные предметы и должны окружать человека в его положении, даже если внутри них — дешёвые таблетки.

Он с трудом удержался от соблазна взять больше трёх, которые разрешал ему доктор Лёйвен, проглотил их, не запивая, и подождал, когда начнётся их благословенное действие. Приведёт его в движение. Ведь его слова насчёт инертной массы были только наполовину шуткой. Он действительно верил в кинетическую энергию. В этом состоял секрет лидерства: ты должен быть быстрее, чем другие, быстрее, а главное — непоколебимее. Нужно обладать кинетической энергией, чтобы задавить всё и всех, если потребуется, и нужно, чтобы было видно, что он в любой момент может это сделать. Только сила внушает уважение. Успешное руководство людьми, одним словом, было исключительно вопросом веса.

Он почувствовал, что таблетки начали действовать. Тёплое ощущение распространялось по всему телу, изгоняя из него тяжесть, делая все части организма подвижными и лёгкими, убирая пелену с глаз и растворяя душное давление в голове. Фантастические таблетки. Что мог доктор Лёйвен против этого возразить?

Когда он наконец смог сесть на край кровати, то заметил, что хорошее самочувствие было мимолётным, обманчивым впечатлением. Потребуется ещё немалое время, прежде чем он действительно войдёт в форму. Хорошо, что он один. Сейчас его жена обрушила бы на него целый поток упрёков и презрительных замечаний, провизжала бы ему все уши, довела бы его до кипения, до той точки, когда кажется, что голова сейчас лопнет и он либо убьёт её, либо уйдёт. По большей части он уходил, и в последнее время всё отчётливее понимал, как это приятно — разъезжать по миру без неё. Единственное, что его по-настоящему злило, так это то, что он сам во всём виноват. Когда он женился на ней, его заботило только одно: как она выглядит на фото с ним рядом, принадлежит ли она к категории «женщина победителя» и соответствует ли она «положению»…

Какие стандартные клише! Какое дерьмо собачье! Всякий раз, когда он возвращался на гигантскую виллу, которую они купили — на Кони Айленд, естественно, с конюшней, гаражами и бессчётным количеством комнат и залов, — он чувствовал себя чужим, посторонним, как актёр в роли мужа. Она так старательно набивала виллу бесчисленными, преступно дорогими безделушками, что в конце концов сбылась её мечта, единственная подлинная страсть её пустой жизни: самый, якобы, значительный американский журнал, посвященный внутреннему убранству жилья, сделал о её доме репортаж на двенадцать страниц. Двенадцать страниц! Всё в цвете! В течение нескольких месяцев это постыдным образом было предметом разговоров на всех дурацких приемах, которые она устраивала, со всеми этими придурками, которых она откуда-то понатащила.

Он поплёлся в ванную, открыл кран и сунул голову под холодную воду. Мельком он подумал о стоимости холодной воды здесь, в пустыне, в мобильном доме, зато болезненные толчки в его голове прекратились, а всё остальное не имело значения.

Такова была его жизнь. Он ненавидел в ней каждую отдельную часть, за исключением своего кабинета и своей фирмы. В последние месяцы он часто спрашивал себя, не в этом ли кроется секрет успешных мужчин: при мысли, что дома тебя ждёт ненавистная женщина, с лёгким сердцем остаёшься в офисе как можно дольше, продолжаешь работать.

Но, естественно, по неписаным законам круга, который считал себя высшим, полагалось производить впечатление счастливого человека в удачном браке — разумеется, счастливого благодаря самому себе, благодаря собственным усилиям и мощи. И не было никого, с кем бы он мог посоветоваться о своих тяжких предчувствиях и страхах.

Ну, хотя бы сейчас он здесь, за тысячи восхитительных миль от дома. Он взял бритву и принялся за свою тёмную щетину на подбородке. Его бритьё было так же основательно, как все его договоры. В процессе бритья исчезали и тёмные круги под глазами, как будто они были всего лишь тенью. Постепенно он приближался к истинному началу дня.

Затем он причесался — тоже очень тщательно, срезал нагло топорщившиеся волоски и осмотрел кожу, нет ли на ней прыщиков. То ли ему показалось, то ли действительно на его лице появился естественный солнечный загар? Ну, тем лучше, это сбережёт его время, отведённое для солярия. Он взял приготовленную рубашку. Дома у него был камердинер — но только из каприза его жены, сам он в нём не нуждался, прекрасно обходился и один. Да, он постепенно приходил в движение, набирал скорость, как паровоз, семь тонн железа на колёсах, которые поначалу невозможно сдвинуть с места, зато потом, на ходу, не остановить. Чистая кинетическая энергия.

Он очень тщательно выбирал правильный костюм. В том, что дорогой гардероб является важнейшим аргументом в деловой жизни, он был убеждён, как ни в чём другом. Надо было сразу продемонстрировать, что ты принадлежишь к самому высокому слою — неважно, находишься ты там или ещё только стремишься туда. Если хочешь иметь много денег, надо выглядеть так, как будто заслуживаешь их.

С этого началась его теперешняя популярность в средствах массовой информации: один журнал, который мнил себя финансово-экономическим, избрал его в качестве «самого стильного менеджера года». На самом деле этот журнал продавал лишь красивые сказки из мира богатых и могущественных — мечтателям, а рекламные площади — производителям дорогих рубашек и отвратительных мужских парфюмов с названием «Уолл-стрит» или «Успех». Но после этого к нему стали присматриваться и другие издания, публикации о нём становились всё обширнее и восторженнее, а с некоторых пор он почувствовал, что должен стараться соответствовать тому впечатляющему образу, который создали средства массовой информации. Но всё больше он понимал, что это гонка, в которой ему никогда не победить.

Неприятная правда, которая непонятным образом до сих пор ускользала от внимания журналистов, состояла в том, что он, передовая лошадь своего концерна, этой N.E. W., News and Entertainment Worldwide Corporation, не приносил фирме никакой заметной прибыли. Порой он проскакивал на волосок от данных, показывающих дефицит баланса, и из года в год существенную долю драгоценного времени ему приходилось тратить на то, чтобы составить отчёт так изобретательно и заумно, чтобы обличающие цифры баланса прятались в нём как можно глубже. И до сих пор этого никто пока не обнаружил. Ослеплённые его имиджем, к нему по-прежнему стремились инвесторы, и тех, кто приходил, было больше, чем тех, кто его разочарованно покидал. Он работал, боролся и трепетал исключительно ради этой цели: совершить прорыв, преодолеть мёртвую точку и превратить доверие своих инвесторов в звонкую монету.

Его империя стояла на глиняных ногах. Предостерегающим примером, который так и стоял у него перед глазами — вплоть до того, что он уже всерьёз подумывал, не поставить ли портрет этого человека на своём письменном столе, — была судьба одного давно забытого магната по недвижимости из восьмидесятых годов, человека по имени Дональд Трамп, которого пресса годами превозносила как экономического вундеркинда и успешного лидера до тех пор, пока он сам не уверовал в это и не потерял бдительность. Многие впоследствии называли это «манией величия» — те же самые люди, которые раньше рукоплескали ему, когда он ещё стоял на вершине Олимпа. Его падение было стремительно и ужасно: банки отозвали свои кредиты, инвесторы разбежались врассыпную, проекты лопнули — и он упал очень, очень низко, почти полностью исчез из поля зрения.

Джон Каун любой ценой хотел избежать подобной участи. А призрак полного поражения каждое утро корчил ему из зеркала рожи. Он жил на широкую ногу, вёл жизнь мультимиллионера и должен был её вести, чтобы делать дела, которые он должен был делать. Но при этом он жил за счёт будущей прибыли, которую только надеялся получить. Если что-нибудь вышибет его из колеи, он окажется человеком с миллионными долгами, и остаток своей жизни будет вынужден скрываться от безжалостных кредиторов. Вот как всё было просто. Хуже просто не придумаешь, ведь на поверку он пока ничего не достиг в своей жизни. Его нью-йоркский шофёр, который два месяца назад закончил выплату ипотечного кредита за свой домик, был благополучнее его.

А образцом, превосходящим всё остальное, был его великий конкурент, неоспоримый лидер информации — CNN, Cable Network News — Тед Тернер. Тот женился на актрисе Джейн Фонда, что Каун отметил со скрежетом зубовным, и, судя по всему, действительно был счастлив. Прорывом для CNN стала война в Персидском заливе. Тогда они вели многочасовые репортажи с места событий по спутниковому телефону, прямо из столицы противника — эксклюзивные, волнующие, живые, и все другие информационные компании были вынуждены повторять их картинки, их сообщения и следовать их точке зрения. То был звёздный час Теда Тернера, и он им умело воспользовался. Он сделал CNN брендом, который сегодня популярнее, чем когда-то была БиБиСи, он выбросил на информационный рынок, на все кабельные сети мира свои продолжительные новостные передачи, и теперь, что бы ни произошло, без этого человека уже немыслимо представить пантеон великих предпринимателей.

N.E.W. против него был даже не вторым номером, а где-то в середине списка, среди «и пр.». Строго засекреченные социологические опросы показывали, что хотя около трети американцев и знали аббревиатуру N.E.W., знали, что речь идёт о телевизионной компании — некоторые даже знали, что N.E.W. можно принимать по всему миру через спутники, — но лишь два процента, даже меньше, узнавали логотип N.E.W., который им показывали. А это значило, что большинство слышали о N.E.W., но никогда его не видели, ведь логотип почти постоянно присутствовал на экране в передачах этой компании. Это означало, что N.E.W. был известен большинству зрителей только из передач о самом Джоне Кауне. N.E.W. и Джон Каун — воспринимались как неразрывное целое. Что, кстати, было не самое худшее. Во всяком случае, лучше, чем если бы стало известно — чего Кауну до сих пор чудесным образом удавалось избежать, — что единственная фирма его концерна, действительно приносящая прибыль, зарабатывающая настоящие, и неплохие, деньги, это фабрика картофельных чипсов в Оклахоме.

Дело с видеоплёнкой, обрушившееся на него так неожиданно и ошеломляюще, чем дальше, тем больше казалось ему тем самым шансом, который может круто изменить положение. Его личный эквивалент войны в Персидском заливе Теда Тернера. Если ему удастся сделать из этой находки событие, то в следующем году он будет номером один.

Какая странная цепь случайностей и сочетаний! Сначала просьба профинансировать раскопки британского профессора, дошедшая до него окольными путями и с неким подтекстом, что, мол, многие из его инвесторов, имеющие еврейское происхождение, благосклонно приняли бы к сведению этот его ангажемент на Святой Земле. И хотя это само по себе уже было достаточно сильным аргументом, он усмотрел в этом ещё и сравнительно недорогую возможность ступить в Израиль одной ногой: не слишком бросаясь в глаза, под предлогом документирования археологических работ, заслать туда кинорепортёров, и если они «случайно» поймают в объектив ещё и картинки палестинского сопротивления — ну что ж, так получилось, верно?

А тут теперь ещё такое.

Одевшись, начистив ботинки, аккуратно расправив платок в нагрудном кармане пиджака, он посмотрелся в зеркало. Да. В таком виде не стыдно будет появиться на всех телеэкранах мира, при всеохватном включении, какое бывало при трансляции высадки на Луну, боксёрского матча между Кассиусом Клеем и Джо Фрэзером или во время похорон леди Дианы (вот тоже несчастливый брак, подумал он).

Дамы и господа, — он представил, как скажет это вышколенно-сдержанным тоном, — N.E.W. счастлив представить вам сегодня — эксклюзивно — необыкновенный кинодокумент. Сейчас вы увидите, впервые на телевидении, подлинную видеозапись Нагорной проповеди Иисуса Христа. Или вхождения в Иерусалим. Или распятия. Что бы это ни было, но стопроцентное включение обеспечено. Когда он появится на экране с этими словами, все остальные телекомпании могут спокойно отключить свои передатчики. Поскольку Иисус Христос говорит по-арамейски, его высказывания сопровождаются английскими титрами. Боже правый, какая сенсация!

Но хватит мечтать. Видео у него пока нет.

И найти его, пожалуй, будет труднее, чем можно себе представить.

У них нет бесспорного доказательства, что это видео вообще существует. Или ещё существует. И даже если существует, то оно может быть спрятано буквально всюду в Израиле. Может быть, годы уйдут на его поиски. А если слухи об этой находке просочатся — а они неизбежно просочатся, если дело затянется, — то кончится тем, что решающая находка окажется в руках какого-нибудь пастуха или строительного рабочего.

Каун всё ещё смотрел в зеркало, прямо в собственное лицо, которое приобрело мрачное выражение. Каждый день, проведённый им в этой пустыне, обходится ему в колоссальные деньги. Не говоря уже о всяких трудностях, которые то и дело возникают во всех концах его израненной империи только потому, что его нет на месте, чтобы за всем следить и вовремя принимать решения.

Некоторые надежды он возлагал на немецкого писателя. Тот, правда, пока сказал не много, но романы Эйзенхардта считались продуманными и оригинальными, некоторые из них даже отмечены премиями, а главное, в них часто идёт речь о путешествиях во времени. Нет-нет, он чувствует, что писатель найдёт творческий подход к этому вопросу.

И всё же придётся привлечь к делу и других специалистов. Как можно меньше, конечно, во избежание беды, но всё же столько, чтобы они быстро проскочили любительскую стадию, в которой поиск пребывал сейчас. И об этом ему придётся поговорить с профессором, лучше прямо за завтраком.

В принципе ему пока было неясно, как оптимально распорядиться видеоплёнкой, когда она окажется у него в руках. Хорошо, он покажет её по телевидению — эксклюзивно, только через собственные передатчики, с предварительным гигантским рекламным оповещением. Но, конечно же, самое первое, что последует, будет волна споров, подлинная ли плёнка, может ли она быть подлинной, и всё это известным образом обесценит показ. В лучшем случае на него обрушатся толпы учёных и годами начнут дискутировать, взвешивая все за и против, чтобы так никогда и не прийти к единому решению, как это уже было С туринской плащаницей, которая являлась саваном Христа. Вот уже полвека её исследуют, и каждый говорит своё: для одних подлинность плащаницы несомненный факт, для других это искусная фальсификация не столь уж отдалённого времени.

А в худшем случае, думал Каун, сенсация просто сведётся к нулю, как это было с фильмом, в котором показывалось вскрытие трупа инопланетянина, которое якобы состоялось и было записано в начале пятидесятых годов в Соединённых Штатах. Сторонники НЛО увидели в этом неоспоримое доказательство своей правоты, а скептики нашли основания объявить фильм подделкой. Так никто и не сдвинулся со своей точки зрения ни на миллиметр.

Что же может произойти с видеофильмом, который якобы снят две тысячи лет тому назад?

Каун пошёл в маленькую, функционально обустроенную кухню и налил себе первый кофе этого дня — первый как минимум из двадцати.

Во вчерашних переговорах он блефовал. Делал вид, что он уже продумал, как поступить с видеофильмом. Мысль продать его Ватикану пришла к нему спонтанно, почти в тот момент, когда он её высказал. Это было невероятно важно в его работе: никогда не показывать свою неуверенность, а спонтанные мысли формулировать так, чтобы у других создавалось впечатление, что он давно и тщательно всё продумал и вообще далеко опередил всех остальных, — и преподносить их при этом так, чтобы потом никто не смог схватить его за руку, если окажется, что он промахнулся. В этом искусстве он достиг за прошедшие годы известного мастерства.

Но может быть, размышлял он, прихлёбывая чёрный, интенсивный настой, это была не такая уж и плохая идея. Большие деньги были ему необходимы не меньше, чем огромная популярность, прежде всего потому, что речь шла бы наконец не об инвесторских деньгах, которые рано или поздно надо возвращать, а о настоящих, правильных, его собственных деньгах. Итак, решение будет в высшей степени зависеть от предложенной цены, и это было то, что он должен проверить, лучше всего прямо сейчас: что, собственно, есть ценного у католической церкви?

Он отодвинул шторку на окне кабинета и с чашкой кофе в руке выглянул наружу, в пустыню, над которой уже в такую рань вибрировал зной. Он мог бы привлечь к этому делу какого-нибудь осведомлённого в церковных делах журналиста. А лучше адвоката. У него было некоторое представление о произведениях искусства громадной ценности, которые находились во владениях Святого престола и которые могли бы получить огромную продажную цену и на вполне атеистичном рынке искусства. Произведения искусства, да, и еще здания и землевладения. Католическая церковь располагает неизмеримым состоянием по части недвижимости — все её храмы, монастыри, капеллы и приходские дома, повсюду в мире. И занимает эта недвижимость самые лучшие места, как правило, в самом центре всех городов.

Улыбка пробежала по его лицу. Совершить обмен. Видео в обмен на землю под церковными строениями. И ему, Джону Кауну, с этого часа только и оставалось бы, что сгребать в карман арендную плату вплоть до Страшного суда.

Хо-хо! Вот это будет сделка! Ему пришло в голову множество людей из его круга, которые просто сдохнут, когда узнают об этом. Кто-то из-за того, что считает себя истым католиком, а кто и из зависти.

И тут, что называется, с ясного неба, как Божье наитие, снизошла на него мысль. Лучше всего начать переговоры, пока видео ещё не найдено. Он ворочал эту мысль в своей голове с боку на бок, ощущая электризующее чувство, которое возникало у него всякий раз, когда он действительно нападал на след горячего дела.

Пока плёнка ещё не найдена, на ней могло быть всё, что угодно. Насколько могло хватать фантазии возможного покупателя. Может быть, церковники испугаются, что там обнаружится, что Иисус не был мёртв на тот момент, когда его сняли с креста. Или что воскресший был всего лишь двойником. Всё было возможно — пока плёнка ещё не найдена.

В действительности на ней может оказаться всё что угодно. Или вовсе ничего. Или какие-нибудь пустяки. Может быть, какие-нибудь совершенно неизвестные высказывания Иисуса, которые нельзя верифицировать на основании Библии. Короче говоря, сама по себе видеоплёнка могла оказаться совершенно банальной и непродаваемой.

Каун улыбнулся, и теперь это была та хищная акулья улыбка, которая сделала его знаменитым. Именно так он и сделает: заранее вступит в переговоры, разбудит жадность, разворошит страх — и тем самым укрепит позиции. А пока у него имеется истлевшая льняная торбочка, ископаемая инструкция по эксплуатации видеокамеры и масса хороших аргументов. Вот то, из чего он сделает деньги. У его юристов будет много работы.

Он улыбнулся и направился к своему письменному столу. Пора. День начался.


11

<p>11</p>

Некоторые из захоронений могут быть датированы временами Хасмонидов и Ирода, другие более поздними датами. Типичные в те времена семейные склепы вырубались в скалах и образовывали подземные «локули»; обычно они состояли из одной или нескольких могильных камер, в стенах которых были ниши для оссуариев («кохим», то есть ящик для костей) или скамьи под сводчатыми углублениями («ар-косолия»). После того, как труп покойного полностью истлевал, его кости полагалось собирать в оссуарий, который затем ставили в нишу на выступ. Из того факта, что кости умершего из ареала 14/F.31 остались нетронутыми, можно заключить, что у него не было ни семьи, ни каких-либо других родственников.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Раздражающий нервы звонок, казалось, возник прямо внутри ушей. Стивен Фокс с усилием разодрал веки, сунул руку под подушку, достал оттуда будильник, имеющий форму и размер кредитной карточки, и отключил его. Сколько он спал — десять минут? Да спал ли он вообще или просто был оглушён ударом по голове? А потом ещё и основательно избит?

Вид полога палатки напомнил ему о раскопках, а раскопки заставили подумать о событиях последнего дня, и от этих воспоминаний, казалось, исходили электрические разряды, которые одним махом разогнали усталость из всех клеточек его организма. Ящик! Письмо! Он рывком сел и сунулся под кровать, чтобы вытащить оттуда археологический ящик. Помятый жестяной ящик тихонько дребезжал, когда он снимал с него крышку, и бумаги всё ещё лежали на месте. В сумеречном свете, пробивающемся в палатку, они выглядели ещё более раскрошенными и безнадёжными, чем накануне вечером. Трудно представить, что эти листки продержались в земле две тысячи лет. Без пластикового пакета от них давно бы уже ничего не осталось. Стивен подумал про горы пластиковых пакетов и йогуртовых стаканчиков, которые лежали на свалках всего мира, и содрогнулся при мысли об их неразрушимости.

Неужто это правда было письмо неизвестного путешественника во времени? Ничего не было видно, ни одной буковки. Но это ещё ничего не значило: после столь долгого времени шрифт выцвел и станет видимым только в ультрафиолетовых или рентгеновских лучах. Но что заставило гипотетического путешественника во времени написать это письмо?

Стивен Фокс сидел, смотрел на серую, истлевшую археологическую находку и чувствовал, как его рассуждения упираются в стену.

Как всё это происходило? Или, лучше сказать, как это произойдёт? В некий день через несколько лет незнакомец, вооружившись видеокамерой, отправится в прошлое. На две тысячи лет назад, не имея возможности вернуться. Он сделает свои съёмки, законсервирует камеру и заложит её в условном месте, о котором он договорился со своими помощниками, оставшимися в будущем — которое было его настоящим перед тем, как он заточил свою жизнь в прошлое. Его помощникам требуется просто отключить машину времени, отправиться к условленному обломку скалы и извлечь из-под него камеру, которую они только что заслали на две тысячи лет назад.

Но зачем при такой договорённости путешественнику во времени понадобилось писать письмо? Об этом надо как следует пораскинуть мозгами.

Наветренная сторона палатки с лёгким шелестом прогнулась внутрь. Сквозь щёлку на полу блеснул яркий свет. Снаружи начался день. Хм-м. Стивен снова закрыл ящик крышкой. Ему необходимо срочно узнать, что написано на этой бумаге. Может быть, это письмо к помощникам, в котором он писал, что задуманное не удалось.

Рафи занимался тем, что было его ежеутренним делом: он готовил жестяные ящики — по одному на каждого рабочего, — тщательно опустошал их и выметал. В конце дня он с группой рабочих садился под брезентовым навесом, просеивал песок и землю из ещё полных ящиков и все находки — обломки зубов, волокна растений, крошечные глиняные осколки и всё такое — тщательно осматривал, заносил на карточки картотеки и сортировал по пластиковым пакетикам, которые подшивались вместе с карточками. Для того чтобы каждый предмет однозначно отнести к месту находки, каждый рабочий получал в начале дня бумажку, которую он клал на самое дно своего ящика; на ней было написано его имя, дата и точное обозначение ареала, в котором ему предстояло работать, а также текущий номер, который Рафи заносил в толстую амбарную книгу — журнал раскопок. Заранее готовить эти бумажки было второй обязанностью Рафи. Он делал это каждое утро — обязанность, которая требовала полной концентрации, чтобы не вкралась какая-нибудь ошибка. Поэтому ему было не очень приятно, что как нарочно именно сейчас профессор Уилфорд-Смит стоял над душой, склонившись над последними записями, время от времени поднимал какой-нибудь полиэтиленовый пакетик против света и, задумчиво кивая головой, снова возвращал его на место. Рафи пытался сосредоточиться на заполнении бумажек, но бормотание руководителя раскопок сильно его отвлекало.

— А что, сегодня будет жаркий день, а, Рафи? — вдруг окликнул его Уилфорд-Смит.

— Да, сэр.

Рафи вписал в очередную бумажку номер, который тут же отметил на задубевшей от солнца странице журнала.

— Жаркий день, да. Собственно, здесь в это время года каждый день жаркий.

— Да, сэр, верно.

Теперь вписать имя рабочего и место раскопок, в котором ему предстоит работать. И не дать себе сбиться.

— А как с остальным? Всё в порядке?

— Всё в порядке.

Следующий листок. Рабочие скоро подойдут, и к этому моменту всё должно быть готово.

— И вы держитесь в графике?

Уилфорд-Смит снова приблизился, шаркая ногами, склонился над доской с зажимами, на которой был прикреплён список отсутствующих, не сданных ящиков.

Рафи кивнул, заполнил и этот листок и сунул его в папку к остальным:

— В общем и целом, да.

— Хорошо, — профессор внимательно всмотрелся в список, ткнул пальцем в верхний номер, который Рафи уже несколько дней подряд заново переносил как несданный. — 1304? Но ведь это уже давний номер?

— Да, от вторника, сэр. Ящик Стивена Фокса. Ну, вы знаете, ареал 14.

— Ах, да, — профессор Уилфорд-Смит задумчиво смотрел на нацарапанный номер. Очень уж задумчиво. Как будто никак не мог вспомнить, что там у него с ареалом 14. — Фокс, говорите? И он пока так и не сдал свой ящик?

— Нет. Я ничего не говорил, думал, что это ваше распоряжение…

— О да, разумеется, — седовласый человек с неизменной кожаной шляпой кивнул. — Правильно. Всё в порядке.

Он кивнул, всё ещё глубоко погружённый в свои мысли. Но и расстроенный. Его пальцы барабанили маршевый ритм на доске с зажимами, потом он рассеянно кивнул на прощанье и пошёл, слегка наклонившись вперёд, в сторону домов новоприбывших.

Рафи удивлённо посмотрел ему вслед, потом пожал плечами и стал заполнять очередной листок.

Телефон на ночном столике Энрико Бассо, адвоката, представляющего в Италии интересы Kaun Enterprises Holding Inc., зазвонил около шести часов утра и вырвал своего хозяина из очень приятного сновидения, в котором участвовали идиллический пальмовый остров и несколько юных девушек, одетых только в венки из цветов. Личики, обрамлённые тёмными локонами, растворились в воздухе, шум моря превратился в равномерный гул утренней улицы перед началом римского рабочего дня, и в соответствующем настроении адвокат повернулся на другой бок, чтобы взять настойчивую трубку.

— Пронто, — мрачно проворчал он.

Секунду спустя он сидел на кровати, выпрямившись по струнке и перейдя с итальянского на английский.

— О, это вы… Доброе утро, сэр, чем я могу быть вам… Да, конечно…

Откуда-то из разворошённых подушек появилось заспанное лицо его жены. Сонными глазами она смотрела на мужа, который несколько минут подряд слушал голос в трубке, а челюсть его при этом отвисала всё ниже и ниже.

— Си, — сказал наконец Энрико Бассо, — но это потребует времени, натуральменте…

Грозный телефонный голос, казалось, стал ещё резче. Бассо невольно начал кивать головой.

— Но это не так просто!. — перебил он звонящего. — Надвигаются выходные и…

О чём это он говорит? И слушает ли его вообще тот, кто позвонил?

— Да. Капито. Я сделаю всё, что могу. Завтра я позвоню. Адьё.

Энрико Бассо положил трубку и снова лёг в постель. Но о сне нечего было и думать. Теперь он пожалел о том, что четыре недели назад бросил курить и поэтому на его ночном столике не было сигарет.

— Кто это был, Энрико?

— Джон Каун.

— И какую же фирму он хочет купить на этот раз?

— Католическую церковь.

— Что? — Она села в кровати. — Что ты говоришь? Адвокат откинул одеяло и стал искать свои комнатные

туфли.

— Он хочет знать, сколько стоит католическая церковь. Чем она владеет — из недвижимости, из ликвидных средств, из инвестиций, из прочего состояния. Какой у неё наличный оборот. Представь себе, он так и спросил: какой наличный оборот у католической церкви! — он потряс головой. — Понятия не имею, для чего ему это. Но звучит так, будто он хочет её купить.

На сей раз встреча состоялась в жилом вагончике Эйзенхардта. Каун и Уилфорд-Смит вошли вместе.

Каун вошёл, как всегда, так, будто на него было направлено не менее десятка телекамер, — динамичный, словно только что вылупился из яйца, треща по швам от нетерпения и решимости. Профессор же, напротив, казался неторопливым и немощным и вёл себя так, будто всё происходящее его не особенно и касается. Он тщательно вытер ноги, закрыл за собой дверь и вошёл в совещательную комнату, когда Каун уже расположился за столом, широко расставив колени.

— Сварить вам кофе? — спросил Эйзенхардт. Магнат сделал непроизвольный отметающий жест:

— Давайте к делу. Что вы надумали за это время?

Эйзенхардт повернулся к большому листу бумаги с написанными на нём ключевыми словами. Он сделал глубокий вдох и вдруг почувствовал, что находится под большим давлением. Если сейчас он изложит им только то, что им самим и так уже пришло в голову, то уже сегодня вечером он, возможно, будет сидеть в самолёте, летящем домой.

— Я, э-э, наметил некоторые пункты, от которых можно отталкиваться, — начал он.

Пауза. Никто ничего не сказал, они только слушали. Проклятье, к такому он не привык. Ситуация почти как на экзамене. Он взял фломастер и указал им на верхнее ключевое слово:

— Путешествие во времени. Что мы знаем сегодня о возможности или невозможности путешествия во времени? Ведутся ли сейчас где-нибудь в мире исследования, которые могут привести к открытиям, делающим возможным путешествие во времени? Это пункт, в котором я как автор в области научной фантастики мог бы вести расспросы и поиски, не вызывая лишних подозрений.

Он посмотрел на Кауна, невольно испытывая страх перед его бровями.

— А раньше вы никогда не предпринимали такие поиски? — спросил тот.

— Нет.

— Но ведь вы написали несколько романов, в которых речь идёт о путешествии во времени.

Эйзенхардт кивнул:

— Правильно. Но это можно делать, и не заботясь о физических законах. Собственно, до сих пор я даже полагал, что это вообще можно делать, только не заботясь о физических законах.

Каун немного подумал, но ничего не сказал. Вместо этого он спросил:

— Кого вы хотите расспросить на этот счёт? И чем эта информация может нам быть полезна?

Вопросы походили на удары хлыста.

— Я начну с одного научного журналиста, с которым я дружу. Он привык к тому, что я ставлю перед ним странные вопросы, а он невероятно осведомлён обо всём в области актуальной науки — знает, кто где и что исследует и так далее. Если я пойду этим путём, никто ничего не заподозрит, все будут думать, что я собираю материал для нового романа.

— А проку-то что?

— Если бы мы знали, когда наш путешественник стартует и какие физические условия необходимо выполнить для путешествия во времени, то мы смогли бы извлечь из нашей находки далеко идущие выводы. Сейчас мы исходим из того, что способ путешествия во времени будет изобретён, когда фирма SONY ещё будет существовать. И из того, что путешествие возможно в одном направлении, а именно, в прошлое. Допустим, окажется, что путешествие во времени в принципе должно было функционировать в обоих направлениях, — тогда бы мы знали, что у того, кто лежит там, погребённый, что-то не получилось.

Лицо предпринимателя омрачилось. Такие гипотезы были ему очевидно неприятны.

— Окей. И что дальше?

— Дальше, — продолжил писатель, — мы должны попытаться идентифицировать самого покойника. Если он действительно человек нашего века, то можно, надеюсь, по костям или по зубам выявить, кто он.

— И потом?

— Держать его в поле зрения. Каун невольно фыркнул.

— Эти попытки идентификации уже делаются, пока, правда, без результата. Хорошо, мы должны действовать осторожно, чтобы никто ничего не заподозрил, но у меня нет такого чувства, что это нам что-то даст.

Эйзенхардт испытующе посмотрел на него:

— А вы не думали о том, что именно вы отправите его в прошлое?

—Я?

В яблочко. Полёт домой сегодня вечером можно вычеркнуть, это ясно. Глаза медиамагната расширялись, и можно было воочию наблюдать, как его мысли торили себе тропу в нехоженой области.

— Вы хотите сказать, что я?.. А могло бы быть, не правда ли? Нет, об этом я ещё не думал. Правильно.

Это действительно сбило его с толку. Он даже улыбнулся, и с изрядной долей воображения можно было разглядеть в его улыбке что-то вроде признания.

Профессор наморщил лоб:

— Этого я не понял.

— Сейчас мы верим, — сказал Эйзенхардт, — что несколько дней напряжённо подумаем, потом отправимся в предполагаемое место, пороемся там и найдём камеру. Но всё, может быть, будет происходить иначе. Может быть, мы направим все наши изыскания на след определённого исследовательского проекта или отыщем будущего путешественника во времени — и через несколько лет именно мы станем его сообщниками. Мы условимся с ним о месте тайника, в котором он должен спрятать камеру, чтобы она сохранялась там две тысячи лет. Мы будем той командой, которая отправит его в прошлое.

Археолог кивнул.

— Интересная гипотеза.

— Следующий исходный пункт, — продолжал Эйзенхардт, чувствуя себя всё увереннее, — камера. Нам требуется больше сведений о самой камере. Нам нужно исследовать инструкцию — может быть, мы найдём на ней дату производства или продажи, какие-нибудь пометки, другую интересную информацию. Затем нам нужно выяснить у производителя всю техническую информацию об этой камере.

— Это я уже сделал, — сказал Каун. — Сегодня утром я говорил по телефону с SONY в Токио. Камера находится ещё в стадии разработки и появится на рынке не раньше, чем через три года.

— А, — Эйзенхардт почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. — Уже так скоро.

— При этом я узнал несколько интересных вещей, — продолжал Каун, мрачно сдвинув брови. — MR-01 CamCorder будет базироваться на совершенно новой технологии, при которой запись ведётся не на магнитную плёнку, а на такой кристаллический диск, который по ёмкости многократно превышает возможности плёнки. Видеокассета нового типа может записывать 12 часов, и всё у неё иначе, чем у плёнки. Плёнку нужно перематывать туда-сюда, а диск даёт свободный доступ сразу ко всей записи, наподобие жёсткого диска компьютера или CD-ROM.

Эйзенхардт кивнул.

— А как насчёт стойкости записи? — спросил он.

— Это первый интересный пункт. Если верить SONY, то новая технология, которую они называют MR — я забыл, что означает эта аббревиатура, — хоть и допускает всего одну съёмку, как обычная киноплёнка, зато эта запись сохраняется практически неограниченно во времени. Она как минимум в десять тысяч раз стабильнее, чем обычные записи на плёнку.

— Значит, это идеальный прибор для путешествующего во времени, — сказал Эйзенхардт.

— Очевидно. — Каун грузно нагнулся вперёд, уперевшись локтями в конференц-стол. — Второй интересный пункт состоит в том, что человек, с которым я говорил, высказал крайнее любопытство, откуда я знаю проектное обозначение этой камеры, ведь фирма нигде не публиковала сообщения о ней.

— Могу себе представить.

— Не можете. Потому что он сказал буквально следующее: «Вы сегодня уже второй, кто спрашивает об MR-01.

Эйзенхардт поднял руки, отрекаясь:

— Это не я. Звонить напрямую в SONY, не посоветовавшись с вами, — это было бы слишком.

— Я знаю, что это не вы, — кивнул человек в синем костюме, сшитом на заказ, — Я тут же проверил. Вы звонили вчера только один раз — жене.

Эйзенхардт сглотнул. Такого рода поднадзорность была ему внове. И страшила его.

— Почему вчера? — смущённо спросил он.

— Когда я сегодня утром звонил в SONY, в Токио было около шести часов вечера. Мужчина сказал мне, что первый звонок был после девяти утра. Это значит, здесь, в Израиле, был вчерашний вечер, после одиннадцати.

Профессор Уилфорд-Смит задумчиво смотрел на пустую белую столешницу.

— В это время мы с вами ещё сидели вместе, — припомнил он.

— Совершенно верно, — мрачно сказал Каун. — Поэтому теперь я наконец хотел бы знать, что всё это время делал Стивен Фокс.


12

<p>12</p>

Хранение костей в оссуарии было в то время предпочтительным иудейским обычаем. Оссуарии вырубались из камня и имели форму прямоугольного ящика, обычно с отделкой, но никогда с изображением человека. Часто в камне были выгравированы имена умерших. Надписи, сделанные на еврейском, арамейском или греческом языках, часто содержали и другие сведения; фактически многочисленные надгробные надписи, которые находят в некрополях, представляют собой настоящую социо-историческую энциклопедию уже тогда зачастую весьма гетерогенного населения Палестины.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Стивен Фокс сидел на расшатанном складном стуле за не менее расшатанным складным столом в своей палатке и угрюмо пялился на экран лэптопа, холодное техническое изящество которого странно контрастировало с примитивной окружающей обстановкой. Рядом с компьютером стоял поднос с завтраком, который он унёс с кухни под неодобрительные взгляды повара. Поднос был из серой, помятой и побитой жести, как и тарелки на нём, как и кружка, в которой покачивалась странная, вроде бы похожая на кофе жидкость, грозящая того и гляди расплескаться при каждом ударе по клавиатуре, да и приборы — всё походило на списанное армейское хозяйство.

Стивен хотел использовать утро, чтобы успеть сделать кое-какие необходимые дела. Как, например, этот факс. Стивен каждый день начинал с того, что подключал к компьютеру свой мобильный телефон, чтобы принять через интернет ожидающую его электронную почту. Большая часть этих е-мейлов посылалась с его собственного компьютера, который стоял у него дома, был включён круглые сутки и принимал факсы. Если кто-нибудь посылал факс на номер Стивена, то сначала он поступал на жёсткий диск его компьютера, где и оставался до возвращения хозяина, но при этом он автоматически перерабатывался в е-мейл, который так же автоматически пересылался на интернет-адрес Стивена, так что он мог принять его в любой точке мира, где бы ни находился. Таким образом, он был досягаем практически всегда и, как показывал сегодняшний факс, который он перечитывал уже второй раз, это себя оправдывало.

Факс был от фирмы, которой он пять или шесть месяцев назад отослал информационные материалы о своей программной системе. Он отослал их скорее по спонтанному побуждению — после того как услышал в студенческой столовой, как кто-то в очереди за ним рассказывал, что его отец работает в этой фирме и постоянно жалуется на заморочки с компьютерами. В тот же день Стивен распечатал свою небольшую брошюру, приложил к ней сопроводительное письмо на фирменном бланке, всё это поместил в конверт, отослал и забыл.

И вот они ответили. У них планируется обновление общей обработки данных, поэтому не может ли он в ближайшее время прислать им дополнительную информацию о своей системе. Прилагался целый перечень подробных вопросов. Ответить просили срочно.

Но самым занятным было то, что эта фирма вела крупную оптовую торговлю видеооборудованием всех видов.

— Тема преследует меня, — пробормотал Стивен.

Он сделал глоток кофе — на краю кружки уже успел осесть летучий песок, который неприятно скрипел на зубах, — и продолжал думать дальше. Факс поступил к нему в четверг вечером — по времени Восточного побережья США. В пересчёте на местное время это было шесть-семь часов тому назад. Впереди были выходные дни, то есть допустимо взять тайм-аут хотя бы до завтра, когда здесь будет шаббат, а сам он разделается с неотложными делами. Кроме того, ему придётся соединяться напрямую со своим домашним компьютером, чтобы скачать из него большие массивы информации с картинками и графиками, а поскольку для этого придётся использовать трансатлантическую телефонную связь, он может существенно сэкономить, если подождёт до льготного времени суток. А если поспешит, то сможет отправить ответный факс прямо со своего лэптопа.

Он взял последний кусочек бутерброда с арахисовым маслом, поднял, жуя, тарелку, стряхнул с неё крошки на пол и после этого поставил её на другую тарелку. Собственно, его намерения были далеки от того, чтобы думать о своём бизнесе. Но как нарочно — именно оптовая торговля видеооборудованием! Вот что его занимало. Ему необходимо было спросить своих индийских компаньонов, готовы ли они заняться подгонкой, которая бесспорно потребуется, чтобы система, приспособленная к нуждам оптовой торговли автомобильными запчастями, могла работать в оптовой торговле видеотехникой. Но это, к счастью, достижимо при помощи нескольких простых е-мейлов. Но видео, как нарочно…

Реагировать ли ему вообще на всё это? Денег у него достаточно. Он мог бы вполне отмахнуться от этого дела.

— Ерунда, — буркнул он и вытянул кабель, соединяющий компьютер с телефоном. Об этом он подумает в другой раз, так будет лучше. Утро вечера мудренее. Его злило то, что это случайное совпадение так взбудоражило его мысли.

Толпа рабочих-раскопщиков не прервала свой завтрак, когда к кухне подошёл профессор Уилфорд-Смит, однако гул разговоров утих, и в его сторону устремились любопытные взгляды. Со времени таинственной находки в ареале 14 среди раскопщиков ходили фантастические слухи. Якобы нашли что-то военное, говорили одни. Нет, наткнулись на какие-то сокровища, предполагали другие. Но прибытие американских телевизионщиков не подходило ни к одной из этих версий.

— Давид, — руководитель раскопок жестом подозвал к себе главного по кухне, молодого человека с густыми кудрями, обрамляющими мрачное лицо.

— Да, профессор.

— Я ищу Фокса, — сказал Уилфорд-Смит и посмотрел поверх ряда заполненных столов вдаль, за пределы кухни. — Ты его случайно не видел?

— Он здесь был. Забил едой поднос, как будто умирает с голода, и утащил его к себе в палатку.

Уносить посуду из зоны кухни было нельзя, на это смотрели неодобрительно, потому что посуда имела склонность больше никогда сюда не возвращаться, а исчезать где-то на каменистых плато, становясь предметом находок будущих археологов.

— Ты можешь кого-нибудь послать, чтобы ему сказали, что я хочу с ним поговорить?

— Без вопроса. Прямо сейчас?

— Да, пожалуйста. Пусть он придёт в мобильный домик, второй отсюда.

— Будет сделано.

Стивен бросил кабель в свою дорожную сумку и достал коробку для компакт-дисков. Это было как раз то, чем он намеревался заняться параллельно с завтраком: навести кое-какие справки. Компакт-диск, который он достал из коробки и вставил в дисковод компьютера, содержал в себе всю энциклопедию «Британника».

Когда он был маленький, он всегда с благоговением поглядывал на тридцать с лишним томов — толстых, переплетённых в кожу, — которые стояли в рабочем кабинете его отца на специально отведённой для них полке. Время от времени ему разрешалось листать эти книги, и очень долго он был убеждён, что в «Британнике» есть всё, что вообще можно знать. Даже когда позднее он обнаружил, что это не так, что самые подробные и основательные статьи энциклопедии содержат в себе целые столбцы ссылок и указаний на дополнительную литературу, он всё-таки сохранил привычку всякий раз, когда его что-то интересовало, начинать поиски с этих книг. Это превратилось у него в излюбленный ритуал.

Направляющие дисковода защёлкнулись со скребущим звуком, и послышалось тихое жужжание, с которым серебристо посверкивающий диск начал ускоряться до нужного числа оборотов. Стивен вызвал соответствующую программу поиска и стал ждать.

Поиск ключевого слова — возникло на экране, и курсор выжидательно замигал на поле для введения текста.

Стивен медлил.

Это было совсем не так просто. В его памяти внезапно возникли детские воспоминания — о воскресеньях, о цветущих лугах и об огорчении, когда приходилось надевать нарядную одежду и нельзя было бежать на улицу поиграть; о скучных, непонятных, не имеющих конца посещениях церкви, после которых ещё целую вечность приходилось выстаивать на площади, ожидая, пока взрослые не наговорятся, непрестанно улыбаясь и фальшиво выражая доброжелательность к людям, о которых дома отзывались плохо. На той же площади его одноклассники и соседские дети точно так же стояли подле своих родителей, так же были разряжены и от этого казались странно чужими.

Он смотрел на тёмные клавиши своего компьютера так, будто видел их в первый раз. Вот буква И. С неё он должен начать. Что же в этом такого трудного?

Иисус Христос, напечатал он и стал ждать.

Что-то тяжёлое, мрачное, казалось, сгущалось внутри его тела. От этого сгустка исходила некая угроза и чернота. И снова воспоминания. Об огромном кресте, который грозно нависал над маленьким Стивеном, на кресте была распята нечеловечески большая фигура с искажённым от боли лицом, глядевшая сверху прямо на него. О смутных призывах, которые оставались пугающе непонятными, когда он был вынужден их слушать и кивать головой; лишь много позже, когда он впервые поцеловал девушку, они снова явились ему в виде устрашающих внутренних голосов, как будто годами подстерегали этот момент, как бомбы замедленного действия на дне его подсознания.

Он ударил по клавише enter, и CD-дисковод начал жужжать. На экране возник перечень ключевых слов, их было бесчисленное множество.

Иисус Христос, или Иисус из Галилеи, или Иисус из Назарета. Затем следовал целый список родственных областей, разделённый по предметам: Библейская литература. Доктрина и вера. Жизнь. Искусство. Ритуалы и почитание. Теологические и философские интерпретации. См. также: Христианство, Новый завет.

На мгновение у него возникло чувство, что он стоит рядом с самим собой и смотрит на себя со стороны — видит, как он сидит, всматриваясь в перечень ключевых слов на экране компьютера. Одно только описание этого прибора каких-нибудь тридцать лет назад сочли бы за чистую фантастику. Но вот он реально стоит здесь на столе, в душной палатке, разбитой в одном из самых пустынных уголков Израиля — страны, в которой две тысячи лет назад происходили — или не происходили, смотря по вере, — события, которые для одних людей были религиозной сказкой, не более достоверной, чем приключения Алисы в Стране чудес, для других, напротив, непреложной истиной непомерного значения для их жизни и для существования всей Вселенной. И он даже засмеялся, такой абсурдной показалась ему эта ситуация.

Церковь и религиозные группы. Христианская наука. Дуалистические христианские секты. Меннониты. Мормоны. Восточная ортодоксия. Протестантизм. Римское католичество.

То, что он искал, было в принципе так же фантастично. Видеокамера, в которой, возможно, содержится запись событий, которые разыгрались две тысячи лет назад, — да само упоминание о таком намерении для многих людей было бы достаточным основанием всерьёз усомниться в целости его рассудка. Но фантастические вещи случаются. Учёные доказали, что аппараты тяжелее воздуха не могут летать — и вот мы покупаем в супермаркете киви, доставленные из Новой Зеландии самолётом. Вся современная цивилизация имеет дело с вещами, сама идея которых в предыдущих поколениях считалась бы продуктом больного воображения.

Сначала надо получить общее представление. Он подводил указатель мышки к тому или иному ключевому слову, кликал и пробегал глазами текст, который затем возникал на экране. Неправдоподобно много текста. И огромное количество ссылок. Казалось, тема была проработана с такой степенью подробности, что напрашивалось определение «исчерпывающе» и казалось, что вся западноевропейская культура пронизана ею.

И тем не менее приблизиться к этой теме было далеко не так просто. Речь шла не о каком-нибудь виде муравьев, не о каком-нибудь еврейском царе — Стивен пытался узнать о человеке, о котором ему ещё в раннем, беззащитном детстве вдолбили в голову, что это есть родной сын Бога — Бога, который сотворил Вселенную, звёзды на небе, элементарные частицы и генетический код и вообще всё, что есть. Этот Бог, растолковывали ему далее, из сильной любви к нему, Стивену Фоксу и всем остальным людям предал своего собственного сына в руки римских палачей, потому что по причинам, которые Стивен никогда так и не мог понять, это было необходимо для того, чтобы простить его грехи. И он должен был верить — в это; должен был противостоять всем нашёптываниям своего рассудка, который хоть и был точно так же сотворен Богом, но всё чаще по мере взросления противился этой неправдоподобной логике; должен был верить или подлежать вечному проклятию, хотя Сын Божий вроде бы уже взял на себя все грехи заранее.

И так далее, и так далее. Какое-то время он задавал вопросы, но ответы не удовлетворяли его, а когда он начал дискутировать, то обнаружил, что те, кто считал себя вправе давать ответы, были не готовы к дискуссии — поскольку они уже знали, потому что верили, и всякий раз, когда он указывал им на какое-нибудь противоречие, ему на голову дубиной обрушивался аргумент, что, мол, не сомневаться надо, а верить. И в конце концов он перестал искать во всех этих недопустимых допущениях скрытый смысл, которого, по его ощущению, там попросту не было. Религия была нечто, не имеющее ничего общего с действительной жизнью и с тем миром, который он видел вокруг себя. Он наблюдал удивительные чудеса под окуляром микроскопа или при взгляде в телескоп, и в сравнении с этими чудесами религиозное миропонимание казалось ему мелкотравчатым и ограниченным. Так религия исчезла из его жизни, как перед этим исчезла вера в рождественского Деда Мороза, в эльфов и троллей и в аиста, приносящего детей.

Но, как он теперь почувствовал, на самом деле не совсем исчезла. Он испытывал страх! Холодная, безжалостная рука, казалось, вцепилась в его внутренности, и затхлый голос нашёптывал в его мыслях: А что, если всё правда? Что, если тебя ждёт ад за то, что ты отступил от веры? Голос бессмертного Великого Инквизитора, разложившегося ещё во времена охоты на ведьм, но не находящего покоя до тех пор, пока ещё есть еретики.

Стивен откинулся на спинку стула, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Затем он поднял голову, задержал взгляд на просвечивающей серой стене палатки и подождал, пока паника в нём уляжется. Ужасно.

Снаружи он услышал звук приближающихся к его палатке шагов. Он был им почти рад. Сама реальность спешила ему на выручку, чтобы он не утонул один в зыбучих песках кошмарных воспоминаний. Это было очень любезно со стороны реальности.

То был один из кухонных рабочих, худой, темнокожий юноша, который неважно говорил по-английски.

— Профессор хочет тебя говорить. Чтобы ты пришёл сейчас. Но сперва сдай посуду.

Стивен с улыбкой кивнул.

— Окей, — сказал он. — Сейчас приду. И сдам посуду.

Парень с сомнением посмотрел на него, и только убедившись, что Стивен выключает свой компьютер, успокоился и ушёл.

Юдифь сидела за завтраком — позднее обычного и не проснувшись как следует — и думала про Стивена. Они встретились на раздаче, но он лишь коротко поздоровался с ней, как будто между ними ничего не было, и потом, сказав, что у него много дел, ушёл к себе в палатку, нагрузив поднос едой.

Как же так может быть? Ведь ещё вчера вечером между ними изрядно искрило — или память её обманывает? Они шли, тесно обнявшись, ещё немного — и она пошла бы с ним в его палатку. Что же успело измениться за сегодняшнее утро? А если бы она на самом деле переспала с ним? Она подозревала, что и после этого у него нашлись бы неотложные дела.

Сейчас она видела издали, как он возвращается со своим подносом. Он шёл между рядами палаток и, кажется, сделал крюк и свернул к её палатке. Может, он надеялся застать её там? Она не понимала, что творится у него внутри. Он был, конечно, привлекательный, он ей нравился, без сомнения. Правда, он был постоянно занят, но по крайней мере ничем не походил на тех бездельников, которых она знала среди мужчин множество — они довольствовались тем, что всю жизнь просиживали с дружками в кафе, разглагольствуя ни о чём. При таком мужчине её роль свелась бы к тому, чтобы быть скромной женщиной, которая сидит дома и печётся о детях и хозяйстве. Стивен же стремился к задуманному с неукротимой энергией, от которой вокруг разлетались искры.

В том числе и эротические. Она увидела, как из-за её палатки вновь показалась его голова, и пожалела, что её нет там сейчас. Ведь чего-то же он хотел. Он ничего не делает просто так, без причины, и по большей части всё наперёд тщательно обдумывает — не то что все остальные, кого Юдифь знала.

Ей нравилось, как он двигался. Она следила, как он спускается с холма со своим подносом, как отдаёт его у стойки. Старший по кухне ему, кажется, что-то выговаривает — наверное, делает обычный нагоняй, мол, уносить с собой в палатку посуду запрещено, — а Стивен что-то объясняет со своей победоносной улыбкой на лице. Ей нравилось, как он двигается. В школе она знала множество очень умных мальчиков, но это были сплошь очкарики и недотёпы, у которых, 'казалось, интеллект непомерно развивался за счёт других частей организма. У Стивена же тело и дух находились в гармоничном единстве. Не то, чтобы он был особенно спортивный — пожалуй, она смогла бы опередить его в любом виде спорта, — но он жил в согласии с самим собой и временами излучал просто обезоруживающую самоуверенность.

Но любовь была для него делом второстепенным. Потому что он не увидел её, направляясь в сторону серебристых мобильных домиков. Потому что с первого взгляда было ясно, что этот мужчина не находится в состоянии поиска партнёрши. Любовь означала для него сейчас, собственно говоря, секс, ну разве ещё симпатию. Дружбу, в лучшем случае.

У домиков на колесах его, кажется, поджидали. Один из мужчин, которые в своей униформе производили впечатление захватчиков, остановил его, о чём-то спросил, потом кивнул и указал дорогу. Стивен пошёл к вагончику, второму со стороны кухни, открыл дверь и скрылся внутри.

Она сама когда-то была такой. По всей стране сейчас живут мужчины, которым она разбила сердце. Армия, которая для многих военнообязанных в Израиле представляет собой что-то вроде брачной посреднической конторы, для неё была просто затянувшейся вечеринкой. Впервые вырвавшись из-под опеки родителей, она спешила перебеситься, и если кто-то заводил с ней речь о любви, браке и детях, она только посмеивалась. Конечно, это было гадко, если взглянуть на всё сегодняшними глазами.

А сейчас она тосковала по чему-то другому. Она не могла бы в точности это описать, и временами ей казалось, что этого никто не поймёт, кроме неё самой. Может быть, она сама обманывала себя. Может быть, ей надоело всегда казаться такой сильной, что она даже не могла пробудить в мужчине инстинкт защитника. Может быть, она хотела просто отказаться от себя самой и почувствовать себя женщиной. Нет, всё не то. Она тосковала по отношениям, которые могла бы описать лишь приблизительно, но была уверена, что сразу безошибочно узнает их, как только встретит. И она была полна решимости не прекращать поиск до тех пор, пока не встретит именно то, чего хочет.

Но не Стивена. Он ей нравится, он привлекателен и, может быть, он именно то, что называют «хорошей партией», хотя для неё это не так много значит. Но было бы нечестно требовать от него, чтобы он изменился. Если она не может принять его таким, какой он есть, то ей не остаётся ничего другого, как продолжать поиск.

А ты не могла бы отложить поиск до завтрашнего утра? — спросил Стивен, и теперь у неё подкашивались ноги, когда она об этом вспоминала. И как она могла его оттолкнуть? Чего ей стоило сделать передышку в поиске, который продлится, может быть, ещё очень долго? Если бы он повторил свой вопрос сейчас, она бы всё бросила и пошла с ним.

Но больше не было ни его, ни его вопроса. Вместо этого всё выше поднималось солнце, и пора было допивать кофе и приступать к работе.

Как раз в тот момент, когда она собиралась встать, её взгляд упал на человека, который отделился от мобильных домиков и неторопливо направился в горку, к палаточному лагерю. Это был тот самый мужчина, который задержал их вчера вечером. Мужчина с военной короткой стрижкой и голубыми рентгеновскими глазами. Он двигался прямиком к палаткам, и Юдифи очень не нравилось, как он шёл.

Она знала этот сорт походки вразвалочку. Так ходили мужчины, обладавшие чёрным поясом в дальневосточных единоборствах и много лет подвергавшие себя жесточайшим тренировкам. Они еле двигались от избытка самоуверенности. Смотри, словно бы говорила такая походка, как я опасен! Попробуй-ка тронь меня — увидишь, что с тобой будет.

Юдифь быстро собрала на поднос тарелки и чашки и отнесла к раздаче. Из тени кухонного навеса она наблюдала, куда пойдёт этот человек.

Он дошёл до верхнего ряда палаток, потом повернул направо и, казалось, считал палатки.

Потом он скрылся в палатке Стивена.


13

<p>13</p>

Стратиграфический принцип, то есть такой подход, когда раскопки ведутся по вертикальному срезу в том случае, если их результаты должны опираться на более или менее надёжный фундамент сравнительной хронологии, сегодня является бесспорным в археологии Палестины/Израиля. Однако следует различать понятия «отложение» и «стратум» пласт. Стратум не идентичен слою отложений, а является его теоретическим соответствием в рамках научной оценки раскопок. Отложения, напротив, есть объективно имеющиеся в наличии элементы разреза.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Хотя всё выглядело мирно, помещение было наполнено напряжением. Они сидели вокруг большого белого полированного стола для переговоров и смотрели на него, как члены комиссии по освидетельствованию, которые подозревают в пациенте изощрённого симулянта. В известном смысле он и был им. Ему стало ясно, что сейчас начнётся давно ожидаемый строжайший допрос, и Стивен Фокс был полон решимости не раскрывать свои карты.

Он аккуратно закрыл за собой дверь, бросив беглый взгляд на Джона Кауна, который из всех троих занимал в помещении больше всего места: сидел, широко расставив колени, широко раздвинув на столе руки с тщательно обработанными ногтями, по-охотничьи подстерегающе вобрав голову в плечи. Стивен взглянул на третьего, в котором узнал немецкого писателя Петера Эйзенхардта. И потом посмотрел на профессора:

— Вы хотели поговорить со мной?

— Я хотел поговорить с вами, — тотчас пророкотал Каун, переводя внимание на себя. — Мне хотелось непременно познакомиться с молодым человеком, который сделал эту в высшей степени таинственную находку. — Он встал и протянул через стол руку: — Меня зовут Джон Каун. Я имею честь финансировать эти раскопки.

Ах, вон как. Завели, значит, льстивую пластинку. Стивен пожал протянутую руку и склонил голову, демонстрируя скромность.

— Стивен Фокс. Я ценю ваше внимание, мистер Каун, но с сожалением должен признать, что лишь случайно оказался в нужное время в нужном месте. Моей заслуги в этом нет.

— Я думаю, вы скромничаете, Стивен. Кстати, позвольте познакомить вас с Петером Эйзенхардтом. Мистер Эйзенхардт — немецкий писатель, который собирает здесь материал для своей будущей книги. Садитесь же, прошу вас.

Так они сидели вокруг стола, и на некоторое время воцарилась напряжённая тишина. Стивен быстро осмотрелся. Поразительно холодное помещение — как в смысле убранства, так и в смысле температуры. Самым важным предметом обстановки, судя по всему, был пюпитр флип-чата, многие листы которого были уже целиком исписаны и перевёрнуты на другую сторону так, чтобы их нельзя было прочитать.

Каун грузно оперся о стол, скрестив руки, и стал смотреть на Стивена. Стивен чувствовал, как под этим взглядом у него дыбом встают волосы на затылке.

— Стивен, — наконец заговорил магнат, — мне очень интересно было бы знать ваше мнение об этой находке.

Фокс разыграл недоумение:

— Моё мнение? — переспросил он. — Что я об этом думаю?

—Да.

Только бы не переиграть. Он не особенно был уверен в своих актёрских способностях. Не настолько уверен, как в том, что Джон Каун отлично разбирается в оценке людей. Никто не поверит ему, если он будет прикидываться ни о чём не подозревающим придурком.

— Боюсь, что я смогу предложить вам лишь пару беспочвенных догадок, — произнёс Фокс с подчёркнутым раздумьем. — Разумеется, это наводит на какие-то мысли, но… в общем… я не знаю, что за этим кроется.

— А как вы думаете? — настаивал Каун.

— Хм. Что я могу сказать? То, что лежит сейчас в могиле, имеет вид инструкции по эксплуатации видеокамеры, к тому же в пластиковом конверте. Я думаю, что по логике это не может иметь отношения к библейским временам, поэтому возникает вопрос, что эта инструкция там делает? Но этого я не знаю.

— А каковы ваши гипотезы?

— Боюсь, что никаких.

Трое мужчин за столом так и впились глазами в его губы. И он должен был прикидываться лишённым фантазии раскопочным рабочим, который даже не замечает их внимания.

— Помните ли вы, какой фирмы эта инструкция? — спросил Каун.

— Фирмы SONY.

— Не приходило ли вам в голову позвонить в фирму SONY по этому поводу?

Стивен сделал глубокий вдох и почувствовал, как его сердце забилось чаще. Каун что-то знал, поэтому и спросил. Он спрашивал не наугад. Иначе он не был бы Чингиз Ханом, менеджером XXI века.

Тут поможет только бегство навстречу, скачок вперёд.

— Да, — кивнул Стивен и сделал ничего не выражающую мину. — Действительно, я вчера вечером звонил в SONY

— И когда именно вчера вечером?

— Незадолго до полуночи, думаю, — он сделал удивлённые глаза: — А что, это важно?

— Может быть. Куда именно вы звонили? Фокс пожал плечами:

— При сегодняшних телефонных устройствах этого никогда не знаешь точно. Это был один из бесплатных сервисных номеров — то есть, я надеюсь, что бесплатный, — ну, вы знаете, круглосуточно к услугам клиентов — и потом начинаются бесконечные переключения, пока я наконец не наткнулся на того, кто знал тип камеры. — Он кивнул, как будто в этом и состояла его главная забота: — Это был достаточно долгий разговор, если считать все эти переключения. Но я правда надеюсь, что такие номера бесплатны и для мобильных телефонов. Вы случайно не знаете?

Внутри него всё дрожало. История была рискованная. На самом деле он не знал никакого сервисного телефона SONY, и не был уверен, есть ли у этой фирмы вообще такой вид сервиса. Если сейчас Каун спросит его, какой номер он набирал, ему придётся попотеть.

— А почему вы туда позвонили? — домогался Каун, проигнорировав встречный вопрос Стивена.

— Просто так. Из любопытства. Я хотел узнать, что же это за камера. Я довольно хорошо в них разбираюсь, но про этот тип никогда не слышал. — Он постарался не сделать паузы, тут же добавив: — И не удивительно, потому что, как они мне сказали, этой камеры вообще пока нет на рынке.

Кто-то хмыкнул. Каун едва заметно поднял брови. Кажется, карта была разыграна хорошо. Он показал себя откровенным, заслуживающим доверия сотрудником, и не выдал при этом ничего такого, чего они и без него не знали бы.

— Какие выводы вы из этого делаете? — спросил Каун.

— Никаких.

— А ваши самые смелые предположения?

— Хм-м… — Фокс сделал вид, что он стесняется их высказывать, на самом же деле он рылся в тех гипотезах, которые роились у него в голове до разговора с Иешуа и Юдифью, когда его пронзила решающая догадка. — Я действительно знаю такие истории только из телепередач, поэтому вы должны меня простить, если я буду нести полный вздор, но я мог бы представить себе, что это каким-то образом связано с промышленным шпионажем. Возможно, были похищены какие-то данные о разработке камеры, не знаю. Но если вы меня спросите, что эта инструкция делала в могиле, мне нечего будет сказать. Я только знаю, что к раскопкам она не имеет никакого отношения.

Каун какое-то время молча взирал на него, а затем кивнул. Он обменялся короткими взглядами с остальными, и те тоже удовлетворённо кивнули. Все были довольны. Довольны, потому что убедились, что до сих пор, как и прежде, единолично владеют этой фантастической тайной.

Райан медленно опустил за собой полог палатки. Свет полуденного солнца снаружи был достаточно ярким, чтобы проникать сквозь брезент. Он увидел односпальную походную кровать, заправлять которую хозяин палатки не считал нужным. Одеяло и простыни свисали до пыльного пола, который представлял собой просто утоптанную землю. Рядом с кроватью — штанга для одежды на которой висело множество плечиков с мужскими вещами, и зеркало. Мужчина с водянисто-голубыми, ничего не выражающими глазами тихонько присвистнул сквозь зубы, не теряя безразличия в глазах. На такую широкую ногу в лагере не жил никто из рабочих, насколько он успел узнать. На такую широкую ногу не жил и он сам.

Ещё в палатке стоял узенький складной стол из металла и пластика, а на нём лежал закрытый ноутбук. Лежал просто так. Похоже, хозяин совсем не боялся, что эту ценную вещь украдут. И не боялся, что кто-то в его отсутствие пороется в нём..

А именно это и собирался сделать Райан. Он сел на складной стул, боком стоявший перед столом, внимательно следя за тем, чтобы ничего не сдвинуть. Он простёр свои ладони заклинающим жестом и рассмотрел компьютер поближе. Не стоит ли он в каком-нибудь особенном положении? Не лежит ли где-нибудь волосок, обломок спички или зажатый кусочек бумаги, который потом выдаст, что кто-то побывал в компьютере? Райан не увидел ничего в этом роде и раскрыл крышку с вмонтированным в неё экраном. Конечно, могло быть так, что сам компьютер содержал программу, которая протоколирует все включения, датируя их. Но Райану были хорошо знакомы такие меры предосторожности, и он знал, где их искать и как стереть соответствующие записи. Он нажал кнопку включения, и плоский экран осветился.

У современных персональных компьютеров есть множество программных функций, которые будто нарочно созданы для нужд шпионов, и Райан знал их все. Он обследовал жёсткий диск на данные, появившиеся или изменённые в течение последних трёх дней. Возник целый список, который он тщательно изучил. Отдельные документы — письма и тому подобное — он открыл и прочитал. Этот мужчина с коротко остриженными волосами работал быстро и целенаправленно, и казалось, что его глаза считывают информацию с экрана и перекачивают её в непогрешимой целости в другого рода накопитель памяти.

В это время его взгляд упал на выдвижной CD-дисковод. Он открыл его, прочитал надпись на компактном диске, лежащем в нём, поднял бровь и коротким толчком загнал дисковод внутрь компьютера, не утруждая себя нажатием специально предназначенной для этого действия кнопки. Пока компактный диск со сдержанным шорохом разгонялся, Райан запустил соответствующую программу чтения, вызвал поисковую функцию и запросил пролистать последние задания.

Иисус Христос — вот в какой области вёлся последний поиск.

Райан улыбнулся холодной, едва заметной улыбкой, в которой не участвовали его глаза. Он увидел достаточно. Потом быстро удостоверился, что осмотр компьютера останется незамеченной, и выключил прибор.

Какое-то мгновение он сидел неподвижно. Постороннему наблюдателю — если бы в этот момент кто-нибудь наблюдал за ним — могло показаться, что на короткое время энергия глаз Райана отключена и переведена на другие органы чувств. Его взгляд почти остекленел, зато уши начали улавливать каждый шорох в окрестностях палатки. Его нос вдыхал пыль, высохший пот на использованном, но ещё не стиранном белье и испарения простыней на кровати. Его кожа ощущала зной, исходящий отовсюду, и чуть ли не порядок предметов, составляющих обстановку палатки. Есть в пожитках человека много чего, способного выдать опытному лазутчику не меньше, чем компьютер, причём с готовностью.

Райан подошёл к штанге для одежды, ловко и быстро обыскал карманы, но ничего не нашёл. Он присел на корточки и обыскал дорожную сумку, которая стояла тут же полураскрытой, при этом он постарался не нарушить в ней порядок — если речь вообще могла идти о каком-либо порядке в этом очевидном хаосе. Результат был неутешительный, и брови Райана по мере обыска всё неудержимее сближались, образуя на обычно гладком лбу морщинку омрачённости. Ни дневника. Ни письма. Ни календаря с назначенными встречами, ни записной книжки с адресами.

Он опустился на кровать, и на сей раз уже не беспокоился о том, что может оставить следы на диком ландшафте из складок, одеяла и пижамы. Пятки его упёрлись во что-то жёсткое, и послышался сухой, полый звук. Райан удивлённо нагнулся, расставив колени, и отодвинул простыню, которая свисала с кровати, загораживая пространство под ней. Там он увидел жестяной ящик для находок.

— Опять к нам гости, — сказал один из рабочих, которые сгребали в третьем ареале рассыпанные камни и кидали их лопатой в растерзанную корзину.

Они остановились и вытянули шеи. По каменистой дороге к лагерю подъезжали два больших серебристых грузовика, окутанные обычным облаком пыли, угрожающе раскачиваясь на каждом из многочисленных ухабов. Это были очень большие грузовики, настоящие фуры, какие можно увидеть в американских фильмах.

— Прямо как оккупация, — сказал другой.

Потом они снова взялись за свои лопаты, хотя со вторника работа уже не доставляла им никакого удовольствия.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит вздохнул, наклонился вперёд, посмотрел на Стивена, но когда тот выдержал его взгляд, смущённо отвёл глаза и принялся следить за своими пальцами, которые чертили на поверхности стола невидимые причудливые фигуры

— Есть кое-что, — всё же начал он обстоятельно, — о чём я хотел бы вас спросить, Стивен.

—Да?

— Почему вы вскрыли льняной мешочек?

Стивен увидел, как пальцы профессора остановились. В помещении внезапно стало очень тихо.

— Вы работаете, — продолжал Уилфорд-Смит, — на раскопках. Я могу предположить, что вам это хорошо известно. Вы нашли холщовый мешочек, который без всякого сомнения был древним.

Стивену показалось, что он краешком глаза заметил, как Джон Каун невольно метнул в сторону профессора предостерегающий взгляд.

— И вы знаете, что одно из важнейших правил раскопок гласит, что мы археологи, а не кладоискатели. Находки ни в коем случае не должны быть повреждены, будь в них скрыто хоть золото царицы Савской. Вы же запросто вскрыли полотняный мешок, а пластиковый конверт внутри него вы даже взрезали! Просто выхватили перочинный нож и разрезали его! — Когда Стивен поднял на него глаза, профессор не отвёл взгляд. — Я хотел бы знать, почему.

Теперь на него смотрели все трое, и если бы взгляды были уколами, он бы уже кровоточил в трёх местах. Стивен был готов к тому, что когда-нибудь ему зададут этот вопрос. Он почувствовал, как, несмотря на прохладу в помещении, по спине его побежали струйки пота.

Он вздохнул, но не очень глубоко. Вот ему задали этот вопрос, но он всё ещё должен разыгрывать из себя безобидного придурка. А это нелегко. Каун был настороже, как рысь, и Стивен не сомневался, что у этого человека есть не только шестое, но даже и седьмое, и восьмое чувство на всё, что происходит в другом человеке. Стивен откинулся назад, держа ладони в покое, и попытался небрежно улыбнуться.

— Ну поймите, — сказал он. — Мне же было ясно, что это не может быть археологической находкой.

Брови слушателей вопросительно двинулись вверх.

— То есть? — спросил профессор.

— Пластик просвечивал сквозь мешковину, — объяснил Стивен Фокс так, словно в этом помещении не было и следа невысказанных упрёков в его адрес. — Это было видно. Потрёпанная старая торбочка из мешковины, уже изрядно истлевшая, волокна можно было раздвинуть ногтем — а под ней виднеется пластик. Окей, я сперва подумал, что кто-то хочет меня разыграть. Вы же знаете, что у любого человека всегда найдётся пара недоброжелателей. Я подумал, наверняка в пластиковом пакете обнаружится записка с какой-нибудь глупостью, например: «Фокс идиот» или «Привет от фараона» или что-нибудь в этом роде.

Это было ложью лишь наполовину, поэтому он произнёс всё это более или менее убедительно.

— И поэтому вы разрезали пластиковый конверт?

— Да. Я думал, за мной тайно наблюдают, и в любую минуту разразится смех.

— И как вы собирались ему воспрепятствовать?

— Понятия не имею. Об этом я не успел подумать, потому что увидел, что в конверте инструкция, и это показалось мне довольно странным. И тогда я пришёл к вам.

Профессор кивнул. Стивен переводил взгляд с одного на другого. Недоверие ещё не исчезло с их лиц. Только немецкий писатель казался не особенно вовлечённым в этот разговор. Может быть, он не всё понимал.

В этот момент за его спиной открылась дверь мобильного домика. Волна зноя и тревоги ввалилась вместе с вошедшим мужчиной в униформе цвета хаки, в котором Стивен, обернувшись, узнал человека, испортившего вчера ему с Юдифью всё романтическое настроение. Возможно, этот человек у Кауна что-то вроде правой руки? По крайней мере, они переглянулись так, как это бывает в гангстерских фильмах, а там это значит примерно следующее: Всё ясно, босс, я прикончил собаку.

Каун снова взял слово, которое он и так уступил профессору лишь взаймы, так сказать, с условием отзыва в любой момент.

— Спасибо, Стивен, — сказал он и кивнул так, будто был охвачен чувством глубокой признательности. — Я думаю, мы и так отняли у вас слишком много драгоценного времени. О чём бы я ещё хотел вас попросить — это чтобы вы информировали нас, когда временно покидаете лагерь, например, сегодня вечером. На тот случай, если у нас возникнут к вам ещё вопросы. Вы понимаете.

— Да, — кивнул Стивен, восхищаясь способностью магната облекать неприятные обстоятельства в скользкие, как угорь, формулировки. — Естественно.

На этом его отпустили, и он направился к выходу. Каун больше не обращал на него внимания, Уилфорд-Смит ещё раз рассеянно кивнул ему, а писатель и без того лишь наблюдал происходящее. Никто не сказал ни слова, пока Стивен не закрыл за собой дверь вагончика.

Он готов был спорить на что угодно, что в ту же минуту они начали говорить о нём.

Два огромных, поблёскивающих хромом грузовика маневрировали на парковочной площадке, окружённые толпой мужчин в серых комбинезонах, которые казались крошечными, как муравьи, на фоне этих колоссов и, размахивая руками, руководили их движением взад и вперёд. Грохот моторов сотрясал землю.

Наверху, у третьего ареала, стояли рабочие и с любопытством смотрели вниз. Повара в кухонной палатке помешивали варево в котлах, которое готовилось к обеду, а глаза их неотрывно были прикованы к серебристым монстрам. Что всё это снова могло значить? Не было никого, кто не задавал бы себе этого вопроса.

Стивен Фокс занял наблюдательную позицию недалеко от первого ряда палаточного лагеря. На грузовиках не было ни надписей, ни фирменного логотипа, ничего.

Наконец фуры встали в такое положение, которым окружающие их люди, казалось, были довольны. Рокот моторов стих, и наступившая тишина показалась оглушительной. Но команда не взяла себе ни минуты отдыха. Не откладывая, они раскрыли задние двери грузовиков, и началась быстрая, кажущаяся хорошо отлаженной выгрузка: большие катушки с кабелями, деревянные ящики, в которых были закреплены своеобразные приборы из тёмного металла, ящики с инструментами, компьютерные мониторы в стальных корпусах.

Всё это действительно сильно напоминало нашествие марсиан. Как в фильме. Чего они хотели? И кто они, к чёрту, такие, эти серые фигурки?

Стивен заметил, что кто-то подходит к нему сзади, и повернул голову. То была Юдифь.

— Мужчина, который зашёл к Кауну незадолго до того, как оттуда вышел ты… знаешь, кто это такой? — спросила она вполголоса.

— Который вчера вечером нас проверял? У меня такое чувство, что это подручный Кауна. Для грязных.

— Он только что был в твоей палатке.

— Интересно.

Она молчала. Наверное, ждала, и Стивен почувствовал, как она начинает сердиться:

— А ты не боишься, что он мог найти твои бумаги? Стивен улыбнулся. Значит, она всё-таки его союзница.

Это хорошо.

— Нет, — сказал он. — Он их не нашёл.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я, — усмехнулся Стивен, — сегодня утром спрятал их в твоей палатке.


14

<p>14</p>

Узкий вертикальный разрез в большей мере подходит для решения хронологических проблем и вопросов датирования. Но это лишь часть вопросов, стоящих перед археологией. Для историков может представлять интерес, насколько велико было селение к определённому моменту времени, было ли оно укреплено, имело ли центральное административное здание, в какого рода домах жили люди, какими ремёслами занимались, чем питались, какую религию исповедовали и т.д. Чтобы добиться ответов на эти и подобные вопросы, при необходимости приходится делать горизонтальные плоские вскрытия или раскопки по определённому слою, задача которых — постепенное открытие единичной плоскости прохождения.

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Доклад Райана был коротким. Когда он закончился, все сидели молча и думали каждый о своём. В стенах мобильного домика что-то таинственно потрескивало. Кондиционер, который в утренние часы включался лишь на короткое время, теперь работал без передышки, а в дневную жару, возможно, и вовсе не сможет надолго защитить переговорное помещение от набирающего силу зноя.

— И что это значит? — наконец спросил угрюмым тоном Каун. — Что у него возникли подозрения? Или нет?

Эйзенхардт внимательно смотрел то на одного, то на другого, и ему всё больше начинало казаться, что физически он где-то не здесь, а в другом месте. Райан сидел спокойно, словно высеченный из камня монумент. Его шеф, напротив, мрачно сдвинул брови и смотрел перед собой, кончиками пальцев отстукивая на столе раздражающий нервы такт.

— Я должен признаться, — возразил профессор Уилфорд-Смит, — что со своей стороны нахожу совершенно нормальным, что человек, приехавший в Израиль и работающий на раскопках, к тому же прихвативший с собой такое мощное справочное пособие, как энциклопедия «Британника», когда-нибудь обязательно проведёт поиск на ключевое слово Иисус Христос. Не говоря уже о том, что это могло происходить и не сейчас, а недели тому назад.

Каун метнул взгляд в сторону Райана:

— А нельзя установить, когда он наводил справки по этому ключевому слову?

Райан отрицательно помотал головой:

— Нет. Это в компьютере не сохраняется. Каун, казалось, его не слушал.

— Не спускайте с него глаз, Райан, — сказал он. Участок на полированной столешнице, в который он пристально всматривался, наверное, открывал ему интересные виды, по крайней мере, некоторое время он задумчиво кивал сам себе. Затем — так неожиданно, что все вздрогнули — он ударил ладонью по столу и ещё раз вскричал: — Не спускайте с него глаз, Райан, вы поняли?

— Так точно, — невозмутимо ответил Райан.

В воздухе протянулись силовые линии тяжелого напряжения. Эйзенхардт поймал себя на том, что при взрыве Кауна невольно задержал дыхание, и теперь тайком хватал ртом воздух. Райан, судя по всему, привык к подобным сценам, а вот Эйзенхардт от них покрылся холодным потом.

Наконец медиамагнат расслабился. Как ни в чём не бывало на его лице снова заиграла любезная, уверенная, победоносная улыбка. Он взглянул на всю компанию так, будто это была удручённая спортивная команда, которая только что проиграла важный матч, и её нужно подбодрить.

— Ну? — спросил он. — Как будем действовать дальше?

Юдифь не смела шелохнуться. Она сидела на своей кровати, держа в одной руке зеркальце, а в другой — редкозубый гребень, и старалась хоть как-то избавить щетку для волос от песка и пыли и снова пригладить их. Ей по два раза на дню приходилось забегать в палатку, чтобы проделать эту процедуру, иначе она бы превратилась к вечеру в огородное пугало.

Она боялась сделать неосторожное движение и услышать шорох раскрошенной бумаги. Ведь листкам, которые Стивен нашёл вместе с инструкцией для видеокамеры, тоже было две тысячи лет, и уж они наверняка были такие истлевшие и ломкие, что достаточно пристального взгляда, чтобы они рассыпались в пыль, с которой самая лучшая лаборатория мира уже ничего не сможет сделать. И Юдифь спрашивала себя, где же Стивен мог спрятать их в её палатке? Она надеялась, что не в кармане её одежды. Под кровать и между простынями она уже заглянула из предосторожности, прежде чем сесть на неё. Знает ли Стивен, что в течение дня она забегает сюда? Учёл ли он это?

Медленно проводя щеткой по строптивым волосам, она озиралась, игнорируя своё отражение в зеркале. Да где же, чёрт возьми, можно было спрятать в такой палатке столь чувствительные документы?

Своеобразные шумы, проникшие снаружи — рёв моторов, скрип камней под тяжёлыми колёсами, тревожные выкрики людей, — заставили Эйзенхардта с любопытством отодвинуть шторку и выглянуть в окно. Он увидел два больших грузовика, которые маневрировали на парковочной площадке, чтобы встроиться среди других машин.

— Что это? — спросил он вполголоса, вовсе не рассчитывая, что кто-нибудь ему ответит.

Однако Каун, который снова был воплощением любезности, прямо-таки подскочил, встал рядом с ним у окна и полностью отодвинул жалюзи.

— Отлично. Наконец-то он прибыл, — сказал он с видимым удовольствием. — Сонартомограф.

— Сонартомограф? — повторил Эйзенхардт, не уверенный, что правильно расслышал это слово.

Каун широко улыбнулся.

— Это должно быть по вашей части, Петер. Сонартомограф просвечивает грунт шоковыми волнами. Наши палеонтологи применяют такие приборы в своих раскопках в Монтане, чтобы обнаружить скелеты динозавров.

— Динозавров?

— Я сказал себе, — объяснил медиамагнат в самом лучшем расположении духа, — что самое вероятное место, где может быть камера — это здесь. Неподалёку от могилы путешественника во времени. Скорее всего, он следил за ней до последнего, как знать. Но чтоб нам не перерывать здесь всю местность, я заказал сонартомограф. Видите прибор, который как раз сейчас выгружают? Выглядит как ларёк для хот-догов. Это генератор шоковых волн. Он выстреливает в землю большим свинцовым ядром, масса которого точно известна, с точно рассчитанной скоростью. А повсюду вокруг расставляются сенсоры — датчики, которые регистрируют эхо шоковых волн и передают его на компьютер. Тот в мгновение ока воссоздаёт на экране изображение почвы под вашими ногами — так ясно, как будто она прозрачная.

Писатель кивнул, находясь под сильным впечатлением:

— И это помогает?

— Это помогает.

— Тогда почему до сих пор ещё ведут раскопки? Профессор невольно фыркнул, а Каун громко рассмеялся.

Эйзенхардт удивлённо переводил взгляд с одного на другого, не зная, стоит ли смеяться и ему самому. Даже Райан улыбался, что в его случае выглядело очень тревожно, поскольку к такому виду гимнастики лица он прибегал чрезвычайно редко.

— Нет, серьёзно, — Каун наконец успокоился. — Разумеется, отдельные монетки мы при этом не увидим и глиняные осколки тоже, есть много и других вещей, которые придётся всё-таки выкапывать. Но камера, из металла… Как, вы думаете, этот путешественник упаковал камеру? Чтобы она продержалась две тысячи лет? Я думаю, он взял с собой прочный металлический чемоданчик, чтобы она пережидала в просторном футляре из металла, герметично защищенная от пыли, от излучений и слишком высокой температуры.

Это звучало убедительно, решил Эйзенхардт. Почему я единственный, кто всё ещё не может поверить в то, что всё происходило именно так? Как назло, именно я?

— И если этот ящик, — продолжал Каун, — зарыт где-то здесь, мы его найдём. И тогда камера будет у нас в руках сегодня ещё до захода солнца.

— Ну, что ж, — пробормотал Эйзенхардт. Зачем тогда он им вообще понадобился? Каун и без него задействовал все возможные варианты, не дожидаясь, когда ему, якобы специалисту по всему невероятному, что-нибудь придёт в голову. А к идее просветить всю местность при помощи современных технических средств Эйзенхардт и вообще бы не смог прийти, потому что не знал, что такое возможно.

После паузы, во время которой никто ничего не сказал, а все только смотрели в окно на грузчиков, выгружавших приборы, он спросил:

— Но всё-таки, совершенно серьёзно: разве такой прибор не мог бы существенно облегчить работу археологов? Я не понимаю, почему до сих пор копают наугад, если можно предварительно просветить землю?

Каун мягко улыбнулся:

— Цена. Скажем так: даже если мы разроем всю эту местность на двадцать метров в глубину, это всё равно обойдётся нам дешевле.

Джордж Мартинес присматривал за выгрузкой приборов, но когда очередь дошла до главного, он бросился помогать сам. Этот прибор, хоть он и представлял собой в принципе лишь грубую, нацеленную в землю пушку для свинцовых ядер размером с человеческую голову, имел свои чувствительные места, а грузчики в серых комбинезонах выгружали ящики с инструментами иной раз так небрежно, что он не мог оставить на их произвол самое сердце всего оборудования.

— Осторожно… Не хватайтесь за это место… Осторожно с перекидным выключателем!

Он оглянулся в поисках Боба Ричардса, но тот, как всегда, не особенно беспокоился о таких тривиальных вещах, как погрузка и выгрузка оборудования стоимостью в несколько миллионов долларов. Они взяли с собой всего один ударник. И если он откажет, им только и останется, как всё свернуть. Джордж с облегчением вздохнул, когда прибор наконец встал на землю. Это был очень глубокий вздох, поскольку он не привык к таким нагрузкам. Никто и не ожидал от него, чтобы он к ним привык. С раннего детства он рос слабым и хилым, к огорчению своего отца, который гордился своими предками и расписывал их как «здоровый род могучих мексиканских горцев».

Генератор шоковых волн стоял на четырёх больших толстошинных колёсах. Джордж огляделся. Он почти автоматически высматривал подходящее место для установки генератора. Экспериментировать с местом всё равно придётся, если картинки будут неудовлетворительными, но у него на этот счёт было и своё честолюбие, и интуиция, развившаяся за всё время работы с прибором. Местность здесь слегка холмистая, поэтому начать надо будет с вершины холма. При условии, что почва твёрдая. Галька, скалистые обломки или каменистое крошево не будут пропускать ударные волны — или будут, но в недостаточной мере.

И тут его как громом поразило, до него внезапно дошло: да ведь он же в Святой земле! В земле Библии, пророков, в земле распятия и воскресения! Он стоял на земле, по которой две тысячи лет назад ходил Спаситель!

У него даже голова закружилась. Об этом он мечтал давно. А тут они получили задание так быстро, что он даже не успел спросить, куда они едут.

Главным божьим даром Джорджа Мартинеса были его тонкие, чувствительные пальцы; словно высокоточные инструменты, они позволили ему, пропащему сыну мексиканского эмигранта, успешно выучиться на тонкого механика и получить место технического ассистента в университете штата Монтана в Бозмане. Там он привык, что его — с карамельного цвета кожей, чёрными волосами и огненными глазами — все принимают за индейца. Со временем он стал техническим смотрителем Сотома-2, Sonar Tomograph 2, усовершенствованной версии прежних эхолотов. Точно так же он привык к тому, что время от времени прибор со всей экипировкой нанимают платёжеспособные предприниматели, преимущественно компании нефтяников или метростроителей и туннельщиков, и ему таким образом приходится разъезжать по всему миру, исследуя нефтяные залежи, картографируя законсервированные шахты или линии водопроводов, газопроводов и канализационных ходов в дико разрастающихся южноамериканских городах, не располагающих надёжными, а то и вовсе какими бы то ни было городскими планами и картами. Для Бозманского университета Сотом-2 был важным финансовым подспорьем.

Но вчера они собирались в дорогу и уезжали сломя голову. Им не дали и десяти минут на то, чтобы уложить в сумку бельё и зубную щётку. Все свои договорённости на ближайшие десять дней Джорджу пришлось отменять по дороге в аэропорт, где уже стоял наготове самый большой транспортный самолёт, когда-либо приземлявшийся в Бозмане за всё время существования здесь аэродрома. А цель поездки он узнал уже в пути, между делом, проверяя сигнальные кабели.

Его отвлёк от мыслей один из грузчиков транспортной компании.

— Куда ставить? — указывая на ударник, спросил он на английском, звучавшем скорее по-арабски, так что Джордж не сразу его понял.

Он кивнул в сторону ящиков, уже установленных штабелями на краю протяжённого палаточного лагеря:

— Вон туда, — тихим голосом сказал он.

Святая земля. Он непременно должен послать отсюда видовую открытку своей матери, пока они здесь, пока их с такой же внезапной срочностью не перебросили куда-нибудь в другую часть света. И ещё он должен…

— А далеко отсюда до Иерусалима? — спросил он одного из охранников, которые, придерживая под мышкой автоматы, стояли тут и там по всему лагерю.

— Нет, — ответил мужчина. — Израиль маленькая страна. До Иерусалима ниоткуда не далеко.

Голгофа. Гефсиманский сад. Via Dolorosa. Непременно нужно будет завернуть в Иерусалим. Помолиться на всех этапах крестного пути Христа.

— А нельзя ли это выразить в милях?

Охранник улыбнулся, кивнул и, казалось, начал в уме складывать цифры расстояния.

— Наверное, миль двадцать пять. Примерно.

Тогда Израиль и вправду маленькая страна. Джордж каждый день проделывал вдвое больший путь, чтобы добраться до работы, и при этом ещё считал, что живёт очень близко от университета.

Он указал на все сооружения лагеря — палатки, мобильные домики, машины:

— А что это здесь такое?

— Без понятия. Вроде бы археологические раскопки.

— И что, их нужно охранять?

— Да. Начиная с того момента, как здесь нашли что-то сенсационное.

— Что-то сенсационное? И что именно?

— Всё держат в строжайшей тайне. Нам тоже ничего не говорят.

Парень, похоже, действительно ничего не знал.

Тут Джордж наконец обнаружил Боба, который отвечал за научную часть дела. Он стоял у серебристого большого мобильного дома, разговаривая с человеком, одетым в сине-голубой деловой костюм — самое неподходящее, что только мог себе представить Джордж в такой обстановке. Сам он был одет, как всегда и повсюду, в старые джинсы и выгоревшую майку и чувствовал себя в них сравнительно хорошо. Он любил жару, в Монтане ему большую часть года было просто холодно.

— В строжайшей тайне?.. Но в такой ситуации ведь наверняка ходят какие-то слухи, разве не так? У нас бы дома непременно ходили.

Он достал пачку сигарет, предложил одну коренастому кудрявому охраннику.

— Слухов полно. Но всё одна чепуха, на мой взгляд.

— Ну, например? — он дал охраннику огня. — Меня, кстати, зовут Джордж.

— Окей, Джордж. А меня Гидеон. Я слышал, кто-то говорил, что весь четырнадцатый ареал заперт, потому что там нашли что-то радиоактивное. Другие говорят, что там сокровища. Якобы сокровища царя Соломона. Но, видишь ли, здесь всё так. В этой стране куда ни ступишь, всюду сокровища. Фундамент для дома спокойно не выроешь.

— Понимаю.

Джордж уже был заинтригован, что же окажется на снимках, которые сделает он своим Сотомом-2?

Наконец он подошёл к телефону.

— Вильде, — назвался он низким голосом, полным неиссякаемой энергии и жизнелюбия.

— Алло, Доминик! — обрадованно ответил Эйзенхардт. — Это Петер.

— Петер! Вот неожиданность! И в такую рань. Что случилось?

— Как обычно. Неотложная научная нужда. Есть у тебя минутка или я не вовремя?

— Не беспокойся, я просто пью кофе. — Доминик всегда пил кофе, когда бы ему ни звонили. — А ты что, перенёс свой кабинет в коридор? Звук так гулко отдаётся.

— Это долгая история; я расскажу тебе её как-нибудь в другой раз.

— Окей. Валяй, к делу.

Эйзенхардт набрал полную грудь воздуха.

— Известно ли тебе, чтобы где-нибудь в мире велись какие-то исследовательские работы на тему странствий во времени?

— Упс, — сказал Доминик, и на некоторое время стало тихо. Доминик раздумывал.

Это было то самое, что Эйзенхардт в нём особенно ценил: Доминик даже на самые странные вопросы — а, собственно, Эйзенхардт и задавал ему всегда только странные вопросы — не давал быстрых ответов. Доминик Вильде, свободный журналист, пишущий на научные темы для многочисленных изданий, был для Эйзенхардта чем-то вроде последнего спасательного круга в естественнонаучной области. Уж если он звонил ему, то это значило, что он перерыл все словари и справочники, несколько дней провёл в университетской библиотеке, но так и не нашёл ответа. Доминик был прекрасно осведомлён почти во всех научных дисциплинах, знал, кто в какой области занимает передовые позиции, а если и не мог дать Эйзенхардту удовлетворительный ответ, то давал хотя бы совет и направление для дальнейших поисков: адрес, телефон, книгу.

Этот контакт возник у них несколько лет назад, когда Петер Эйзенхардт, прочитав одну статью в журнале, дозвонился до автора, Доминика Вильде, чтобы задать ему несколько дополнительных вопросов. При этом оказалось, что Доминик прочитал все его романы, очень их любил и чувствовал себя польщённым тем, что может помочь такому писателю. К сожалению, вопросы оказались сложнее, чем думали оба, он не смог ответить на них с ходу, и им понадобилось встретиться. Во время встречи выяснилось, что им нравятся одни и те же фильмы, что они могут бесконечно говорить о мироздании и миропорядке — и говорили. Так началась их дружба.

— Странствие во времени, — наконец повторил Доминик после долгой, дорогостоящей паузы. — Я бы сказал, нет. Я даже не думаю, чтобы хоть кто-нибудь занимался сейчас самим феноменом времени, по крайней мере с физической точки зрения. Психологи и неврологи в этом направлении работают много: восприятие времени, переживание времени, такие вещи. Что есть воспоминание, как долго длится тот промежуток времени, который мы воспринимаем как современность, другие интересные вопросы. Но ведь это не то, что ты ищешь, так?

— Так, — признал Эйзенхардт. — Я хочу знать конкретно, есть ли хоть маленький шанс или вероятность шанса, что лет этак через пять-десять кто-нибудь сможет отправить человека в прошлое.

— Машина времени, Герберт Уэллс и всё такое?

— Вот именно.

— Вероятность шанса в принципе есть всегда. Ты же знаешь, как стремительно сейчас идёт развитие. В принципе, даже непредсказуемо. Уже сколько пророков осрамились со своими утверждениями, что невозможно то, невозможно это. Но я бы сказал так: шансы, что кто-то изобретёт сверхсветовой двигатель, неиссякаемый источник энергии или средство бессмертия, хоть и минимальны, но гораздо выше нуля.

— Понимаю. Тогда я спрошу иначе: что говорит современная физика вообще на тему времени?

— Много чего она говорит, сам знаешь. Спрашивай конкретнее.

— Хорошо. — Эйзенхардт подумал. Это была игра: хороший вопрос — почти половина ответа. Многие проблемы возникают не из-за недостаточного ответа, а из-за неточного вопроса. — В термодинамике есть закон сохранения энергии, из которого следует, что сконструировать вечный двигатель невозможно. Второе начало термодинамики и тому подобное. Собственно, я хочу знать, есть ли сопоставимое с этим доказательство, которое утверждает, что путешествие во времени невозможно.

— Нету такого.

— Ты уверен?

— Да. Со времён Альберта Эйнштейна время рассматривается как одно из измерений четырёхмерного пространства-времени. Точнее сказать, со времён Германа Минковского, который доказал, что преобразования Лоренца представляют собой просто вращения осей пространства-времени…

— Стоп-стоп, — сказал Эйзенхардт. — Ещё раз, помедленнее, для писателя. Что значит измерение? Я знаю длину, ширину и высоту, и это три направления, по которым я могу свободно перемещаться. Я могу сделать шаг вперёд, но и шаг назад. Значит ли это, что точно так же я мог бы двигаться и по оси времени?

— Именно это ты и делаешь в своих романах.

— Да, верно, но то романы. Я же говорю о реальности.

— Что-то необычное для тебя: реальность.

— Если время просто измерение, то почему я не могу вернуться, скажем, в мои школьные годы, чтобы выбрать совсем другой жизненный путь? Или вернуться всего на неделю назад, чтобы написать другое число в лотерее?

— Ух ты какой корыстный!

— Если бы я был корыстный, я бы не стал писателем.

— В общем, насколько я знаю, хоть и говорят о пространстве-времени, всё же различают временные и пространственные координаты. По крайней мере, есть теория, которая вводит пятое измерение, тоже временное, так называемое гипервремя. Спроси меня, что под этой координатой подразумевается — я не знаю. Кроме того, я могу себе представить, что есть и такие теории, которые предусматривают и шестое измерение, ведь физики любят симметричные теории: уж коли есть три пространственных координаты, пусть и временных тоже будет три.

— Но что это даст? Может время течь вспять или нет?

— Есть целый ряд физических законов, которые называются инвариантными во времени. Выражаясь человеческим языком, эти законы действительны независимо от того, в какую сторону течёт время. Классический пример — столкновение двух бильярдных шаров. Если снять это столкновение на киноплёнку, эту плёнку можно прокручивать хоть вперед, хоть назад, она покажет одно и то же. Зритель такого фильма не сможет сказать, какой вариант «правильный».

— Хорошо. Но вот я утром подмешиваю в кофе сахар и молоко и получаю в результате светло-коричневую, сладкую жидкость. Не станешь же ты утверждать, что если я потом начну мешать в обратную сторону, то всё снова распадётся на составляющие: чёрный кофе, молоко и кристаллы сахара?

— Нет, этот процесс не является симметричным во времени. Но он объясняется через энтропию, которая возрастает при размешивании. Таким образом сохраняется основополагающая симметрия времени в теоретическом здании физики.

— Великолепно.

— Слушай, чего ты издеваешься? При чём здесь я? Сам же хотел узнать, что говорит насчёт времени современная физика.

Эйзенхардту пришла в голову одна мысль.

— Скажи, ты ведь знаешь Стивена Хокинга?

— Разумеется, я знаю Стивена Хокинга. Я даже однажды брал у него интервью.

— По-моему, в одной из своих книг он доказывает, что путешествие во времени невозможно. А он ведь в наши дни что-то вроде живого Эйнштейна, если я не ошибаюсь. Тебе известно его доказательство?

— М-м-м. Да.

— И каково же оно? Доминик внятно вздохнул:

— Оно тебе не понравится. В строгом смысле это не физическое доказательство.

— Просто скажи мне, как он это аргументирует. А уж потом я скажу тебе, нравится мне оно или нет.

— Ну, воля твоя. Хокинг говорит следующее: если путешествие во времени возможно, то однажды откроют, как его осуществить. Может, это произойдёт через сто лет, может, через десять тысяч лет, это не имеет значения. Главное, что начиная с этого момента люди смогут свободно перемещаться во времени и заявятся в том числе и в наше время, которое, в конце концов, не менее интересно, чем любое другое. И их среди нас окажутся целые толпы, поскольку, начиная с момента изобретения путешествий во времени и далее до бесконечности, всегда будут находиться желающие посетить именно нас. И все эти туристы, прибывшие неважно из какого времени — из двадцать первого, из сто первого или из миллион первого века, — с нашей-то точки зрения оказались бы здесь практически одновременно. Они же буквально наступали бы здесь друг другу на пятки. И уж не заметить их среди нас мы никак бы не смогли. Ты поспеваешь за моей мыслью?

— Да, — буркнул Эйзенхардт, — поспеваю.

— Но мы не видим вокруг нас никаких путешественников во времени. Значит, делает вывод Хокинг, путешествие во времени никогда не будет открыто. Поскольку всё, что возможно, когда-то осуществляется, можно утверждать, что путешествие во времени физически невозможно. Что и требовалось доказать.

— Хм-м, — пробормотал Эйзенхардт. Такого рода аргументацию он читал в каком-то научно-фантастическом романе. — Я немного разочарован.

— Могу себе представить. Впрочем, в последнее время Хокинг внёс в своё доказательство поправки и сказал, что физически путешествие во времени, может быть, и возможно.

— Но остается вопрос: чем объяснить отсутствие среди нас путешественников из будущего?

— Это, кажется, уже из моей области, — угрюмо сказал Эйзенхардт. — Для этого у меня тут же, навскидку, есть объяснение, но на сей раз оно не понравится тебе так же, как и мне.

— Да? И в чём же оно состоит?

— Весь вопрос в том, справимся ли мы когда-нибудь с нашими озоновыми дырами, атомными бомбами и голодом, — сказал писатель, уставившись на голую белую стену перед собой. — Может быть, аргументы Хокинга доказывают только то, что человечество не протянет долго и попросту не успеет открыть способ путешествия во времени.


15

<p>15</p>

Рис. 200—235 являются результатом исследований сонартомографической команды университета штата Монтана под руководством д-ра Ричардса. Эти исследования были затруднены тем обстоятельством, что уже четыре месяца в этих местах ведутся раскопки. Прямоугольные тёмные пятна (на рисунках отмеченные квадратной штриховкой) представляют собой изображение раскопанных областей, а серые области позади них (заштрихованные линиями) — это так наз. «сонорные тени».

Профессор Чарльз Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Он уже довольно долго наблюдал за ними. Для него было загадкой, как вообще можно хоть что-то разглядеть на экране компьютера при таком ослепительном солнечном свете, но оба, похоже, глаз не могли оторвать от этого экрана. Костлявый тип, сидевший перед прибором на стульчике, в засаленной майке и драных джинсах, имел такой истощённый вид, что едва ли смог бы самостоятельно стоять на ногах, однако говорил без передышки, а Юдифь стояла рядом, вызывающе уперев правую руку в бедро, и слушала его так увлечённо, что Стивен готов был на стенку лезть от бешенства, наблюдая эту сцену. А уж как тот тощий размахивал при этом руками! Наверняка надеялся как-нибудь невзначай дотронуться до неё.

Неужто я ревную? — растерянно спросил себя Стивен. Что за вздор. Он вообще не был ревнив. Нет. Он никогда не имел ничего против того, что женщина спит с другими. Его задевало только, если она не хотела спать с ним. Но это было нечто совсем другое, чем ревность.

Когда он подошёл поближе, до него стали долетать обрывки их разговора. Мужчину, похоже, действительно занимали только технические особенности его аппаратуры, которую он целый день собирал и настраивал. Грузовики уехали, оставив гору ящиков и двух мужчин. Один из них, вот этот мексиканский дистрофик, который теперь лезет из кожи, чтобы произвести впечатление на породистую израильтянку, всю работу сделал практически один. Он распаковал ящики, протянул через всю зону раскопок кабели, вбил в землю странные металлические предметы, похожие на увеличенные колышки для палатки. К этим колышкам он прикрутил меньшие штучки, осторожно вынимая их из деревянного ящичка, устланного изнутри, насколько было видно издали, красным бархатом. Наверно, то были чувствительные приборы, скорее всего измерительные. Потом подсоединил кабели к этим приборам так, что вся площадь покрылась сетью проводов.

— Но что делает эту местность такой уж трудной? — спрашивала в это время Юдифь, не обращая внимания на приближающегося Стивена.

— Раскопки, — ответил техник, обнажая гнилые зубы. Наверное, это должно было изображать у него улыбку. — Ямы отсекают ударные волны, прерывают их. На экране они будут выглядеть чёрными кубиками. Ах, даст Бог, всё получится. Нам ещё не приходилось работать посреди раскопок. Всегда только перед ними.

— И что это были за раскопки?

— Искали динозавров. Однажды мы обнаружили под землёй два прекрасных скелета. Они теперь стоят в музее. А иной раз отказывались от раскопок после нашего обследования. Потому что не увидели на экране ничего стоящего.

Стивен кашлянул.

— Юдифь!

— М-м? — Она метнула в его сторону недовольный взгляд: — Чего тебе?

— Отойди на пару слов.

Она коротко взглянула на него, как бы говоря: «Разрази тебя гром!», потом виновато улыбнулась огненноглазому технику и подошла к Стивену:

— Ну, что?

— Если тебя кто-нибудь спросит сегодня, что ты делаешь вечером, скажи, что мы с тобой едем навестить твоих родителей.

Она вскинула голову и посмотрела на него как на сумасшедшего:

— Что-что? Почему это я должна так говорить?

— Потому что так я сказал Уилфорду-Смиту.

— А почему ты сказал профессору, что мы поедем навещать моих родителей?

— Послушай, сегодня вечером начинается шаббат. Не мог же я сказать, что мы поедем в Иерусалим в кино.

— Я не понимаю. Какое ему вообще дело до того, куда пойдёшь вечером ты или я?

— Кажется, он считает, что ему есть до этого дело, — спокойно ответил Стивен. — Вспомни того типа, который побывал в моей палатке. В это самое время они меня допрашивали и потребовали всякий раз их оповещать, когда я покидаю лагерь.

Юдифь испытующе оглядела его. Её гнев, кажется, поостыл.

— Ну ладно, тогда скажи, что мы поедем навестить мою мать.

— Мать? А что с твоим отцом?

— Он оставил мою мать на другой день после того, как меня забрали в армию. С тех пор живёт один в холодной однокомнатной квартире и целые дни напролёт читает Талмуд.

— Бог ты мой! — Стивен, родители которого жили в достаточно счастливом браке, был, честно говоря, шокирован. — Я этого не знал. Иешуа мне ничего об этом не рассказывал.

— Я бы тоже предпочла об этом никогда никому не рассказывать.

— Хм-м. Ну, в любом случае я хотел поставить тебя в известность.

— Окей.

— Скажи, пожалуйста…

— Ну что еще?

Он кивнул головой в сторону человека за компьютером:

— Что ты в нём нашла?

Мгновенно её лицо снова затянулось тучами, и начался град и ливень.

— Стивен Фокс, — сурово сказала она, — ты вообще ничего не понимаешь!

С этими словами она отвернулась от него и зашагала в сторону третьего ареала, в котором, собственно, теперь работали они оба.

Стивен беспомощно смотрел ей вслед. Наверное, ему не следовало этого говорить, но почему именно, он тоже не шал. Этих женщин иногда просто не понять. И не надо. Это тоже не входило в сферу его честолюбия, хотя иной раз многое облегчило бы ему.

— Прошу прощения! — окликнул его тип, который всё ещё сидел на своём стульчике перед компьютером. — Могу я у вас спросить?

— Конечно, — невесело отозвался Стивен. Тот встал и подошёл нетвёрдой поступью.

— Джордж Мартинес, — представился он и протянул Стивену руку. — Из Бозмана, Монтана.

Стивен пожал протянутую руку с опаской, боясь что-нибудь повредить у этого истощённого человека. Неужто в Бозмане, Монтана, до такой степени нечего есть?

— Стивен Фокс. Я из штата Мэн.

— Очень приятно, Стивен. Я сейчас невзначай услышал кое-что из вашего разговора с юной дамой…

— Невзначай. Понимаю.

Хорошенький эвфемизм для я подслушивал. Надо будет взять на вооружение.

— Да, я услышал, что вы сегодня вечером собираетесь ехать в Иерусалим. Это так?

—Да.

— А не будет совсем уж бессовестно с моей стороны попросить вас взять меня с собой?

Стивену пришлось приложить усилия, чтобы на его лице не отразилось чувство протеста. Он собирался сегодня вечером контрабандно отвезти для исследования в лабораторию Рокфеллеровского института документ, которым завладел противозаконно. И самое последнее, в чём он при этом нуждался, был бы незнакомый попутчик.

— В Иерусалим? А что вам там нужно?

— Я хочу посмотреть город.

— Но сегодня шаббат. В городе будет мёртвый покой. Джордж смущённо покачался туловищем туда-сюда.

— Понимаете, дело вот в чём: я привык каждый вечер ходить в церковь. Мне будет чего-то недоставать, если я не смогу сделать это и здесь. А ведь мы в Святой земле — до всех святых мест здесь рукой подать на машине… Я бы правда хотел побывать там, пусть сегодняшний вечер и не самое лучшее время для этого. А то вдруг нам придётся завтра вечером уже улетать отсюда. Иногда это происходит у нас внезапно и скоропостижно.

— Понимаю. — Он оглядел тощего темнокожего мужчину внимательнее. Собственно, он даже симпатичный. Набожный католик, судя по всему. Вряд ли можно рассматривать его как серьёзного соперника, что касается Юдифи. — Сложность, Джордж, состоит в том, что я не знаю, когда мы вернёмся оттуда. Может, мы вообще не вернёмся сегодня ночью. Вы понимаете? Я могу взять вас с собой туда, нет проблем. Но вам придётся возвращаться потом самостоятельно.

Джордж горячо закивал:

— О, это не проблема. С этим я справлюсь. Там я найду такси. Только отсюда на такси не уедешь, поэтому…

— Окей, — Стивен пожал плечами. — Тогда до вечера.

Он дошёл до того, что начал вырывать из флип-чата листы бумаги, расстилать их на большом, пустом столе и исписывать фломастерами — исписывать дико, ожесточённо, без устали. Он писал так, словно за ним кто-то гнался, он использовал все цвета, молниеносно намечал ключевые слова, рисовал большие вопросительные знаки, протягивал связующие линии, очерчивал целые области своей хаотической карты, а другие жирно перечёркивал крест-накрест. Всё это было полным сумасшествием. Писать как безумный было единственным способом оставаться в здравом рассудке. Лишь ближе к вечеру он устало отшвырнул фломастер, откинулся на спинку стула и начал массировать себе правое плечо, которое уже болело от напряжения. Только теперь он заметил, как проголодался, зверски проголодался. Про ланч он совершенно забыл, и никто не пришёл, чтобы напомнить ему об этом. Или, может, кто-то и приходил, постоял в дверях, несколько раз окликая его по имени, но он даже не обернулся. Может, так и было, он не помнил.

А что, если… В этот вопрос он был погружён целиком. Допустим, мертвец на самом деле был камикадзе, неизвестным образом перемещённый во времена Иисуса и обречённый после смерти Христа на кресте остаться в Палестине и закончить там свои дни. Допустим, допустим, допустим.

Он всё ещё не верил в это. Глубоко внутри он чувствовал уверенность — несокрушимую, как стальная несущая балка, — что странствовать во времени невозможно, невозможно отправиться в прошлое, сделать своей современностью то, что прошло.

Как нарочно именно он, автор в области научной фантастики, наибольший свой успех снискавший именно романами о путешествиях во времени, не верил в это. В ситуации, когда он, казалось бы, должен ликовать — Вот видите? Я же говорил! — в нём пробудился этот голос, который вместо положенного победного клича только и знает, что твердит: Этого не может быть! Это бред!

Однако ему удалось загнать себя в это «А что, если…», затеряться там в дебрях вариантов, а голос сомнения заглушить лихорадочной активностью. И вот перед ним на столе лежит результат его многочасового рабочего упоения: большие листы бумаги, испещрённые записями и значками четырёх цветов так, что они стали похожи на картины абстракционистов.

Начал он с вопроса: а что если бы я писал роман, в котором речь идёт о том, как кто-то отправляется в прошлое, во времена Христа, с видеокамерой в своём багаже? В романе, который он однажды читал и который ему очень понравился, в конце выяснилось, что все люди, присутствовавшие при распятии Христа — солдаты, зеваки, священники, даже палачи, приколачивавшие Иисуса к кресту, — все сплошь были путешественники во времени из различных эпох отдалённого будущего.

Это, естественно, тотчас напомнило ему об аргументах Стивена Хокинга. Если путешествие во времени действительно будет вскоре изобретено, то разве не станут неизбежными туристические поездки в прошлое ради приключений? Встреча с Леонардо да Винчи! Вы увидите, как Микеланджело расписывает Сикстинскую капеллу! Вы будете сопровождать Христофора Колумба в его историческом плавании к Новому Свету! И разве дело не распространит своё действие на все эпохи, на все значительные события? Всё прошлое будет кишеть гостями из будущего, вся история будет полна туристов. И, может быть, это не ограничится простым осмотром достопримечательностей. Взойдите на римский императорский трон! Устраивайте оргии, такие роскошные и развратные, каких больше нигде и никогда не будет!

И если то, во что верят Джон Каун и профессор Уилфорд-Смит, соответствует действительности, то речь здесь идёт не о каком-то далёком открытии, из века, может быть, двадцать четвёртого или тридцать шестого — до того времени напроисходило бы уже столько событий, что многие истории, важные для нас сейчас, ушли бы в небытие, и Колумб с Леонардо да Винчи могли бы не беспокоиться. Нет, речь идёт об открытии, которое случится в ближайшие годы. Видеокамера появится на рынке через три года. Исходя из современной скорости развития производства, нельзя представить, чтобы эта камера оставалась топ-моделью дольше трёх последующих лет. Другими словами, всё случится в ближайшие три-пять лет! Самое позднее через шесть лет в прошлое отправится человек, кости которого они здесь отрыли.

Следующий вопрос — как это будет осуществляться технически. Будет ли использована своего рода машина времени, как в романе Герберта Уэллса? Что может представлять собой эта машина? Будет ли это маленький ручной прибор, который удобно носить на поясе, или это скорее будет монструозное техническое сооружение наподобие электростанции? Если последнее, то заброска путешественника в прошлое вряд ли сможет пройти незамеченной. Может быть, она будет сопровождаться громкой информационной шумихой, прямой трансляцией на весь мир, сравнимой с сообщениями о высадке на Луну. Это легко себе представить: по одну сторону машина времени, рядом с ней отважный, самоотверженный путешественник, он машет в камеру, возможно, произносит какие-то последние слова типа «Большой шаг вперёд для всего человечества…», прежде чем отправиться в путь, из которого нет возврата. И потом, сразу после его старта, начнутся работы по раскопкам в условном месте, тщательно выбранном, о котором именитые историки сошлись во мнении, что оно оставалось неприкосновенным со времён Иисуса. Там найдут кассету со съёмками Иисуса Христа, поскольку путешественник присутствовал при всём происходящем и затем заложил кассету в условное место. И миллиарды телезрителей всего мира воочию увидят трансляцию тогдашних событий…

Эйзенхардт приостановился, снова потянулся за красным фломастером и поставил жирную точку рядом с соответствующим ключевым словом. Что-то ещё оставалось, о чём ему следует поразмыслить. Что-то застряло в нём и сидит глубоко. Некая мысль, которую он пока что не может извлечь на свет Божий. Очень важная мысль.

Ну ладно, а пока пойдём дальше. Если была машина времени — то есть прибор, который транспортировал путешественника в прошлое, — то возникает следующий вопрос: а где же этот прибор? И если он оставался при нём, то почему он не мог вернуться на нём обратно? На это, обнаружил Эйзенхард, есть простой ответ. Он не понравится Кауну и Уилфорду-Смиту, но от него не отмахнуться. Где, собственно, написано, что путешественник отправился в прошлое в одиночку? Не достовернее ли предположить, что была заслана целая команда? Для одного человека такая поездка была бы чересчур опасным делом. Чужая культура, чужой язык и образ мыслей, болезни, которые к моменту рождения путешественника давно искоренились, — не может быть, чтобы человека подвергли такому риску. Всё равно, что в одиночку посылать человека на Луну.

И вот, один член команды мог быть просто-напросто потерян. Может, его арестовали римские оккупанты. Может, он влюбился в красивую девушку и решил остаться с ней. Может, он попал в какую-то катастрофу. Как бы то ни было, он остался, через несколько лет умер и был погребён там, где его обнаружил Уилфорд-Смит. Другие члены команды вернулись назад в своё время — поэтому археологи и не нашли никакой машины времени. И естественно, они прихватили видеозапись с собой.

Если это объяснение верно, то камеру они будут искать здесь до посинения.

Хм-м. И сколько бы он ни размышлял, он не находил в имеющихся фактах ничего, что говорило бы против такого предположения.

Но допустим, что путешественник был одиночка. Допустим, транспортировка будет происходить не с помощью специальной машины, а как-нибудь иначе. Скорее при посредстве излучателя, как в фильмах о межзвёздных путешествиях. Такой большой временной пушки, которая своим передатчиком перемещает пассажиров в прошлое. Но будет ли такая пушка установлена именно в Израиле?

В кинофильмах всё происходит так: то же самое место, но другое время. В фильмах этого достичь удаётся. А в действительности? Не получится ли так, что с большой степенью вероятности путешественник окажется где-то в открытом космосе? Ведь ничто не двигается в пространстве так активно, как якобы твёрдая почва под нашими ногами. Мало того, что Земля совершает один оборот вокруг своей оси за двадцать четыре часа, — а это значит, что человек, спокойно сидящий в своём кресле где-нибудь в Средней Европе, движется при этом почти со скоростью звука. Но с ещё большей скоростью Земля вращается вокруг Солнца, которое, в свою очередь, с ещё более захватывающей дух скоростью несётся вокруг центра Млечного пути, который, опять же, мчится сквозь Вселенную со скоростью, о которой все земные ракетостроители осмеливаются только мечтать. Невообразимая космическая карусель. Эйзенхардт был едва ли в состоянии обрисовать, как это может происходить: транспортировать кого-то через пространство-время так, чтобы угодить в точно указанную цель — в Палестину двухтысячелетней давности. Это всё равно, что, вертясь на ярмарочной карусели, плюнуть в воздух — и попасть в левое плечо определённой персоны, которая находится на этой же самой карусели.

Сквозь пространство-время…

У него пресеклось дыхание. Он быстро сорвал колпачок с фломастера, который всё ещё держал в руке, и начал писать.

Если путешествие во времени будет возможно, если будет возможно переместить кого-то сквозь пространство-время, то точно так же возможно будет переместить человека и на другую планету! Попасть в Палестину на Земле, которая находится в том месте, где она находилась две тысячи лет назад, было бы так же легко или так же трудно, как попасть на планету, которая вращается вокруг Альфа Центавра или Эпсилон Эридани.

И такая технология должна появиться в ближайшие шесть лет? Неправдоподобно. Это было настолько неправдоподобно, что можно было вообще перестать даже думать об этом.

Если бы не эта проклятая инструкция видеокамеры.

Эйзенхардт и этот лист отодвинул в сторонку. Он был голоден. У него болела голова. А инструкции по эксплуатации он и без того всегда ненавидел.

Затем следовало поразмыслить над тем, как гипотетический путешественник будет готовиться к своей поездке. Эйзенхард вспомнил, что для него самого было тяжёлым кошмаром собрать чемодан даже в недельную поездку для выступлений. А что взять с собой, собираясь в прошлое, где ты намерен заснять на видео Иисуса Христа и затем остаться в том времени? Наверное, несколько любимых книг. Возможно, где-нибудь в земле гниёт себе аудиоплэйер двухтысячелетней давности вместе с кассетами? Медикаменты. Наверняка он предварительно сделает прививки от всех болезней, но всё равно придётся взять с собой лекарства. Антибиотики, средство от поноса, таблетки от головной боли и всё такое. И ещё ему придётся выучить какой-нибудь из тогдашних языков. Арамейский, может быть, который, как Эйзенхардт недавно вычитал, был родным языком Иисуса Назарянина. И латынь, естественно, чтобы понимать римских оккупантов.

Изрядный багаж. Наряду с одеждой и тому подобными вещами — кстати, что в те времена использовали вместо зубной пасты? — разумеется, камера. Достаточное количество видеокассет для неё. Возможно, придётся взять что-то для маскировки камеры — при попытке представить реакцию тогдашних людей на человека, который бегает вокруг, приникнув глазом к окуляру маленького серебристо-серого CamCorder'a, Эйзенхардту отказывала фантазия.

Да, ну и, конечно, такой камере понадобится электрический ток для подзарядки. А судя по тому, что известно о Палестине начала христианской эры, электрические розетки там были скорее редкостью. Просто так аккумулятор камеры не подзарядишь, придётся брать с собой какие-то источники энергии — может быть, солнечные элементы.

Эйзенхардт отодвинул и этот лист в сторону, отложил фломастер и вздыхая принялся массировать виски. Что за проклятая такая работа. Что за безумное приключение.

И, чёрт бы побрал ещё раз, страшно хотелось есть. К свиньям все головоломки, сейчас он отправится в полевую кухню и посмотрит, чем там найдётся закусить!

Стивен постарался, чтобы щёлочка отодвинутого полога палатки была не шире, чем ему необходимо, чтобы выглянуть: что происходит снаружи.

— Кстати, я разузнал, — сказал он вполголоса, — этого типа зовут Райан.

— Какого типа? — спросила Юдифь, сидя выжидающе на своей походной кровати.

— Который побывал в моей палатке, — он отпустил тяжёлый серый полог: — Никого не видно.

Юдифь выжидательно смотрела на него:

— И что теперь?

— Сегодня вечером возьмёшь с собой к матери грязное бельё, постирать, — сказал Стивен. — Положишь его в большую дорожную сумку.

— А если кто-нибудь захочет обыскать эту сумку? Этот Райан, например?

— Тогда поднимешь визг на весь лагерь, чтобы он не смел прикасаться своими грязными лапами к твоему нижнему белью.

Юдифь вздохнула, нагнулась, подтянула к себе дорожную сумку и начала её освобождать.

— Не знаю. Что-то у меня нехорошее предчувствие насчёт всего этого дела.

Стивен по-прежнему стоял у выхода из палатки и снова выглянул наружу. Солнце клонилось к горизонту. Им нужно было спешить, скоро к палаткам от раскопок потянутся остальные рабочие.

— Ты, кстати, знаешь, что они там делают? — спросила она, выкладывая из сумки чистую одежду на кровать.

— Кто они?

— Эти техники, которые прибыли сегодня утром. Я ещё разговаривала с одним из них.

— Да. Я видел. Ну, и что же они делают?

— Он назвал это, погоди-ка, сонартомографическим обследованием почвы. Что-то вроде просвечивания. Как рентгеновский снимок, только при этом используются шоковые волны, а может, звуковые волны.

— Приблизительно так я и думал. Юдифь скривилась:

— Естественно. Как я могла предположить, что ты об этом ещё не подумал. Мне не стоило даже утруждать себя, — она опрокинула содержимое пластикового пакета, в котором держала грязное бельё, в дорожную сумку. — И ты наверняка уже догадался, что они ищут.

— Они ищут камеру, я думаю. Наверное, Каун считает, что она где-то здесь.

— О камере этот техник, конечно, не знает. Его, кстати, зовут Джордж Мартинес, он работает в университете города Бозман, штат Монтана.

Стивен удержался от замечания, что и это ему уже известно.

— Интересно. И что ему сказали?

— Что ищут металлический ящик размером с чемоданчик. Якобы оссуарий хасмонидского царя.

— Металлический ящик… Ёмкость, в которой камера и видеозапись смогли бы продержаться две тысячи лет.

— Вроде бы так, — сказала Юдифь и встряхнула свою дорожную сумку: — Ну, грязное бельё готово.

— Отлично. Теперь мне нужно несколько минут побыть здесь одному, чтобы никто не помешал. Лучше, если ты постоишь на стрёме.

— Как скажешь.

Она встала, и они старательно обошли друг друга, поменявшись местами: Юдифь у выхода, Стивен — у её кровати.

Он опустился на колени.

— Теперь смотри, чтобы никто не вошёл.

— А если всё-таки войдёт? Например, Стина? — Стиной звали её соседку по палатке.

— Тогда нам придётся целоваться, — как можно более сухо сказал Стивен. — И вести себя так, чтобы она из тактичности снова вышла.

Он услышал, как она испуганно набрала в лёгкие воздуха.

— Ты серьёзно?

Он ничего на это не ответил, а начал копать под её кроватью песчаную почву.

— Ну вот, — сказала она вполголоса через некоторое время: — Никакой Стины конечно же нет.

Стивен против воли улыбнулся, чего она, к счастью, не видела. Он продолжал копать, пока не вырыл то, что спрятал здесь сегодня утром.

Юдифь расширила глаза, когда он показался из-под кровати.

— Что это?

— Те ребята с кухни правильно делают, что запрещают нам уносить еду, — усмехнулся Стивен. — Посуда действительно пропадает бесследно,

То, что он держал в руках, было конструкцией из двух плоских дюралевых тарелок, вставленных одна в другую так, что между ними оставалась тесная, хорошо защищенная полость. По краям он оклеил тарелки прочным скотчем, и вся конструкция имела вид марсианского летающего блюдца.

— И там бумаги?

— Точно. Надеюсь, защищены надёжно.

Он сдул последние песчинки с импровизированной шкатулки и осторожно поместил её в дорожную сумку Юдифи, на самое дно под бельё.

Эйзенхардт одиноко сидел за столом полевой кухни и жадно вычерпывал ложкой то, что было в его тарелке. От обеда больше ничего не осталось, когда он пришёл, но у повара нашлось кое-что из приготовленного на ужин: своеобразное овощное блюдо, название которого он опять забыл. Он улавливал вкус баклажанов, чеснока и тмина, а сверх того был ещё соус, совершенно ему незнакомый. Но главное, что это было вкусно, особенно когда проголодался.

Солнце уже опустилось. На фоне светлого горизонта видно было, как рабочие медленно потянулись с раскопок в свои палатки, где, видимо, хотели привести себя в порядок перед тем, как идти на ужин. Он следил взглядом за темноволосой девушкой, которая тащила к стоянке машин большую дорожную сумку. Там она погрузила её в багажник синей малолитражки. Он смутно припомнил, что с заходом солнца начинается шаббат: наверное, некоторые из израильских рабочих уезжают домой.

Но пока он наблюдал за ней — а выглядела она хорошо: длинные чёрные волосы и прекрасная фигура, — его внимание привлекла машина, которая приближалась к лагерю, окружённая облаком пыли. Эйзенхардт наморщил лоб и присмотрелся получше. Это было такси.

Такси остановилось. Пока шофёр выгружал из багажника чемодан, к ним подошли Джон Каун и профессор, чтобы приветствовать мужчину, который вышел из машины и озадаченно озирался по сторонам. Насколько можно было разглядеть издали, новоприбывший был немолод, лет, может, пятидесяти, у него была лохматая седая борода, лысина на полголовы и впечатляющее брюшко. Уилфорд-Смит что-то говорил ему в своей неторопливой манере и с экономной жестикуляцией. Потом слово взял медиамагнат, наверняка начал издалека, говорил динамично, улыбался любезно, добился от слушателя согласного кивка и в конце концов взял его под локоток. Подскочили услужливые люди, утащили выгруженный чемодан, расплатились с таксистом, тогда как Каун и Уилфорд-Смит почтительно препровождали гостя к белой палатке четырнадцатого ареала.

После разговора с техником Гидеон впервые задумался о том объекте, который он охранял со своими коллегами.

Обычно ему это было всё равно. Такая у него работа — охранять. То есть, смотреть во все глаза и быть наготове задержать нападающего или, если не будет другого выхода, убить его. Если он охранял человека, то это могло значить готовность быть за этого человека раненым или убитым, но такая форма дополнительной готовности требовалась редко и компенсировалась повышенным вознаграждением. Обычно же он охранял промышленные объекты, коммуникационные сооружения, памятники культуры или туристические центры, но порой доводилось охранять и промышленников, и политиков, однажды даже Ясира Арафата, когда тот ещё не был президентом. Тогда он тоже не особенно обременял себя раздумьями о смысле и цели своего задания; человек в бело-синем клетчатом головном платке был для него просто подопечным, как любой другой, кого ему вверяли. Ему часто поручали особые задания, потому что он хорошо говорил по-английски. Однажды он был телохранителем одной американской актрисы, которая два дня путешествовала по Израилю, а на прощанье поцеловала его. С тех пор он смотрел каждый фильм, в котором она снималась. Иногда играло роль то, что он славился стремительной реакцией. Это обнаружилось ещё в армии, и его там сделали снайпером. Но никто не сказал бы про него, что он особенно любопытен.

Он и теперь не любопытствовал. Просто задумался кое о чём. Он целый день простоял на охране одного из подступов к белой палатке, и ему даже в голову ни разу не пришло заглянуть в неё. Ведь им сказали, что заглядывать нельзя. И Гидеон строго следовал указаниям.

Да, конечно, он бы не прочь был узнать, что там такого значительного скрывается в яме, над которой разбита палатка. И он утешал себя тем, что если это действительно окажется значительным, он когда-нибудь узнает об этом из газет. И тогда он вырежет статью, прихватит её с собой в кафе, где он встречается с друзьями, и скажет им: Я там был! Я эту штуку охранял!

Вечером он видел, как английский профессор, который руководит раскопками, и американец, который, как он слышал, мультимиллионер и финансирует эти раскопки, встречали гостя, которого привезли из Тель-Авива на такси. Он понятия не имел, кто это. Человек был высокого роста, лет пятидесяти, с седой бородой и, казалось, страдал от жары, то и дело вытирая рукавом пиджака лоб и лысый череп, когда они втроём пробирались по дощечкам и переходам, ведущим к этой палатке.

Наверное, учёный, решил Гидеон и отступил в сторонку, пропуская этих троих в палатку.

— 'erev tov, — пробормотал профессор, замыкая шествие, и кивнул Гидеону с рассеянной улыбкой: — Toda.

— Bevakasha, — ответил Гидеон. Добрый вечер. Спасибо. Пожалуйста.

Гидеон понял, что профессор не догадывается о том, что он владеет английским. Профессор был как раз занят тем, чтобы показать новому важному посетителю свою ценную находку и рассказать о ней.

Гидеон придвинул свой стул поближе к палатке, положил УЗИ на колени и откинулся на спинку. Голоса трёх мужчин были явственно слышны.

В назначенное время Эйзенхардт набрал номер, по которому уже звонил сегодня утром. Трубку сняли сразу.

— Ури Либерман.

— Добрый вечер, господин Либерман. Это Петер Эйзенхардт.

— А, господин Эйзенхардт, да. Очень приятно.

— Ну, — с любопытством спросил писатель, — удалось ли вам что-нибудь узнать?

— Да. Вы были правы. В нашем архиве хранится очень много материалов о профессоре Уилфорде-Смите. Этот человек перерыл уже, кажется, весь Израиль.

— Ясно.

— Но, — добавил Либерман, — несмотря на его активность, он не пользуется в научных кругах доброй славой.

Эйзенхардт почувствовал, как уголки его губ почти сами по себе растянулись в улыбку. Это интересно!

— Что это значит конкретно?

— Ему ставят в упрёк, что он работает неряшливо: небрежно обращается с находками, у него пропадает и ломается гораздо больше, чем у других, и он копает слишком много и слишком быстро. Я нашёл интервью с Йигаэлем Ядином, где он говорит, что Уилфорд-Смит путает количество с качеством, а в одной части интервью, которая не была опубликована, он даже сказал буквально следующее: «Этот человек — просто наказание для израильской археологии».

— Хлёстко, — Эйзенхардт никогда не слышал об этом Йигаэле Ядине.

— Кроме того, Уилфорд-Смит имеет очень мало публикаций, а те, что есть, либо скучны, либо спорны. Имя Беньямин Мазар вам о чём-нибудь говорит?

Эйзенхардт помедлил:

— Не могу утверждать.

— У нас это фигура. Мазар провёл раскопки у Стены плача. Он ещё несколько лет назад выразился в том духе, что сильно подозревает, будто Уилфорд-Смит вообще не сведущ во многих областях истории Палестины.

— Ничего себе.

— Единственное, что, видимо, признают за ним все археологи — это его способность находить спонсоров на все свои проекты.

— Может, именно этого они и не могут ему простить?

— Как я уже говорил, я не могу судить. Я просмотрел весь наш банк данных, как и обещал вам, но что касается истории древности, в этом предмете я полный невежда. Едва успеваю следить за текущей историей.

Эйзенхард лихорадочно записывал.

— Его профессорское звание — оно настоящее? — спросил он затем.

Он услышал, как Либерман вздохнул:

— И да, и нет. В принципе, звание настоящее, Уилфорд-Смит профессор истории в Барнфордском университете в Южной Англии. Но это учебное заведение принадлежит одной малоизвестной религиозной общине — True Church Of Barnford.

— Никогда не слышал.

— Я тоже не слышал, должен признаться. Об этой общине мне ничего не удалось разузнать за недостатком времени.

Эйзенхардт нацарапал в своём блокноте Барнфорд, подчеркнул тремя чертами и пририсовал рядом жирный вопросительный знак.

— Это всё? Журналист тихо засмеялся:

— Лучшее я припас на десерт.

— А я думал, журналисты самое лучшее выкладывают вначале.

— Только в газетных статьях. Известно ли вам, что Уилфорд-Смит первоначально был профессиональным солдатом?

Эйзенхардт подумал, что ослышался.

— Солдатом?

— Он служил во время войны в Северной Африке под командованием Монтгомери, а потом был приписан к британской зоне ответственности «Палестина—Ближний Восток». Он был в составе британской группы войск, которая покинула Палестину в мае 1948 года при основании государства Израиль.

— Невероятно.

Эйзенхардт попытался представить себе в неторопливом, сутулом учёном храброго воина пустынь и патрулирующего солдата.

— М-да, и он, судя по всему, сохраняет непреходящую тягу к нашей стране. Он тогда вернулся в Англию, вышел в отставку, женился, получил место руководящего служащего на одной суконной фабрике и вёл спокойную, размеренную жизнь. До 1969 года. Тогда, уже в возрасте сорока двух лет, он неожиданно оставил свою высокооплачиваемую работу, дающую право на хорошую пенсию, и начал изучать исторические науки, специализируясь на библейской археологии, а в 1974 году впервые накинулся на израильскую землю.

— Просто так, ни с того ни с сего?

— Не могу знать, что послужило толчком. Я могу только предположить, что он тогда получил кое-какое наследство и у него отпала нужда работать.

И тогда, значит, ему не пришло в голову ничего лучшего, как годами ковыряться в пустынном, убийственно жарком мёртвом ландшафте? Эйзенхардт покачал головой.

— В 1980 году, — продолжал Ури Либерман, — вышеназванный Барнфордский университет присвоил ему звание профессора, но одновременно с этим освободил его от преподавательской деятельности, и с тех пор он почти безвылазно в Израиле. Но чтобы ответить на ваш главный вопрос одной фразой: Уилфорд-Смит за все эти годы не открыл ничего, что имело бы хоть мало-мальское значение в науке. Он даже не введён в справочник Кто есть кто в археологии. И если он хочет быть упомянутым хотя бы одной строкой в анналах науки, ему надо поторопиться.


16

<p>16</p>

Не запланированные изначально сонартомографические исследования имели далеко идущие последствия для дальнейших раскопочных работ (см. приложение II Заключительных выводов). Из полученных снимков ареалы 3 и 19 оказались не такими перспективными, как мы считали на основании анализа спутниковых фотографий, тогда как в трапециевидной области между ареалами 4, 5 и 6 выявились структуры, природа которых неясна и должна была бы подлежать обследованию посредством раскопок.

К моменту написания данного сообщения ещё не определилось, будут ли вновь предприняты работы при Бет-Хамеше и если будут, то когда.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Вначале, когда они подъезжали к нему через иссушенные ночные холмы, это был просто большой город, как любой другой. Показались дома и рекламные щиты, высоковольтные линии и уличные фонари, мимо проносились освещенные фабричные дворы, супермаркеты и рестораны. Тёмные кипарисы жались на свободных участках между домами, и Стивену показалось, что все здания построены из одного материала — желтоватого песчаника — как будто город целиком был когда-то вырублен из цельного куска скалы.

Джордж совсем притих с того момента, как они пересекли черту города. Стивен, сидевший за рулём, время от времени поглядывал на Юдифь, которая выполняла роль штурмана. Но она всякий раз, заметив его взгляд, показывала двумя пальцами направление вперёд. Это означало держаться главной улицы.

Стивен имел лишь смутное представление о предписаниях шаббата — знал, что надо пребывать в покое и избегать любой работы и что шаббат начинается вечером в пятницу и длится до вечера субботы — то есть, от заката до заката. И то, что им пришлось вползать в центр города в вязкой гуще автомобилей, удивило его.

Но позже, когда он уже было пришёл к заключению, что это обычный город, такой же, как любой другой, они пересекли гребень холма и впервые увидели сверху простёртую перед ними как на ладони центральную часть города.

С заднего сиденья донёсся страстный вздох:

— Иерусалим, — благоговейно прошептал Джордж. — Ерушалаим. Город мира…

Город мира, которому за минувшие тысячелетия приходилось воевать больше, чем любому другому месту на земле, лежал перед их взорами, словно мерцающий золотом лоскутный ковёр, в котором горели бесчисленные огни и огоньки, вжавшийся в ложе широкой долины, утыканный тонкими минаретами и тёмными церковными башнями, украшенный куполами и куполочками. А дальше город снова поднимался вверх, к Храмовой горе, на которой господствовал могучий, захватывающий дух купол, единственный по-настоящему золотой: купол мечети Омара, или Храма Камня.

— Место, наполовину на земле, наполовину в небе, — произнёс Джордж почти дрожащим голосом. — Так говаривала моя бабушка. И она была права, действительно, она была права…

Стивен только было собрался прикрикнуть на него построже, чтобы унять и отрезвить, как вдруг почувствовал на своей руке ладонь Юдифи. Он удивлённо взглянул на неё, а она улыбнулась ему так нежно, как не улыбалась ещё никогда.

— Оставь его, — тихо сказала она. — Иерусалим растрогает любого. Даже тебя.

— Меня? С чего ты взяла? Я самый неверующий из всех неверующих. Я мог бы изобрести атеизм.

— Ну ладно. Впереди у светофора налево.

В этот вечер они все опять собрались у Кауна. Новоприбывший расселся в кресле широко и грузно, как богатырский Будда, сложив мясистые руки на своём объёмистом животе. Ему было чуть за пятьдесят, он был одет в серый костюм — такой измятый, будто последние несколько ночей спал в нём, а галстукам он, видимо, вообще не придавал никакого значения, поскольку воротник его рубашки под растрёпанной бородой был глубоко расстёгнут. Лысина его сверкала в электрическом свете, и Эйзенхардту показалось, что она обгорела на солнце.

Мультимиллионер представил их друг другу с элегантностью опытного светского льва, хвалил писателя в самом высоком тоне и затем представил остальным нового члена их маленького заговора как профессора Гутьера из Торонто, историка тамошнего университета и специалиста по истории Палестины.

— Очень рад, — воспитанно кивнул Эйзенхардт и подумал: Интересно, а я-то думал, что специалист по истории Палестины здесь Уилфорд-Смит…

Какое-то время тянулась неловкая тишина, которую Каун преодолел, снова сыграв роль бармена. Гутьер, когда настала его очередь, выразил желание выпить канадского виски — «и, пожалуйста, сколько войдёт в большой стакан».

И этот стакан он жадно опрокинул внутрь, так что Эйзенхардту стало дурно от одного только этого зрелища.

— А теперь, — наконец спросил Каун, — что вы можете сказать обо всём этом деле?

Канадец некоторое время тупо смотрел перед собой, прежде чем ответить.

— Я должен признаться, что я пока не в состоянии принять всё это за чистую монету, — прогремел он наконец органным басом. — Я пока что ограничусь тем, что буду делать так, как будто. И, возможно, мне понадобится ещё несколько стаканов этого превосходного виски, — надо приглушить мой критический рассудок настолько, чтобы я смог во всё это по-настоящему поверить.

— Виски для этого хватит, — сказал Каун и снова налил ему полный стакан.

— Спасибо, — однако на сей раз он хоть и взял стакан в руки, но не стал из него пить. Видимо, пока действовала предыдущая порция.

Снова воцарилось молчание. Все посматривали на историка, как будто он был воплощённый оракул. Тихонько всхлипывал кондиционер, да кожа кресел сдержанно поскрипывала, когда кто-нибудь закидывал ногу на ногу.

— Вы хотите знать, — повторил наконец канадец, застывшим взглядом воззрившись на обшитую красным деревом стенку вагончика, — где камера.

Медиамагнат кивнул:

— Именно так.

— Где во времена Иисуса могли что-то зарыть в полной уверенности, что спустя две тысячи лет отроют в целости и сохранности.

— Именно так.

Он издал почти комический вздох:

— Это сложно.

Каун мягко улыбнулся:

— Если бы это было легко, мы бы сделали это сами.

— Израиль очень большой…

Эйзенхардт увидел, что теперь посмеивается даже Уилфорд-Смит.

Профессор из Торонто всё-таки отпил из своего стакана, затем выдохнул с шумом, о котором трудно было сказать — то ли это вздох наслаждения, то ли тяжкого внутреннего напряжения, — и затем возвестил:

— Об этом мне надо подумать.

Взгляд, который метнул в его сторону Джон Каун, свидетельствовал об усилии, благодаря которому он сохранял самообладание. О Боже, я выписал сюда дебильного алкоголика! — казалось, говорил этот взгляд.

Но затем он снова вспомнил, что к этому делу приставлена и другая способная голова, и с воскресшей надеждой обратился к писателю:

— Мистер Эйзенхардт, вы думали целый день — может быть, хоть вы пришли к какому-нибудь заключению?

Эйзенхардт посмотрел на медиамагната с печалью. Никуда не денешься, придётся причинить ему эту боль.

— Да, — сказал он. — Я думаю, что камеры, которую мы ищем, не существует.

Они остановились на обочине, неподалёку от ворот в стене Старого города, которые казались пробитыми тут дополнительно, в позднейшее время. Сама стена, сложенная из светлого камня, слегка мерцала из-за деревьев и пальм, высокая, как многоэтажное здание.

— А ты уверен, что сможешь самостоятельно вернуться в лагерь? — ещё раз спросила Юдифь.

— Конечно, — заверил её Джордж. — В конце концов, есть такси. А в крайнем случае доберусь автостопом, — он поднял вверх большой палец. — Я пол-Америки объехал автостопом!

— Ну, хорошо. Вон там — Новые ворота. Пройдёшь через них — и иди прямо, пока не дойдёшь до большого поперечного переулка. Там пойдёшь налево, и метров через двести будет Храм Гроба Господня. А может, метров через двести пятьдесят, но там есть табличка.

Она смотрела на щуплого мексиканца, у которого больше не оставалось для неё ни одного взгляда. Он стоял у машины, глубоко дыша, словно хотел вобрать в себя всеми порами своей кожи каждое мгновение, и его глаз хватало лишь на могучую стену, окружающую Старый город Иерусалим.

— Джордж? Ты всё понял? — переспросила она.

— Всё понял, — кивнул он. На какое-то мгновение показалось, что он пошатнулся, но это он всего лишь обернулся ещё раз, почти превозмогая себя, отвесил Юдифи поклон, взял её руку и прикоснулся к ней поцелуем. — Спасибо. Большое спасибо. И тебе тоже, Стивен, огромное спасибо.

И с этими словами он двинулся прочь, медленно и сомнамбулически. Можно было подумать, что эти ворота притягивают его магически, и когда он исчез за тёмным проёмом, они будто поглотили его.

— Вот чокнутый, — прокомментировал Стивен, когда они поехали дальше.

После того как Эйзенхардт изложил все свои соображения — что в прошлое будет заслана целая команда, а не один человек, и что эта команда, даже по каким-то причинам оставив одного участника в прошлом, всё равно вернётся в своё будущее с камерой и, прежде всего, с видеозаписями, — их глаза оставались необъяснимым образом безучастными. Как будто они знали это лучше. Так на него смотрели когда-то его родители, когда он, пяти лет от роду, пришёл к мысли, что они могли бы сами рисовать деньги, чтобы отцу не приходилось впредь так много работать.

Эйзенхардт почувствовал, как в нём вскипает досада. Уж если он чего и не мог терпеть, так вот этого рода заносчивости, этого Ну-ну, говори, говори! И если бы ему в голову сейчас пришла какая-нибудь гадость, что-нибудь подлое и обидное, что он мог бы добавить к сказанному, он бы это высказал. Но ему ничего не приходило на ум, и он беспомощно молчал и ждал, что скажут другие. Этим другим оказался профессор Уилфорд-Смит.

— Я уверен, что камера существует, — сказал он мягким, тихим отеческим тоном.

И Джон Каун, глава многомиллионного консорциума, лишь одобрительно кивнул и подтвердил:

— Да. Я твёрдо верю, что она где-то здесь, неподалёку. Только профессор Гутьер ничего не сказал. Он хоть и

взирал на них, но, казалось, ничего из происходящего не понимал. Может быть, он обдумывал, какое впечатление произвёл сегодня. А может, причина была в хорошем канадском виски.

— Я только что объяснил вам, почему в высшей степени неправдоподобно, что… — Вспылил Эйзенхардт.

— Петер, — перебил его Каун с чарующей любезностью, — я вижу, что вы постарались обдумать проблему со всех сторон, однако такой результат нам не нужен. Нам не нужно ничего, что может нас остановить. В принципе есть всего две возможности: либо камера где-то здесь, либо её нет. Наверняка мы не можем этого знать. Если она есть, будет достаточно трудно отыскать её. Но если мы начнём думать, что её нет вообще, то мы уже капитулировали. А я не сдаюсь никогда. Вы понимаете?

Эйзенхардт взглянул на миллионера растерянно.

— Всё, что я хочу сказать, — снова начал он, воздев руки заклинающим жестом, — это, что мы, может быть, потратим на поиски много времени и денег, а поиски…

— Я, — тотчас поправил его Каун. — Я потрачу много денег. Всё здесь, — он сделал короткое движение рукой, которое, несмотря на скупость жеста, однозначно включало этот мобильный дом, все остальные мобильные дома вокруг, палатки, наёмных рабочих, оборудование, просто всё, — оплачивается моими деньгами. Буду ли я считать это напрасным расточительством или инвестициями, оправдывающими риск, это исключительно моё дело.

Эйзенхардт почувствовал, как в нём что-то вяло захлопнулось, и он опустился в своё кресло.

— Да, — сказал он парализованно. — Окей. Разумеется.

— Не говоря уже о том, — продолжал Каун, — что я верю, что вы ещё не до конца продумали все аргументы.

Эйзенхардт только брови приподнял:

— Как это?

— Вы говорите, что в прошлое не станут засылать одного человека, а пошлют целую команду. Это звучит убедительно. Но видите ли, я постоянно посылаю съёмочные группы во все концы света, и часто в места весьма опасные. И бывает, что съёмочная группа кого-то теряет — либо его похищают, либо его арестовывают, либо с ним случается несчастье, либо его убивают. Это случается каждый год. И что, вы думаете, я делаю в таких случаях?

— Понятия не имею.

— Одного я не делаю ни в коем случае — я не оставляю его там. Я привожу в действие все силы, я переворачиваю вверх ногами небо и преисподнюю, чтобы вернуть назад этого человека. Я веду переговоры, я вымаливаю, я занимаюсь подкупом, я угрожаю, если могу, — но я использую все средства, чтобы вернуть этого сотрудника назад независимо от того, раненый он, мёртвый или сам виноват во всём, что с ним случилось, и совершенно безразлично, сколько это стоит. И до сих пор пока что никто не остался там, где его потеряли. Всего погибло семеро сотрудников при исполнении своих служебных обязанностей, но все они похоронены на родине. Понимаете, что я хочу этим сказать?

Писатель медленно кивнул, на него невольно произвела впечатление энергия, с какой говорил Каун. И он был склонен ему верить. Если же это всего лишь актёрская игра, то Каун напрасно зарыл в землю огромный талант.

И он был прав. Его правота раздражала Эйзенхардта, он должен был в этом признаться. Может, совершенно справедливо, что Каун миллионер, а он — всего лишь писатель, который не знает, как расплатиться за свой типовой домик.

Может быть, путешественникам во времени пришлось появиться в прошлом ещё раз — незадолго до той беды, чтобы предотвратить её. Хотя — тут снова приходится вступать в область пресловутых парадоксов времени. Допустим, один из путешественников во времени попал в катастрофу, в которой погиб. Его коллеги отправятся в прошлое перед этой катастрофой и предотвратят её. Но если катастрофы не случится, то у них не будет повода совершать эту маленькую поездку, и следовательно, они не смогут предотвратить катастрофу, и она всё же произойдёт. После чего они вернутся немного назад до неё — и так далее.

— И даже если один из членов гипотетической группы влюбился там, — продолжал Каун, — то он смог бы взять девушку с собой в будущее. Уж это было бы надёжнее, чем оставлять в прошлом человека, которому знакома история предстоящих двух тысяч лет.

— Но перепрыгнуть через две тысячи лет, — возразил Эйзенхардт, — было бы культурным шоком, который не так легко преодолеть…

— Ах, да бросьте, миллионы людей в развитых странах его преодолели. Вы когда-нибудь видели семидесятилетнего австралийского аборигена, работающего за современным компьютером? А я видел. Поверьте мне, человек рождения нулевого года легче привыкнет к нашему сегодняшнему образу жизни, чем наоборот. — Каун невольно помотал головой. — Не говоря уже о том, что и сейчас на нашей земле найдётся достаточно мест, где всё ещё живут так же, как две тысячи лет назад.

— И даже если он, не знаю уж почему, остался бы в прошлом, — вставил профессор Уилфорд-Смит, — то для чего ему оставили бы инструкцию по эксплуатации, но без камеры?

Писатель некоторое время обдумывал свои соображения второй половины дня. Что-то там было ещё…

— Я спрашивал себя, — начал он размышлять вслух, — если в ближайшие годы действительно будет изобретён способ путешествия во времени, не станут ли неизбежными приключенческие путешествия в прошлое. Так, как практикуют наши специализированные турфирмы. Ведь туристы уже ездили в Югославию в места боевых действий — определённо нашлись бы люди, охотно переместившиеся в места решающих сражений Второй мировой войны. Кому-то захотелось бы встретить Моцарта или Гёте. Наша история просто кишела бы любознательными гостями из будущего. Исторические рассказы должны были бы то и дело повествовать о людях, которые плохо владели языком, не соблюдали обычаев, носили странную одежду и использовали таинственные приборы. О людях, которые совершали преступления и после этого загадочным образом исчезали. А секс-туристы должны были бы стать сущим наказанием. Или речь шла бы о людях, неведомо откуда взявшихся и делавших сомнительный гешефт: скупавших, например, картины художников, которым пока ещё было далеко до их будущей славы и признания. Но мы видим, что ничего этого нет. Мы не находим в истории упоминаний об этом. И напрашивается вопрос: почему? Каун одобрительно кивнул.

— Может быть, путешествия во времени будут подлежать строгому государственному контролю, как, например, производство атомных бомб, — продолжал размышлять Эйзенхардт. — А может, путешествие во времени, как, например, высадка на Луну, требует огромных затрат и слишком дорого для туризма. Может, будет существовать специальная полиция для пресечения всех несанкционированных действий такого рода. А может, есть и простое физическое объяснение… — Он ощутил, как в нём что-то щёлкнуло. Как будто было сломлено его железное убеждение, что в реальности путешествие во времени невозможно.

— И какое именно? — с интересом спросил Каун.

— Может быть, — медленно произнёс Эйзенхардт, — вскоре будут открыты физические принципы перемещения во времени — и один из этих принципов будет гласить, что эти перемещения возможны только в одном направлении. В прошлое. Можно отправиться в прошлое, но нельзя вернуться назад, в своё время, из которого отправляешься.

Однако, этого было бы достаточно, чтобы основательно изменить мир, который они знали. Люди бы отправлялись в прошлое на какую-нибудь неделю назад, чтобы набрать правильную комбинацию цифр в лотерею. И уж ради миллионного выигрыша выдержали бы несколько дней. А как обстояло бы дело с последующим предотвращением несчастных случаев? Со всеми теми временными парадоксами, которые при этом возникали?

— Поэтому никогда не будет туризма в прошлое — даже через десять миллионов лет. Могут быть лишь единичные случаи отправления в прошлое без возврата. Романтики, которые сбегут в доброе старое время. Добровольцы, готовые пожертвовать жизнью ради науки.

Профессор Уилфорд-Смит кивнул:

— И одного такого мы нашли.

Рокфеллеровский музей представлял собой большой комплекс, граничивший с парком. Самое значительное здание музея — высокую восьмиугольную башню — было видно издалека. От Новых ворот им пришлось ехать недалеко — по широкой улице Хазанханим, ведущей вдоль стены Старого города, переходящей в улицу Султана Сулеймана. Стивен остановился на просторной, пустой парковочной площадке перед музеем, достал мобильный телефон и набрал номер, который дал ему Иешуа.

— Мы здесь, — сказал он, когда Иешуа ответил. Он услышал вздох:

— Ну наконец-то. Подождите, я сейчас выйду.

Они ждали. Несколько низеньких светильников, прячущихся в траве и среди кустов, едва разгоняли темноту на просторной асфальтовой площадке. Широкая пешеходная дорожка вела к стеклянному порталу входа, окутанному тьмой.

— Ты, наверное, думаешь: ну вот, сегодня вечером мы будем писать историю, ведь так? — спросила Юдифь без перехода. И на него при этом не взглянула.

Стивен смотрел на её приметный профиль, который обрисовывался на сумрачном фоне, словно ножницами вырезанный.

— По крайней мере, я не исключаю этого.

— А потом?

— Потом?

— Что ты будешь делать потом? После того, как напишешь историю.

— Понятия не имею, — ему почудилось какое-то движение у портала, но он, должно быть, ошибся, потому что никто не вышел, не помахал им рукой. — Что-то твой брат не торопится.

Юдифь молчала. Остывающий мотор издавал лёгкие щёлкающие звуки.

— Эй, — сказал, наконец, Стивен, — я всё понял: ты держишь меня за тщеславного безумца и не веришь, что мы обнаружим что-то значительное. Окей. Может, ты и окажешься права, но до того момента не порти мне удовольствие, ладно?

Она вздохнула, потом пробормотала:

— Нет. Я не только верю в это. Я этого даже страшусь.

Они до смерти испугались, когда кто-то внезапно постучал в стекло машины. Это был Иешуа, который каким-то образом умудрился подойти к машине сзади так, что они его не заметили.

Стивен опустил стекло, давая нервам разрядку:

— Иешуа, ты с ума сошёл, — проворчал он. — Хочешь нашей гибели?

— О, — заморгал он глазами, — я вас испугал? Главный вход по ночам охраняется. Нам придётся прокрадываться через боковой выход. Охраннику совершенно ни к чему знать, что здесь происходит. — Иешуа указал на кусты, в тени которых они припарковались: — Вы хорошо встали, отсюда несколько шагов.

Теперь сумку Юдифи нёс Стивен, следуя за её братом по узкой тропинке через декоративные кусты. Сухие веточки потрескивали у них под ногами. Они подошли к двери, которая располагалась на метр ниже поверхности земли; к ней вниз вели ступени. Иешуа погремел связкой ключей, сказал: «Идёмте!» — и они шагнули за ним в темноту.

Когда дверь за ними закрылась, включился свет. Они очутились в небольшом, пыльном складском помещении. Вокруг громоздились какие-то деревянные ящики, большие и маленькие, все тщательно заколоченные и подписанные по-еврейски, иные даже укрыты брезентом, на котором скопилась многолетняя нетронутая пыль, а то и многодесятилетняя. Но долго осматриваться было некогда: Иешуа отправил их вперёд, а сам выключил за собой свет. Они поднялись по лестнице вверх, прошли ещё одну дверь, потом попали в выставочный зал с дежурным освещением. Это было просторное, холодное помещение, в котором каждый их шаг отдавался эхом. Стивен непроизвольно задержал дыхание, обходя стеклянные витрины, длинными рядами стоявшие друг за другом. Там было выставлено громадное количество старинных монет и керамических обломков; кости, ювелирные булавки из бронзы, золота и серебра, фрагменты папирусных свитков и драные клочки кожи от обуви или одежды.

— Сюда, — пробормотал Иешуа, и им показалось, что дальнее эхо его голоса шепчет по всем углам: да… да… да…

Высокая дверь, которая негромко, но в тишине ночного музея нервораздирающе заскрипела, вывела их в холодный коридор, единственным украшением которого был маленький настенный бюст основателя музея, Джона Д.Рокфеллера. По лестнице они снова спустились в подвал и наконец очутились в лаборатории.

Ярко вспыхнувшие трубки дневного света вырвали из темноты голые рабочие столы. Перед столами на неравномерном расстоянии и в причудливом беспорядке стояли стулья: по-видимому, днём тут полным ходом шли реставрационные работы. Было множество луп, укреплённых на подвижных кронштейнах. На полках над столами теснились стеклянные бутылочки с химикатами — всех размеров, частью коричневые, частью прозрачные, снабжённые этикетками с надписями от руки. На подставке у раковины были выставлены на просушку ванночки, а в маленьких чашках лежали пинцеты всех размеров и назначений, всевозможные скальпели, кисточки и кисти, иглы, металлические квадры и множество других инструментов, каких Стивен ещё никогда не видел.

— Итак, — сказал Иешуа и, судя по выражению его лица, сам не знал, то ли ему бояться, то ли радоваться, — нот мы и пришли.

Джордж Мартинес нашёл Храм Гроба, но тот был закрыт. Другого он и не ожидал. Прижавшись лбом к холодному металлу двери, он некоторое время стоял, пытаясь осознать своё счастье. Он здесь! Он добрался до того места, где Спасителя положили в гробницу, откуда он затем триумфально воскрес, утвердив тем самым победу света над властью смерти. Это произошло две тысячи лет назад, и вот теперь он, Джордж Мартинес из Бозмана, штат Монтана, здесь. И в то время, когда он тихо стоял, пытаясь охватить разумом непостижимое, ему показалось, что вся его жизнь была лишь подготовкой к этому моменту, как будто все свои пути и перепутья он прошёл лишь для того, чтобы в конце концов очутиться здесь.

Он не мог бы сказать, как долго он здесь простоял — может, полчаса, может, час, а может, лишь десять минут. Время больше не играло роли. Когда он снова выпрямился, он почувствовал себя совершенно преображённым, исполненным мира, согласия и благодарности. И мир вокруг него, казалось, преобразился, начал сиять и лучиться, краски стали интенсивнее, темнота темнее, а свет светлее. Всё было так, как и должно было быть. Он пришёл.

Конечно, потом он заблудился. С другой стороны, нельзя было сказать, что он заплутал, потому что у него не было определённой цели. Он бродил по узким, высоким переулкам Старого города, поднимал голову вверх к зарешеченным окнам поверх раскрошенных выступов, проходил через затхлые туннельные проходы, в которых тусклые лампы со старческой слабостью едва коптили перед собой, а на вековых стенах дичайшим образом переплетались электропровода. Тут и там ему встречались люди: женщины, благонравно покрытые платками, арабы в белых бурнусах, с кольцом-каффийе на голове. Они игнорировали его, в лучшем случае бросали на него равнодушный взгляд. Все они были дивно хороши собой. Он проходил мимо опущенных железных ролль-стен, мимо запертых дверей и мужчин, сидящих на каменных скамьях и молча куривших. Здесь царил мир.

Затем он обнаружил литую чугунную табличку, обветшавшую, прибитую к стене — на ней просто была надпись крупным шрифтом: VII ST. Под ней была прикреплена ещё одна металлическая табличка, и Джорджу пришлось посветить себе зажигалкой, чтобы прочесть надпись.

Это, как свидетельствовал англоязычный текст, была седьмая остановка крестного пути Христа. Место, где Христос во второй раз рухнул под тяжестью креста, который его заставили тащить на гору Голгофу.

Джордж невольно глянул на пол. Плотно подогнанные каменные плиты, сточенные шагами множества веков.

Затем — с опозданием в несколько секунд, будто тяжёлое ядро для сноса старых домов — но не физическое, а духовное — должно было сперва откачнуться для размаха, — оно обрушилось на него всей своей тяжестью. Здесь? В этом узеньком переулочке? Если он встанет посередине и расставит руки в стороны, то достанет обе стены — слева и справа. У них в Америке иная канализационная труба шире, чем этот переулок.

Здесь всё это было. Справа и слева стояли, глумились над терновым венцом у него на голове, а он шатался под тяжестью громадного креста, ослабленный мучениями пыток, допросов, издевательств. Они целились в него плевками и высмеивали его на пути к месту казни.

Он проходил по этому переулку.

Этих каменных плит касались ступни Спасителя.

Джордж опустился на колени, прикоснулся к плитам.

Потом и кровью Спасителя орошена эта дорога. Ему показалось, что ещё можно ощутить эти следы.

Райан закончил обход лагеря и теперь стоял напротив жилища шефа. Из окон переговорной комнаты просачивался слабый свет, но ничего не было слышно. Охранные посты у четырнадцатого ареала как раз сменялись: возможно, эта ночь станет последней, когда находку ещё нужно будет охранять. Всё было спокойно.

Он медленно повернул голову во все стороны, медленно втянул воздух раздувшимися ноздрями. Была у него такая привычка принюхиваться, когда что-нибудь его занимало. Когда инстинкт подсказывал ему, что не всё в порядке.

Он мысленно прокрутил все события дня, ещё раз обдумал всё, что видел и слышал и что ему сказали, и тут ощутил абсолютно точно, в каком месте сидит заноза.

Он резко повернулся и по-кошачьи крадущейся походкой направился к дому напротив, где располагался административный центр всего предприятия. Там работали круглые сутки, а дверь всегда была заперта. Конечно, у Райана был свой ключ, и связка ключей в его руках никогда не гремела.

Этот мобильный дом был обставлен настолько же по-спартански целесообразно, насколько другие — комфортабельно. Тут стояли только столы и стулья, шкафы с папками, компьютеры, оборудование для видеоконференций, спутниковые телефоны, вообще огромное количество телефонов. Райан кивнул мужчине, который сидел за пультом телевизионного монитора: перед ним было переговорное устройство и лежала амбарная книга, в которую он то и дело что-то записывал. В дальнем углу у экрана сидела женщина, отслеживая биржевые курсы и тихо отдавая команды в микрофон, закреплённый на дуге у самых губ. Она была целиком сосредоточена и проигнорировала Райана, возможно, даже не заметила его появления.

Райан снял с полки папку и подсел к столу, на котором стоял телефон. Аппарат был серый, что по их внутренней цветовой кодировке означало, что он связан с местной телефонной сетью страны, в которой они работали. Он раскрыл папку, нашёл лист со списком вольнонаёмных рабочих и повёл пальцем вниз по столбику имён. Добравшись до имени Юдифь Менец, палец пополз вправо — до графы, в которой значился её телефонный номер.

Он подвинул к себе телефон и набрал этот номер. Послышались долгие гудки, потом трубку сняли. Отозвался голос немолодой женщины, тихий и невнятный, и он не понял, что она сказала.

— Госпожа Менец? — удостоверился он.

— Ken, — ответила она. Райан не владел ивритом, но уже знал, что это означает да.

— Вы говорите по-английски? — спросил он как можно медленнее и отчётливее.

Короткая пауза.

— Да, — последовало затем. — Немного. Впечатление было такое, что очень уж немного.

— Могу я поговорить с вашей дочерью Юдифью? — спросил Райан.

Ей снова потребовалось время, чтобы сообразить.

— Нет, к сожалению. Она… не здесь.

— А вы знаете, где она?

— Она работает. У одной … раскопки.

— Разве она не собиралась вечером приехать к вам? Долгая пауза. Потом:

— Извините?..

— Сегодня вечером, — повторил Райан ещё раз как можно медленнее, — Юдифь собиралась к вам в гости. Мне так сказали.

— Юдифь? Нет. Она не здесь. Она работает.

— Она не приедет сегодня?

— Нет.

Собственно, этого было достаточно. Юдифь Менец сказала, что они приглашены со Стивеном Фоксом к её матери, но мать, как выяснилось, ничего об этом не знает.

Жизнь неожиданно вернулась к профессору из Канады, который до сего момента вяло и отсутствующе сидел в кресле, всё глубже заглядывая в свой стакан. Джон Каун с самоотверженной миной исправно подливал ему, когда Гутьер поднимал опустевший стакан вверх.

Но вдруг свободная рука профессора рванулась вперёд, схватила альбом репродукций, лежавший на столе Кауна, и воздвигла его вверх, в то время как сам он с усилием выкарабкивался в вертикальное положение. На обложке альбома был изображён храм с золотым куполом, снятый со стороны Масличной горы, на фоне Старого города. Картинка, которую можно увидеть на бессчётных путеводителях по Израилю.

— Я должен, — прогремел басом профессор Гутьер, — кое-что рассказать вам о Храмовой горе.

— Для чего? — спросил Каун.

— Сейчас увидите. Вы наверняка знаете, что любому еврею запрещено ступать на Храмовую гору — но известно ли вам, почему? — Он немного подождал, не будет ли ответа. — Обычно считают, что это им запретили на все времена мусульмане, когда захватили город в 632 году. Но это не соответствует действительности. Это запрещает им их собственное предание и традиция. Поскольку Храмовая гора, как вы знаете, представляет собой руины иерусалимского храма времён царя Ирода — то есть храма, в котором часто бывал, кстати сказать, Иисус Назарянин, — а тот, в свою очередь, был возведён на руинах храма царя Соломона. Этот храм упоминается в Ветхом Завете, и был он якобы невероятно колоссальных размеров. Поскольку сегодня точно не известно, где на территории Храмовой горы находится их святыня, то ни одному человеку, за исключением высшего духовенства, не разрешено ступать туда под страхом смерти и вечного проклятия. Поэтому верующие иудеи на всякий случай не поднимаются на эту гору.

Он беспокойно покрутился в своём кресле, продолжая искать приемлемое положение, в котором можно было бы существовать.

— Историки, кстати, уверены, — продолжал он, — что святыня должна находиться приблизительно там, где сегодня находится источник Quaitbay, несколько юго-западнее мечети Омара.

— И что? — спросил Каун, которому так же, как и остальным, было непонятно, куда клонит канадец.

— Самое замечательное в Храмовой горе то, — продолжал Гутьер, тяжело ворочая языком, — что она является святыней как для иудеев, так и для мусульман. Иудеи ожидают здесь будущего пришествия мессии, а для мусульман это третье по святости место после Мекки и Медины, потому что именно отсюда однажды на один день был взят на небо Мохаммед. У них это называется Харам-эш-Шариф, что в переводе означает приблизительно «великая святыня». — Он ненадолго смолк и некоторое время разглядывал обложку альбома с репродукциями. — И видит Бог, она великая. Во всём Иерусалиме не найти более роскошного строения. Мечеть Омара красоты неповторимой — фаянсовая облицовка наружных стен, арабески и мозаики купола… Этот храм послужил прообразом для собора Святого Петра в Риме, вы это знали? Он и сам почти сверхземной. Но в первую очередь он символ, могущественный политический символ для ислама. Ибо Аллах обратился к Мохаммеду, потому что все прежние религии — иудаизм, христианство — не выполнили своей задачи. Ислам призван упразднить прочие религии. То, что на Храмовой горе сияет золотой купол мечети Омара и серебряный купол мечети Аль-Аксы, понимается как зримое доказательство того, что ислам достиг исторической победы и что мусульмане истинные наследники ветхозаветного Бога.

Каун взял бутылку виски, убрал её в холодильник и внятно закрыл дверцу.

— Я думаю, — сказал он, — все эти взаимосвязи нам в общих чертах известны, а в той части, которую мы не знаем, они могут интересовать нас лишь чисто теоретически. Разве что если вы объясните, какое отношение всё это имеет к нашему поиску видеокамеры.

— Ах да, — Гутьер отложил альбом в сторонку, ещё немного покрутился в кресле, которое очевидно причиняло ему массу неудобств, и несколько мгновений подыскивал подходящее начало: — Если ваша теория верна в том, что касается видеокамеры и отважного исследователя-камикадзе, который в обозримом времени отправится с ней в прошлое, чтобы заснять Иисуса Христа… — он смотрел при этом как нарочно на Эйзенхардта, как будто именно тот был самым решительным сторонником такого толкования, — …э-э, мы могли бы размотать клубок в обратную сторону следующим образом: допустим, в один прекрасный, не столь отдалённый день придёт ко мне молодой человек и спросит, где в Палестине году, скажем, в тридцать пятом можно спрятать предмет так, чтобы быть в полной уверенности, что спустя две тысячи лет его можно будет найти в этом месте нетронутым. Не правда ли, ведь именно в этом состоит вопрос, который мы здесь ставим перед собой?

Каун кивнул:

— Именно так.

Канадский историк хоть и был пьян, но логические возможности его мышления от этого не пострадали.

— Спонтанно я бы ответил ему: спрячьте ваш предмет в каком-нибудь пустынном месте, неважно где, главное, чтобы поглубже — тогда ему ничего не сделается.

Медиамагнат откашлялся:

— Это не совсем то, что я надеялся от вас услышать, если быть откровенным.

Гутьер поднял руку:

— Погодите. Я ещё не закончил. Поскольку тут бы я поразмыслил ещё немного и обнаружил, что на этот вопрос не так-то просто ответить. Ведь я хочу не просто укрыть что-то, я хочу это потом вновь разыскать. Вот проблема. Палестина была плотно заселена в течение последних пяти тысяч лет. Тут одна культура громоздится на другой, почти любое строение стоит на руинах предыдущего, любая святыня скрывает под собой другую святыню. И ландшафт драматически изменил свой вид с течением времени. Если взять карту Израиля и отметить на ней чёрным цветом все места — каждую археологическую раскопку, каждый построенный дом, каждую известную нам дорогу, то наверняка ещё останутся кое-где светлые места. Но у этой страны за плечами две тысячи беспокойных лет. Фактически не найдётся кусочка земли шириной в ступню, о котором можно было бы наверняка сказать, что этот кусочек последние две тысячи лет оставался нетронутым. — Он посмотрел на всех по очереди, ответил на скептический взгляд Эйзенхардта, улыбнулся согласному кивку Уилфорда-Смита и наконец перевёл взгляд на Кауна, который прилагал усилия, чтобы скрыть своё разочарование. И затем он добавил: — За одним исключением.

Эйзенхардт наблюдал, как глаза магната сузились, превратившись в щёлочки. Казалось, он терпеть не мог подобные риторические игры, разве что если играл в них сам.

— А именно?

— Я ещё раз подчёркиваю, что это для меня игра мысли, — сказал Гутьер. — Шальная теория, не более того. Поэтому прошу вас, не делайте меня ответственным за то, что я здесь сейчас навыдумываю.

— Обещаю. Итак, какое такое место вы имеете в виду?

— Я обратил бы внимание того гипотетического молодого человека на то, что мечеть Омара сооружена над большим, неправильной формы обломком скалы размерами примерно тринадцать на семнадцать метров. С этой скалы Мохаммед был похищен на небо. Эта скала, которую мусульмане называют Сахрв, состоит из первородного камня и перед этим служила в иудейском храме в качестве жертвенного алтаря. Уже для них она была священна, поскольку речь идёт о вершине горы Мориах, о скале, на которой Бог испытывал Авраама, требуя от него, чтобы тот принёс в жертву своего сына Исаака.

В помещении установилась растерянная тишина.

— Единственное место, — невозмутимо заявил Гутьер, — о котором мы с абсолютной уверенностью можем сказать, что оно оставалось нетронутым последние две тысячи лет— это та самая, священнейшая из всех скал. Камень в мечети Омара.


17

<p>17</p> Отправитель: DonaldFrey@aus.new.comПолучатель: JohnKaun@ny.new.comСообщение— Id:Тема: Переговоры в МельбурнеMime-Version: 1.0Content-Type: text/plain; charset=iso-8859-lДжон, из-за переноса сроков в среду переговоры всерьёз оказались под угрозой. Я звонил в Ваш секретариат. Сьюзен Миллер сказала, что Вы находитесь в Израиле. Это так? Прошу Вас, дайте о себе знать.Сердечно, Дон.Бумага имела практически безнадёжный вид. Стивен почувствовал, как вспотел. Чёрт побери! Она не была такой истлевшей, когда он достал её из ящика для находок и поместил между дюралевыми тарелками. Неужто она разрушилась от транспортировки? Сотни мельчайших серых клочков были открошены по краям, а остальное выглядело таким пожелтевшим и высохшим, что готово было в любой момент рассыпаться в прах.Он бросил короткий взгляд в сторону Иешуа. Но тот был не особенно подавлен. Папирусные свитки наверняка выглядели не намного лучше, если их две тысячи лет назад поместили плесневеть в какой-нибудь глиняный кувшин.Но именно тогда, когда в нём снова воскресла надежда, Иешуа вздохнул и многозначительно сказал:

— М-да…

Не объясняя дальше, что он хотел этим сказать, он приступил к приготовлениям: разложил лупы и пинцеты, выставил ряд плоских пластиковых ванночек и стал настраивать объектив фотоаппарата, который был привинчен к штативу специальным образом — так, чтобы фотографировать строго вертикально.

Стивен взглянул на жалкую кучку пыльной бумаги, которая лежала в помятой дюралевой тарелке и вид имела такой, что её оставалось только вытряхнуть в мусорное ведро. И это его вина. Он оказался ничем не лучше того вандала, который сжёг Александрийскую библиотеку.

В помещении лаборатории было холодно, но Стивен вспотел. Это, как он мгновенно понял, было от страха, такого страха он не испытывал уже много лет. Как он сможет теперь выбраться из этой беды? Но ведь до этого он был достаточно хитроумен, чтобы вообще не попадать в щекотливые ситуации. Достаточно хитроумен, чтобы заранее почуять опасность, правильно истолковать предостерегающие сигналы и своевременно нажать на тормоз или выбрать другую дорогу.

— Ну, получится что-нибудь? — спросил он, наконец-то набравшись смелости, и голос у него охрип.

Иешуа подтянул к себе световую лупу и включил её. Он тщательно изучил находку, прежде чем ответить. Стивену показалось, что прошли целые часы.

— Трудно сказать. Тут два листа бумаги, каждый из них был свёрнут пополам, потом их вставили навстречу друг другу и снова свернули уже вместе. Взгляни сам.

Он подвинул линзу к Стивену. В увеличении всё выглядело ещё ужаснее: всё продырявлено, кое-где бумага рассыпалась в тонкую пыль, распалась на волокна, края ломкие.

— Вид такой, будто на них вообще ничего не написано, — слабым голосом произнёс Стивен.

— Это только кажется.

Юдифь сидела верхом на стуле у другого конца лабораторного стола, устало положив голову на руки. Когда Стивен предложил лупу ей, она отказалась смотреть. Всё здесь ей было уже знакомо: наверно, она не раз составляла брату компанию.

Иешуа снова подтянул линзу к себе, взял пинцет и отщипнул крошечный кусочек бумаги, чтобы положить его в керамическую чашечку.

— Может быть, разузнаем, какой тип бумаги, — сказал он и снял с полки несколько бутылочек с химикатами.

У Стивена возникла одна идея.

— У тебя есть линейка?

— Есть. В шкафу перед тобой. В верхнем ящике. Линейка, которую он извлёк, оказалась солидным предметом из тяжёлой стали, с одной стороны у неё была метрическая шкала, с другой — дюймовая. Стивен склонился с ней над объектом исследования.

— Чего ты хочешь? — спросил Иешуа.

— Почти четыре с четвертью дюйма в ширину и… — он осторожно приложил линейку по другой стороне, — …пять с половиной дюймов в длину.

— Ну и что?

— Если бумагу развернуть, она будет вдвое длиннее и вдвое шире, итого одиннадцать на восемь с половиной дюйма, — сказал Стивен и отложил линейку в сторону.

— Логично.

Они всё ещё не понимали. На Стивена же это явно произвело сильное впечатление. Он посмотрел на обоих и объяснил:

— Это формат, который имеет обычно американская писчая бумага.

«Церковь Симона» была маленькая — почти что капелла—и такая же незначительная. С первого взгляда было ясно, что она не имеет ничего общего с какими бы то ни было святыми местами и заслуживающими упоминания событиями, которыми так богат Иерусалим. Название церкви, возможно, относилось к притче из Евангелия от Марка, в которой рассказывается, как часть семян, которые Симон вышел посеять, склевали птицы, другая часть невзначай упала на каменистую почву, где ростки не смогли выстоять против солнечного зноя, а третью часть он потерял на том, что посеял злаки среди сорняков, которые заглушили всходы. И лишь небольшая часть семян попала на благодатную почву, и эта часть дала урожай сторицей и тем самым возместила все остальные потери. Но эту притчу Иисус рассказал совсем не в этом месте, а в Северной Галилее, предположительно в Капернауме. Церковь была построена лет двести тому назад в одном из примыкающих к стене Старого города кварталов — в месте, которое во времена Иисуса было ещё скупой пашней, и никто толком не знал, почему эта церковь вообще была построена и почему она стоит там, где стоит.

Церковное здание, казавшееся скорее приземистым и мрачным, стояло как раз на перекрёстке двух переулков с очень активным движением, потому что местные водители часто использовали их в качестве объездных путей, когда на главных улицах скапливались пробки. Окна церкви посерели от пыли и выхлопных газов, и даже когда колокол в низенькой башне звонил к обедне, звук казался пыльным. Но это не играло роли, потому что в этом квартале жили преимущественно мусульмане.

Вечер шаббата был единственным вечером, когда переулки опустевали. Патер Лукас, францисканский монах, который вместе с двумя другими братьями поддерживал жизнь в маленькой церквушке, сделал своей привычкой наслаждаться этим редким покоем. Когда из их столовой уходил последний посетитель, патер Лукас не запирал за ним ворота, как обычно, а садился снаружи на вытертый каменный выступ, окружавший церковную башню, и выкуривал единственную за всю неделю сигарету. Каждый вечер они проводили богослужение для слабых, больных и нуждающихся, а потом кормили голодных. Голодных, прикормленных здесь, было много, и далеко не все из них были католиками. Но об этом монахи их не спрашивали.

Помощь бедным снискала им признание и среди мусульманских соседей. Взять хоть сапожника, мастерская которого размещалась прямо напротив церковных ворот. Набожный человек, он каждый день совершал предписанные исламом пять молений, не обращая внимания на тот курьёзный факт, что ему приходилось раскатывать свой молельный коврик в направлении христианской церкви, которая по географической случайности располагалась между ним и Меккой. Когда в шаббат патер Лукас садился со своей сигареткой за воротами, сапожник в это время как раз закрывал мастерскую и почтительно здоровался с монахом, после чего они обменивались через улицу несколькими словами.

В этот вечер, когда патер Лукас вышел за ворота, решётка на мастерской была опущена. Уже стемнело. Иной раз случалось припоздниться. Хорошо, если из-за того, что кто-то испытывал потребность излить душу. Но сегодня был другой случай: ссора между двумя посетителями столовой для бедных, которых с трудом удалось разнять.

Священник со вздохом закурил сигарету и оперся спиной о неровную стену церковной башни. Что за день сегодня! Обычно ему удавалось с головой уходить во всё, что он делал, не задумываясь, какой в этом смысл. Но в иной день — как сегодня — возникали сомнения, предательские вопросы о том, что он здесь, собственно, делает и есть ли от этого прок, и не лучше ли было ему распорядиться своей жизнью иначе, вместо того чтобы возиться с этими голодными ордами, днём выпрашивая в супермаркетах, отелях и у оптовиков продукты, чтобы вечером накормить толпу сварливых, ни к чему не пригодных бездельников.

Он сделал очередную затяжку и подождал, пока эта мысль улетучится, как это бывало с ней всегда, если достаточно долго не обращать на неё внимания. Это помогало от головной боли, от сомнений тоже помогало.

Взгляд его упал на худого, жалкого на вид человека, который брел по переулку. Священник автоматически начал соображать, не осталось ли чего на кухне на тот случай, если этот человек… У него были тёмные волосы, тёмная кожа. Палестинец, наверное.

— Извините, — крикнул издали палестинец по-английски, с широким американским произношением, но с испанским акцентом, — я ищу стоянку такси.

Патер Лукас развёл руками.

— Здесь нет стоянки, — ответил он.

— Вот чёрт, — вырвалось у темноволосого человека, который, подойдя поближе, оказался уже не так похож на палестинца. Скорее на мексиканца, умирающего от голода. Заметив на патере Лукасе монашескую рясу, он испуганно спохватился:

— О, извините, отец, я не знал, что вы… что…

Он смолк. Взгляд его скользнул вверх по стене, у которой сидел священник, он заметил там прорези колокольни и крест на верхушке.

— Это церковь, — сделал он вывод.

— А вы не здешний, верно?

— Нет, нет. Я из Бозмана, Монтана. Соединённые Штаты Америки. Я приехал только сегодня утром и в Иерусалиме впервые…

— Вам не повезло: сегодня вечером вы мало чего увидите. В шаббат всё закрыто.

— О, что вы, мне очень повезло. Поверьте, я сегодня счастливейший человек на свете. Только мне надо вернуться в лагерь, а то… Нет, правда. Понимаете, завтра, может быть, придётся уже улетать. И это было так здорово, что я всё-таки успел…

Священник бросил на землю докуренную сигарету и раздавил окурок.

— Какой такой лагерь?

Мужчина, казалось, не слышал его. Он пристально смотрел на крышу церкви, и на его лице вдруг появилась просветлённая улыбка:

— Скажите, пожалуйста, отец, — медленно спросил он, — а нельзя ли меня ненадолго впустить в ваш храм?

— По правде говоря, мы уже закрылись.

— Да, я знаю, я знаю, извините меня. Я только подумал, вдруг, может… Моя мать была бы так рада, если бы я мог сказать ей, что помолился в Иерусалиме. Всего на несколько минут, а? На одну минуту! Пожалуйста…

Патер Лукас улыбнулся. Им тут приходилось заманивать людей кормёжкой, чтобы хоть как-то заполнить церковь. Неужто он станет чинить препятствия на пути того, кто пришёл добровольно и хочет помолиться. Он достал связку ключей и поднялся.

— Сколько угодно, друг мой. А потом я вызову вам такси.

— Это плохая бумага, — сказал Иешуа после того, как долго изучал её под микроскопом. — Просто дрянь, если быть точным.

Стивен пожал плечами:

— Чего ты хочешь, ей же две тысячи лет.

— Я не об этом. Я хотел сказать, это не та бумага, которую нужно было брать с собой, — Иешуа вынул из-под объектива микроскопа подложку с крошечной пробой бумаги. — Тот, кто написал это письмо, либо совсем не разбирался в бумаге, либо не имел выбора.

— Это значит, что у нас ничего не выйдет? — спросил Стивен. — Всё бестолку?

— Нет, конечно, что за ерунда. Что-то мы со временем так или иначе сможем прочитать. Но во многих местах бумага просто рассыпалась в прах, тут уже ничего не поделаешь. Очень плохая бумага. Может, действительно американская писчая бумага…

Должно быть, Стивен посмотрел на него в некотором замешательстве, потому что Юдифь вдруг рассмеялась:

— Йоши, сейчас тебе придётся, видимо, долго извиняться и оправдываться, что у тебя нет антиамериканских предубеждений.

— Чего? Ах, да, — огорошенно встрепенулся Иешуа. — Всё дело в том, что сейчас просто выпускают очень много плохой бумаги. Экономят просто на всём: на вяжущих средствах, на клее, на сырье — и получается бумага, которая растворяется сама по себе, её разъедает собственная кислота, я уже много таких историй слышал. А хуже всего — экологически чистая бумага. В Европе есть финансовые учреждения, которые печатают свои налоговые извещения на экологически чистой бумаге — так эта бумага не доживает даже того срока, какой положено эти извещения хранить.

— Но ведь эта у нас не экологически чистая или как? Бумага, лежавшая на убогой дюралевой тарелке, выглядела подозрительно серой.

— Нет, от неё бы просто ничего не осталось. Но и особо устойчивой её не назовёшь, — взгляд Иешуа снова приобрёл тот рассеянный, отсутствующий блеск, который отличает всех настоящих учёных. — Это даже подтверждает твою теорию, Стивен. До нашего времени такую плохую бумагу вообще не выпускали.

— Ты шутишь.

— Нет. Старинная, ручной работы бумага и сейчас ещё так же прочна, как изначально, в четырнадцатом или пятнадцатом веке.

— Ты всерьёз утверждаешь, что в наши дни больше не выпускают бумагу, которая по стойкости могла бы тягаться со средневековой?

— Выпускают, конечно. Просто наш незнакомец не потрудился ею запастись. Спрашивается, почему, — задумчиво сказал Иешуа, взял тарелку и бережно понёс её в другой конец лаборатории, к ящику, похожему на увеличенную в размерах микроволновую печь. Он аккуратно поместил внутрь тарелку с бумагой, закрыл стеклянную дверцу и нажал на большую зелёную кнопку. На невидимой задней стороне аппарата начало греметь какое-то устройство — как неисправный фен, да так громко, что Стивен испугался, не разнесётся ли шум по всему зданию. Внутри печки появился прозрачный туман.

— Увлажнитель, — сказал Иешуа.

— А, — отозвался Стивен, но, не дождавшись более подробных объяснений, спросил: — А для чего?

— Бумага состоит из целлюлозы. Целлюлоза — это полимеризованный полисахарид. В процессе старения степень полимеризации уменьшается, что приводит к ломкости. Вместе с тем бумага гигроскопична, и поэтому ей можно в известной мере вернуть эластичность осторожным добавлением влаги.

— И тогда мы сможем прочитать то, что он написал?

— Вот это нет. Но зато мы сможем хотя бы развернуть листки.

— Ясно.

Изматывающий нервы шум агрегата гремел в ушах, в черепе, желая, казалось, проникнуть к корням зубов и разорвать их.

— Неужто этого не слышно по всему зданию?

— Нет.

Стивен посмотрел на Юдифь, которая одарила его самоотречённой улыбкой.

— А какую бумагу взял бы ты, — спросил Стивен, — если бы хотел написать письмо, которому предстояло продержаться две тысячи лет?

Иешуа не отрываясь смотрел на хрупкую археологическую находку внутри увлажнителя, и мгновеньями казалось, что вещество прямо-таки всасывает в себя тонкий туман.

— Я бы вообще взял не бумагу, — сказал он.

— А что же? — удивился Стивен.

— Полиэтиленовую плёнку. Добрую старую неразрушимую полиэтиленовую плёнку, из которой раньше делали пакеты для покупок, пока не поняли, что начинаются проблемы с мусорными свалками. То, что ты напишешь на такой плёнке, продержится не то что две тысячи, а все двадцать тысяч лет, а то и больше.

Такси остановилось. Джордж узнал пять поблёскивающих серебром мобильных домиков, палаточный лагерь на заднем плане и вздохнул. Как ни странно, они действительно нашли сюда дорогу. Это казалось ему Божией милостью, хотя шофёр, старый угрюмый араб, раз сто за дорогу сказал «нет проблем». Джордж с благодарностью протянул ему большую сумму, о которой они договорились с самого начала, — практически все доллары США, какие были у него с собой, и вышел из машины. Шофёр с двумя таинственного вида шрамами поперёк носа сосредоточился на идентификации и пересчёте зелёных банкнот, потом, что-то буркнув, кивнул. Джордж подождал, пока задние огни машины скроются из виду, потом стал подниматься в горку к лагерю.

Стояла тёплая, ласковая ночь. Это, подумал про себя Джордж Мартинес из Бозмана, штат Монтана, был достопамятный день, который он никогда не забудет.

Один из охранников подошёл к нему, попросил показать удостоверение. Джордж протянул бумагу, которую ему вручили сегодня утром, и мысленно благословил его.

— А, Джордж, — сказал дюжий детина с автоматом на плече. — Мы сегодня утром с вами разговаривали. Ну что, удалось вам попасть в Иерусалим?

Джордж прищурил глаза. Теперь и он узнал своего собеседника.

— Да, я только что из Иерусалима. Я вас тоже припоминаю. Гидеон, так? А вы всё ещё на посту?

— Нет, я уже опять на посту! — мужчина, в тёмных курчавых волосах которого поблёскивал свет звёзд, обрадовался встрече. Он достал пачку сигарет: — Кстати, теперь могу вернуть вам долг. Как вам понравилось в Иерусалиме?

— Это было чудесно.

По правде говоря, Джорджу совсем не хотелось выбалтывать свои впечатления, да и курить ему тоже почему-то не хотелось. Но не мог же он просто так бросить этого израильтянина и уйти, и он взял сигарету, закурил от чужой зажигалки, и потом они стояли и попыхивали.

— Тихо тут, правда? — сказал Джордж, чтобы увести разговор подальше от своей экскурсии.

— Совершенно. Но они тут вкалывают целый день так, что вечером падают замертво.

— Да. Могу себе представить.

Они постояли в молчании, глядя на серебристый сигаретный дым, тающий на фоне ночного неба.

— Я бы, кстати, был на вашем месте очень осмотрительным, — сказал охранник, вдруг понизив голос. — Я имею в виду, в отношении вашего работодателя.

Джордж удивлённо раскрыл глаза:

— Что вы имеете в виду?

— Да я просто так. Смотрите, чтобы он расплатился с вами, а то уедете ни с чем.

— Это меня вообще не касается. Деньги получает университет Монтаны. А почему вы об этом заговорили, что случилось?

Гидеон бросил недокуренную сигарету, растоптал её и недоверчиво оглянулся по сторонам. Потом зашептал:

— Эти люди сумасшедшие.

— Правда? А почему?

— Я тут невзначай услышал кое-что… Ну, в общем, я подслушал. Может, мне нельзя было, не знаю. Но как бы там ни было, теперь я знаю, что находится в этой белой палатке в четырнадцатом ареале.

— Правда?

— Своими глазами я этого не видел, но слышал, что рассказывали новенькому, который приехал сегодня вечером. Я стоял на страже у палатки, вы понимаете. А они думали, что я не знаю английского.

— Понял.

— Знаете, что они, по их мнению, нашли?

Юдифь заснула, уронив голову на сложенные руки. Стивен тоже с трудом держал глаза открытыми. Весь его организм требовал сна, каждая клеточка молила о расслаблении и покое. Лабораторные столы больше не казались ему такими уж неудобными, вполне можно было бы, сдвинув в сторонку приборы, свернуться на них калачиком и немного поспать…

Увлажнитель всё ещё гремел. Уже несколько часов подряд.

Только Иешуа, казалось, не брала никакая сонливость. И неудивительно, ведь он не таскал целый день корзины, полные земли и камней, под раскалённым солнцем пустыни. Стивен сонно следил, как брат Юдифи замешивал всевозможные тинктуры из химикатов, которые стояли на полках над столами, как он готовил пластиковые ванночки и чашки с ватными тампонами. Того, что он при этом говорил насчёт кислородных мостиков и набухания, насчёт щелочной устойчивости и пассиваторов, насчёт раскисления, нейтрализации и амортизации, Стивен давно уже не понимал. Наконец Иешуа натянул тонкие пластиковые перчатки и выключил увлажнитель.

Внезапно наступившая тишина произвела шок. Юдифь очнулась из сна, посмотрела вокруг, ничего не понимая, и наконец вздохнула, сообразив, где они. В это время Иешуа открыл стеклянную дверцу и достал из увлажнителя дюралевую миску из лагерной кухни. Бумага на ней теперь была мягкая, как тряпочка, и повторяла форму тарелки. На взгляд Стивена, это была безнадёжно испорченная, серая бумажная масса. Но Иешуа ощупал её так осторожно, будто это была паутина, и довольно пробормотал:

— Превосходно.

— Как бы я хотела сейчас очутиться в своей палатке, — проговорила за их спиной Юдифь. — Какого чёрта я вообще двинулась из лагеря? О нет, уже четыре часа! Четыре часа утра! Вы что, с ума посходили?

— Тс-с-с! — шикнул на неё брат.

Стивен попытался сморгать с глаз усталость, в то же время зачарованно наблюдая, как Иешуа вначале резким движением опрокинул бумажную массу из тарелки в плоскую пластиковую ванночку, а потом принялся разворачивать ископаемые листы при помощи пинцета и деревянной лопатки.

— Четыре часа, — повторила Юдифь и медленно подошла, с трудом передвигая ноги. — Если бы я знала, что это будет так долго…

Только теперь Стивен заметил, что Иешуа предварительно выстлал дно ванночки тончайшей прозрачной бумагой.

— Японская бумага, — объяснил он, заметив застывший взгляд Стивена. — Чтобы зафиксировать отдельные фрагменты на своих местах. Сейчас мы это сделаем.

— Сделаем, — устало кивнул Стивен.

Два листа бумаги они выложили в две плоские ванночки поверх японской бумаги. Иешуа изучал их поверхность через лупу часовщика, которую он зажал в глазнице.

— Хм-м, — наконец оторвался он. — Вот уж поистине проблема, с которой ещё никто никогда не сталкивался. Сделать читаемым текст, который написан две тысячи лет назад шариковой ручкой!

— А как ты догадался, что это шариковая ручка? Я не уверен даже, что здесь вообще что-то написано.

— В сухом состоянии были хорошо видны продавленные следы от шарика. Они и сейчас ещё видны, но не так отчётливо. А паста совершенно поблекла. После стольких лет это естественно.

— Ну, и что теперь?

Иешуа взял в руки стеклянный стаканчик, в котором он предварительно развёл какую-то смесь.

— Я сегодня кое-что разузнал о составе современных чернил для шариковых ручек. Надеюсь, эта жидкость нам поможет сделать их видимыми в ультрафиолетовых лучах.

Он пододвинул одну из ванночек под плоский чёрный держатель для газосветной трубки. Когда он её включил, в трубке послышалось отчётливое потрескивание и шорох, и потребовалось сделать ещё несколько попыток, прежде чем она наконец зажглась, распространяя вокруг странное фиолетовое свечение.

— Эта трубка уже достигла пенсионного возраста, — прокомментировал Иешуа. Его ногти засветились, когда он поправлял положение ванночки, и некоторые нити на его рубашке тоже призрачно светились в ультрафиолетовых лучах.

Стивен недоверчиво покосился на жидкость, которая только что была прозрачна, как вода, а теперь в ультрафиолетовом освещении ярко вспыхнула. Запах у неё был резкий и неприятный. Примерно так пахло бы, если бы зубной врач открыл свою практику на территории дубильни.

— А ты уверен, что эта жидкость ничего не сожрёт?

— Мы её сейчас испробуем на краешке бумаги, — сказал Иешуа. Он взял ватный тампон и погрузил его в жидкость, которой тот мгновенно пропитался. После этого он промокнул тампоном самый краешек обтёрханной бумаги гак осторожно, как будто хотел промыть крыло бабочки.

— До чего же воняет, — пожаловалась Юдифь и встала: — Включу-ка я вентиляцию, если вам самим лень.

— Пожалуйста, не делай этого, — попросил Иешуа. — Если ты включишь вентиляцию, то на охранном пульте загорится красная лампочка, и охранник придёт посмотреть, в чём дело.

Юдифь вздохнула и снова села.

— Ещё и это вдобавок ко всему!

Несколько крошечных точек начали светиться под ультрафиолетовыми лучами сильнее, чем окружающие участки. Иешуа повторил процедуру, потом с шумом втянул сквозь зубы воздух, встал и быстро смешал в другом стеклянном стакане другие химикалии. С этим вторым таинственным раствором он вернулся на место, взял второй ватный тампон и сделал ещё одно такое же промокающее движение. Оно подействовало таким образом, что свечение всей площади бумаги ослабело и лишь крошечные точки остались светлыми.

— Это не так быстро, — предупредил Иешуа. Юдифь со стоном отвернулась:

— Я хочу в постель! С меня хватит!

Её брат, казалось, даже не услышал её, а Стивен слишком устал, чтобы обращать на неё внимание. Он следил за тем, как Иешуа промокает одно место на бумаге попеременно то одной, то другой жидкостью, от вони которых начинала болеть голова.

Через несколько минут точки, которые оставались светлыми, сложились в слово.

— Действует, — выдохнул Стивен, чувствуя, как в нём поднимается бешеный триумф. — У тебя получилось, Иешуа!

Молодой археолог сидел перед красной пластиковой ванночкой, заворожённый, в каждой руке держа по ватному тампону, и неотрывно смотрел на результат своего труда.

— Невероятно, — наконец произнёс он внезапно охрипшим голосом. — Действительно английское слово. На документе, таком же древнем, как кумранские свитки.

Даже Юдифь, казалось, на мгновение забыла про свою усталость, но не про плохое настроение.

— Never, — прочитала она вслух. — Никогда. Символично, что в первую очередь мы наткнулись именно на это словечко.

Газосветная трубка замигала было, но потом снова выравнялась.

— Давай дальше, — торопил Стивен. — Кажется, это и вправду письмо странника во времени. Он правда написал письмо в будущее. Бутылочная почта, отправленная по волнам времени, и мы её нашли.

Он ощутил, как в его теле пульсирует волнение, которое было слаще всякого секса. Это было то, что делает жизнь стоящей того, чтобы жить. Свершилось. Когда-нибудь эта сцена будет описана в исторических книгах, возбуждая фантазию художников и писателей, подобно открытию Картером гробницы Тутанхамона. И Стивен при этом присутствовал. Он не только присутствовал — он был главным действующим лицом события.

Иешуа промокнул бумагу дальше, двигаясь к началу фразы. Через несколько бесконечных минут засветилось следующее слово.

has never

— Кто? — спросил Стивен. — Кто никогда — чего уж он там?

Юдифь помотала головой:

— Никогда — что?

— Успокойтесь, — проворчал Иешуа. — Сейчас узнаем. Но он сперва дошёл до начала фрагмента. Промокнул

первой жидкостью. Промокнул второй. Жидкость во втором стаканчике тоже постепенно начала светиться, но Стивен заметил это лишь краешком глаза. Он ни на миг не мог оторвать взгляд от рабочего поля Иешуа.

Он непроизвольно застонал, когда увидел слово, которое только что проявилось. Победа!

Jesus has never

Даже Юдифь была потрясена.

— А я не верила, — призналась она. — А ты был прав.

— Он встретил Иисуса! — торжествующе объявил Стивен, тыча вперёд указательным пальцем, как рапирой. — Он отправился в прошлое и встретил там Иисуса Христа. Он странствовал с ним. Он следовал за ним. Слушал его, — Стивен замолк и посмотрел на обоих: — Ясно ли вам, что это значит? Ясно ли вам, что эти два листка — документ, превосходящий по достоверности и актуальности все библейские Евангелия?

Юдифь шумно вздохнула. Иешуа бросил в её сторону короткий взгляд и снова повернулся к Стивену.

— Стивен, я не особенно набожный иудей, — сказал он, — но всё же иудей. — Он смотрел на магически мерцающий фрагмент текста, как на омерзительную тварь, которая того и гляди может ужалить. — Честно говоря, я боюсь того, что может оказаться в этом письме.

— Не исчезнет же оно оттого, что ты его боишься? — с вызовом спросил Стивен. Тот отрицательно помотал головой. — Ну и всё. Единственный, кто, может быть, должен испытывать страх перед этим письмом — это Папа Римский. Пошли дальше.

Юдифь сделала несколько потягивающихся движений, разминая плечи:

— Сперва сфотографируйте то, что есть, — посоветовала она, кряхтя.

— Это подождёт, — нетерпеливо помотал головой Стивен. — Вначале дочитаем фразу до конца.

Иешуа снова послушно принялся за работу с ватными тампонами, а в Юдифи вдруг прорвалась злоба:

— Стивен Фокс, — раздражённо спросила она, — ты принципиально пренебрегаешь советами женщины?

— Я не делаю различий — ни по расе, ни по происхождению, ни по полу, — усмехнулся Стивен. — Я принципиально пренебрегаю всем, что мне советует кто бы то ни был.

— Потому что никто ничего не знает лучше тебя, да?

— Вот именно.

Она со стоном запрокинула голову и так и осталась. Газосветная трубка снова мигнула, на сей раз дольше.

Иешуа макал тампон в жидкость, промокал бумагу, снова макал. На сей раз попалось место, которое с трудом поддавалось воздействию химии.

— Ну, — сказал он, когда в лампе снова послышался треск и свет задрожал, — ещё не хватало, чтобы она как назло именно сейчас испустила дух. Наверняка во всём здании не найдётся ни одной запасной.

Стивен поднял брови. Юдифь всё ещё сидела, запрокинув голову к потолку.

— Может, всё-таки сфотографировать, — сказал он.

— Сейчас, — отозвался Иешуа.

Светящиеся точки на новом участке бумаги казались рассыпанными совершенно произвольно, никак не желая складываться ни в чёрточки, ни в линии, ни, тем более, в слово. Иешуа рычал, вымачивал тампон дольше, прижимал его к бумаге крепче. Его глаза уже слезились от едких испарений.

— Вот! — сказал он, отрывая тампон от бумаги. — Можешь прочитать?

Стивен схватился за штатив фотоаппарата:

— Давай всё же сфотографируем то, что есть.

— Сейчас, сейчас. Ты только взгляни…

— Да я смотрю, — Стивен склонился над листом. И чуть не уронил штатив. — О, черт…

В это мгновение ультрафиолетовая лампа погасла. Без малейшего звука, без видимой причины. Она просто погасла, а с ней вместе погас и проступивший текст на влажной бумаге.

— Не может быть… — Иешуа сердито потянулся к выключателю, выключил его, снова включил, всё напрасно. Никакого результата, лампа была мертва. — Проклятье!

— Но ты же успел прочитать, да? — спросил Стивен.

— Как нарочно, именно сейчас, — злился Иешуа. Он вскочил, подбежал к шкафу в конце лаборатории, выдвинул ящик, другой. — Так я и знал. Запасной нигде нет.

— Иешуа, — ещё раз настойчиво спросил Стивен, — но ведь ты тоже прочитал?

— Типичная история, — продолжал тот негодовать, входя в раж. — Бардак, куда ни глянь. Каждый норовит только взять и даже не подумает восполнить запас. А сейчас шаббат! Где я вам сейчас раздобуду запасную трубку?

Стивен с нарочитым стуком отставил в сторону штатив фотоаппарата.

— Иешуа!

Его друг умолк, и гнев его улетучился. Он глянул на Стивена и кивнул, присмирев:

— Да. Я тоже прочитал.

— Значит, ты тоже видел? —Да.

Юдифь снова распрямилась и устало посмотрела на обоих.

— Что случилось? Вы прямо побледнели, как привидения. Какое же там было следующее слово?

Стивен склонился над плоской ванночкой, опершись на прямые руки так, будто его корпус внезапно потяжелел на тонны.

— Lived, — сказал он. — Следующее слово было lived.


18

<p>18</p>

Техника раскопок зависит от вида материала, из которого были построены откапываемые здания. Нам достаточно рано стало ясно, что это будут отдельные строения из глиняных кирпичей или камня. Предстояло следить лишь за тем, чтобы вовремя отличить обычную руинную массу от остатков стен и сохранить их в целости. Особенно внимательно надо было смотреть за тем, чтобы пол внутри строений был тщательно обследован, поскольку находки, которые попадаются на полу (например, керамика, стекло, монеты, скарабеи), позволяют точно датировать период.

К моменту написания данного сообщения ещё не определилось, будут ли вновь предприняты работы при Бет-Хамеше и если будут, то когда.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Наверное, человек, который сидел сейчас в кресле широко и могущественно, как властелин мира, пожелал, чтобы обсуждение результатов сонартомографии состоялось здесь, в его временном жилище, где работал кондиционер, а не под открытым небом, вокруг какого-нибудь раскладного столика. Это был спонсор раскопок, очень большой босс, насколько успел узнать Джордж Мартинес. На нём был безупречный тёмно-серый костюм с шёлковым галстуком, закреплённым золотой булавкой с бриллиантом, у него была безукоризненная причёска, и потеть он не желал. Хотя в это субботнее утро снаружи было, по ощущениям Джорджа, очень приятно, а здесь, внутри, почти холодно; в этом конференц-зале, таком белом, Джорджу вообще казалось, что он по ошибке попал в холодильник.

Докладывать о результатах должен был, как обычно, Боб Ричарде. Джордж проделывал всю работу, а Боб пожинал лавры, так было и на сей раз. Но сегодня это было Джорджу как нельзя кстати. Он был рад, что ему ничего не придётся говорить. Так надёжнее, чтобы не проболтаться.

Гидеон ведь не шутил, это чувствовалось по нему. Хотя поначалу Джордж решил, что этот крепко сложённый израильтянин хочет его разыграть: посмотреть, чего можно наплести тупому мексиканцу. Но потом все подозрения отпали.

Тогда, может быть, он ослышался? Что-нибудь неправильно понял? История была просто невероятной.

Боб вначале расстелил на весь стол снимки, сделанные аппаратом Сотом-2, чтобы дать всем на них как следует полюбоваться. Он всегда так делал. Подать себя и свою работу он умел как никто другой. Люди, как правило, тупо смотрели на эти изображения, ничего не понимая, а когда они уже были близки к отчаянию, слово наконец брал Боб Ричардc. Он невозмутимо проводил рукой по своим светлым, волнистым волосам и начинал объяснять как бы между прочим, в тоне лёгкой болтовни, как будто на столе была разложена обычная карта города и всем было ясно, о чём он говорит. Он никогда не произносил таких фраз, как: «Это тёмное пятно указывает на остатки стены на десятиметровой глубине».То же самое звучало у него совершенно иначе, например: «Эта стена пролегает на глубине метров десять, не больше». И тогда все начинали кивать, исходили благоговением и видели стену на смутном снимке именно там, куда указывал палец Боба Ричардса.

Когда-то Джордж даже злился на спектакли, которые устраивал Боб, демонстрируя результаты, не им полученные! Но после того как ему однажды пришлось самому представлять свои результаты и потом смотреть в скептические, недоверчивые лица, а в конце даже доказывать эффективность сонартомографа, он понял, наконец, что убедительная презентация — не менее значимое дело, чем проделанная для этого съёмка.

Он следил, как Боб располагал снимки на плане раскопок, который лежал на столе. Он указывал на стены, на кости, которые ещё не были выкопаны, и подолгу останавливался на рассуждениях по поводу различных слоев камня. Он всегда так делал, когда ему нечего было сообщить. А здесь, в Бет-Хамеше, ему нечего было сказать. Деньги выброшены на ветер, и задача Боба Ричардса состояла в том, чтобы помешать заказчикам прийти к такому же выводу. Университет штата Монтана вёл со своим сонартомографом прибыльный бизнес, и недовольные клиенты были ему не нужны. В этом состояла причина, почему вместе с Джорджем всегда посылали Боба Ричардса.

— Ну и что, я не вижу тут ничего, — возмутился наконец какой-то жирный человек. — Эти картинки напоминают мне ультразвуковые снимки моей жены, когда она была беременна. Тогда я тоже ровным счётом ничего не разглядел.

Боб победно улыбнулся ему:

— Но ведь врач вашей жены наверняка на них что-то увидел, разве не так?

— Хм-м, да. Он сказал, что будет мальчик.

— И что, родился мальчик?

—Да.

Все засмеялись.

— Ну, — благосклонно сказал Боб, — эти вот картинки мы получили похожим образом. И я вижу на них, что вам тут ещё рыть да рыть, много чего найдёте.

При этом он получил ещё одну порцию признательного смеха. Даже жирный человек криво ухмыльнулся.

Мужчина в тёмно-синем костюме прекратил смеяться первым.

— А как насчёт металлического ящика? — спросил он. — Вы его нашли?

— Металлический ящик? — Боб обернулся и Джордж отрицательно помотал головой. — Нет, к сожалению, ничего в этом роде мы не обнаружили.

— Вы уверены? — докапывался босс. Боб утвердительно кивнул:

— Стопроцентно.

Никто не смог бы произнести это слово таким грудным тоном глубокой убеждённости, как это делал Боб Ричардc.

Джордж увидел, как профессор тут же повернулся назад к полноватому мужчине, который вроде бы был писателем. Джордж навострил уши и услышал шёпот:

— Я же говорил, что камера не здесь!

Итак, значит, всё-таки камера. Это слово Джордж расслышал точно. И укоризненный взгляд, который шеф охраны метнул в сторону руководителя раскопок, был всё равно что подтверждение. Значит, так и есть — эти люди действительно верили, что где-то в Израиле зарыта камера, на которой снят…

Джордж даже думать об этом не смел.

Видеосъёмка Иисуса Христа!

Неужто такое могло быть? Конечно, для Бога ничего невозможного нет. В том числе и путешествия во времени. Может быть, это даже входило в Его непостижимый план, чтобы человек именно нашего времени, в котором такую роль играет телевидение, получил возможность снять на видео Спасителя, чтобы укрепить Его церковь и вернуть людей к вере. А как ещё можно было совершить это, если не таким чудесным образом?

Джордж почувствовал, как забилось его сердце. Но… Кому достанется раскрыть эту тайну? Неужто вот этому человеку, один костюм которого стоит столько денег, что хватило бы прокормить целую деревню где-нибудь в Бангладеш в продолжение года? Неужто в его алчные руки попадёт этот неповторимый документ? Что же он станет с ним делать — только новые, ещё большие деньги?

Конечно, видеозапись достанется именно ему. И никто, кроме клиентов его телевизионной сети, её не увидит. А стать клиентом вдруг окажется дорого, непомерно дорого. Он закабалит своих клиентов долгосрочными договорами и вынудит их смотреть и всю его бульварщину и попсу.

Слова Господа он будет передавать в промежутках между самыми дорогими рекламными блоками всех времён. И зрители будут терпеть бесконечную трескотню о прохладительных напитках, чистящих средствах, автомобильных шинах, гигиенических прокладках и жевательной резинке ради того, чтобы увидеть лик Спасителя. И Иисус опять будет распят на Голгофе коммерции — снова, и снова, и снова: сперва в субботний вечер, в самое лучшее время, потом в дневные часы и, наконец, в детские, когда показывают рекламу кукол Барби и Кена.

— Джордж? — донёсся до него вопрос Боба. — Тебе нехорошо?

Он помотал головой, снова приходя в себя.

— Уже ничего, — сказал он. — Наверно, перегрелся вчера на солнце.

Боб смотрел на него с колебанием:

— Ты мог бы взглянуть сюда? — спросил он. — Мне бы хотелось знать, что ты думаешь на сей счёт.

— Да, — слабо кивнул Джордж, — конечно.

Он встал рядом с Бобом у стола, на котором кто-то разостлал поверх сделанных им снимков большую карту местности. Карта была вычерчена точно и, видимо, представляла собой копию служебного документа. И то, что увидел на ней Джордж, показалось ему чем-то знакомым.

— Это план Храмовой горы в Иерусалиме, — сказал ему человек в тёмно-сером костюме, и бриллиант в его галстучной булавке сверкнул. — Что нужно предпринять, чтобы просветить её сонартомографически?

Стивен Фокс проснулся в это утро поздно и чувствовал себя так, будто по нему проехал бульдозер. И причина была не только в том, что он почти не спал.

В шаббат время завтрака продлевают, чтобы люди могли выспаться. Разумеется, в шаббат не работали, и вольнонаёмные, которые жили не в самых дальних концах Израиля, пользовались случаем съездить домой. И получалось, что в лагере практически оставались только неевреи, которые готовы были работать и в субботу, потому что шаббат порождал у них странное чувство, что воскресенье наступило на день раньше.

Когда Стивен пришёл под навес кухни, на многих столах были выставлены шахматные доски, другие рабочие сидели с книгой и чашкой кофе где-нибудь в тени. Немного в стороне несколько человек, встав в кружок, перебрасывали ярко-зелёный диск фрисби. За одним из столов он увидел Юдифь. Даже бледная от недосыпания, она выглядела сногсшибательно. Стивен поставил себе на поднос три полные чашки кофе, а потом ещё взял — скорее из рациональных соображений, чем от голода, — миску кукурузных хлопьев и подсел к ней.

Какое-то время они жевали молча. Потом, когда Стивен принялся за вторую чашку, она спросила:

— Ну и?

Стивен сделал большой глоток горьковатой жидкости. Кофе здесь варили очень крепкий.

— Что и? Что я обо всём этом думаю? —Да.

— Ничего не думаю. Я просто раздавлен, если честно признаться.

Она посмотрела вокруг больным мигреневым взглядом. Поблизости не было никого, кто бы мог их подслушать.

— Может, не надо делать преждевременные выводы. Ведь ты пока знаешь всего четыре слова из двухстраничного письма… Погоди, пока не будет расшифровано всё.

У него по-настоящему разболелась голова. Только этого ему не хватало! У него ещё никогда в жизни не болела голова. И желудок протестовал против кофейного наводнения. Стивен отставил третью чашку в сторону и посвятил себя кукурузным хлопьям.

— Я спрашиваю себя вот о чём, — продолжал он, жуя, — может ли это быть вообще. А для ответа я пока мало сведущ. Ведь должны же быть и другие источники, помимо библейских текстов, где упоминался бы Иисус. Что там, например, с переписью населения, которое тогда провёл император Август? Ведь это был Август, нет? «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле». Где-то я читал. И Мария тогда как раз была им беременна.

— Но только ещё беременна.

Стивен неудовлетворённо помотал головой.

— Надо где-то почитать. Я просто не могу в это поверить. Представь себе, что бы было, если бы можно было доказать, что в действительности Иисуса никогда не было! Что бы это значило!

Юдифь пожала плечами:

— Это было бы открытие. И ты был бы первооткрывателем. Ведь именно этого ты хочешь.

— Но что это значило бы для мира? Что ни говори, а ведь это центральная фигура христианства, самой многочисленной религии мира. Если Иисус никогда не жил, то это означает, что кто-то придумал его образ. Что это некая искусственная фигура. Как Супермен. Или, если уж на то пошло, как Микки-Маус!

— Ну уж не драматизируй. Большинство людей относится к религии безразлично. Их бы ты гораздо больнее задел за живое, если бы смог доказать, что Микки-Мауса никогда не было.

— Очень остроумно, — Стивен вернулся к третьей чашке кофе. — И я не понимаю, почему меня это так тревожит. А это меня тревожит. Я всерьёз спрашиваю себя: можно ли Орать на себя ответственность открыть такую правду?

— Ого, — Юдифь широко раскрыла глаза. — Совсем новые интонации, мистер Фокс.

Стивен отставил чашку и посмотрел на Юдифь в упор.

— Скажи-ка, что означают твои постоянные подколы? За кого ты вообще меня принимаешь?

Юдифь скривила рот в широкую язвительную улыбку, и глаза её гневно сверкнули.

— Есть вещи, которых ты ещё не понял. И одна из них состоит в том, что в жизни есть кое-что поважнее, чем стремление всегда выигрывать.

— Ах, вон как? — мрачно ответил Стивен. — Кто тебе оказал такую глупость?

— Ты ведь хочешь всего лишь доказать, что ты умнее Джона Кауна, великого менеджера.

Ну, даже если и так? Может, я действительно умнее. И что это тебе даст? Стивен почувствовал, как в его крови вскипает, словно углекислота, готовность к бою.

Каждый хочет выиграть, — сказал он. — И кто утверждает обратное, тот просто перестал верить в свои силы. Всё,

чего хочет такой человек — лишь бы не проиграть, а этого легче всего добиться, когда больше не участвуешь в борьбе.

— Это в тебе говорит американец. Что, мол, всё можно сделать, надо только знать, как.

— Да. Совершенно верно. Юдифь помотала головой:

— Это так… плоско. Так поверхностно. Я не знаю — может быть, играет роль то, что я происхожу из народа, культура которого насчитывает пять тысяч лет, а культура твоего — двести лет.

— Это самая махровая ерунда, какую мне когда-нибудь доводилось слышать, — заявил Стивен и поднялся. — Все твои пять тысяч лет культуры ты можешь спустить в унитаз, если из этой культуры вылезает такой отстой. А теперь извини, мне надо идти. Мне ещё нужно написать одно бизнес-предложение, чтобы огрести очередной миллион, если всё получится.

Заместитель руководителя раскопок некоторое время следил за разговором с выпученными глазами и затаив дыхание, а потом его прорвало.

— Храмовую гору? — вскричал он. — Вы хотите просветить Храмовую гору? Да вы что тут все, оборзели?!

Каун коротким кивком дал Райану понять, чтобы он вывел обоих техников, что тот немедленно и исполнил. После этого Каун спокойно посмотрел на израильтянина с лысеющей головой и носом-картошкой в полной решимости не дать себя спровоцировать и в любом случае сохранять спокойствие до тех пор, пока человек не придёт в себя. Никто не может кричать, негодовать и топать ногами дольше семи-восьми минут, если, конечно, это не клинический случай из области психиатрии. По опыту множества неприятных переговоров Каун знал, что большинство холериков успокаивается уже через две-три минуты, если их не перебивать. А перебьёшь — значит, продлишь припадок: практика показывает, что после прерывания начинается новый отсчёт времени с нуля.

— Давайте обсудим всё спокойно, — начал Каун после того, как Шимон Бар-Лев, закашлявшись, смолк, но тот не слушал Кауна, а повернулся к профессору Уилфорду-Смиту:

— Почему ты мне про это ничего не сказал? — накинулся он на него. — Почему я обо всём узнаю последним? Чёрт возьми, двадцать лет мы работаем вместе, и после этого ты мне наносишь такой предательский удар в спину!..

Вот теперь было самое время закричать.

— Мистер Бар-Лев! — прогремел Каун в полную силу лёгких и гортани. Бывают ситуации, когда помогает только крик. Крик, который должен шокировать другого. Набирая воздух для такого крика, Каун всегда воображал себе, что одной ударной волной звука своих слов он должен размозжить противнику череп.

И это подействовало. Бар-Лев вздрогнул и на какой-то момент был выбит из колеи.

— Мистер Бар-Лев, — повторил Каун, снова целиком овладев собой и со всей возможной любезностью, — пожалуйста, оставьте профессора Уилфорда-Смита в покое — он не виноват. Виноват я. Эту идею мы высидели сегодня ночью, после разговора с профессором Гутьером, и я собирался посвятить вас в это сегодня утром. Но так получилось, что оба техника Сотома оказались здесь раньше вас, поэтому мне пришлось изменить планы. Так что если вам хочется на кого-то покричать, кричите на меня.

Бар-Лев неуверенно разглядывал его. Джону Кауну пока почти не приходилось сталкиваться с заместителем Уилфорда-Смита, но уже по этой неуверенности Каун мог судить, что перед ним обычный учёный, может, и выдающийся специалист в своей области, но до спора с опытным человеком не дорос.

— Ну ладно, — сказал израильтянин. — Тогда объясните мне, пожалуйста, что всё это значит?

— Вы хотите знать, как мы пришли к идее исследовать Храмовую гору? — уточнил Каун.

—Да.

Каун кивнул с мягкой улыбкой.

— Мистер Бар-Лев, я сейчас удалюсь ненадолго, чтобы успокоить техников, что они получат свои деньги в любом случае, какой бы силы крик мы тут ни поднимали. А в это время я бы попросил вас подумать над вопросом, который мы вчера поставили перед профессором Гутьером. А именно: где в Израиле есть место, которое наверняка оставалось нетронутым последние две тысячи лет?

Бар-Лев таращился на него, как на необычное явление природы, потом склонился над планом Храмовой горы, потом снова поднял взгляд. Его подбородок отвалился вниз.

— Вы поняли меня? — добавил Каун и после этого покинул переговорную комнату.

Оба техника ждали снаружи вместе с Райаном и смотрели ему навстречу, смущённо моргая, пока он спускался по трём ступенькам на песчаную землю.

— Я надеюсь, стиль нашей внутренней дискуссии вас не очень ужаснул, — сказал Каун и постарался придать себе вид уравновешенного человека в хорошем настроении. Техники неловко улыбнулись. — Я хотел непременно поблагодарить вас обоих, — заверил он в самом любезном тоне и пожал им руки, глядя при этом в глаза. — Работа, которую вы проделали, была действительно впечатляющей. Поверьте, я умею это ценить. А что касается вспышки гнева нашего коллеги… — он изобразил заговорщицкую улыбку, — все мы люди страстные, увлечённые своим делом. Не обращайте внимания. Мы уже несколько ночей подряд орём тут друг на друга.

— Понятно, — с облегчением кивнул блондин.

— Теперь о Храмовой горе, — продолжал Каун, глядя на блондина, который, во-первых, был из двоих техников главный, а во-вторых, казался более контактным. — Мой ассистент даст вам машину, и я вас попрошу поехать в Иерусалим и прояснить ситуацию на месте. Какие есть возможности просветить гору, не привлекая внимание. И сегодня вечером доложите мне, окей?

Блондин с готовностью кивнул.

— Конечно, сэр. С удовольствием сделаем.

— Хорошо. Райан, вы позаботитесь о джентльменах? Райан кивнул.

Каун вернулся в мобильный домик, который одновременно служил жильём немецкому писателю, который, как Каун снова подумал, до сих пор внёс в проект мало вразумительного, если сравнить, например, с канадцем.

Бар-Лев, судя по всему, подготовил аргумент, который считал непробиваемым.

— Храмовая гора — это святыня для иудеев, — сказал Бар-Лев замогильным голосом. — Я спрашиваю вас, мистер Каун, вы ведь, по-видимому, христианин: отдали бы вы распоряжение подвергнуть сонартомографическому исследованию собор Святого Петра? Или место рождества Иисуса в Вифлееме? Каун кивнул:

— Разумеется. Не моргнув глазом.

На такой ответ Бар-Лев, судя по всему, не рассчитывал. Жалкий любитель-спорщик, подумал Каун и приложил усилия, чтобы подавить язвительную усмешку.

— Я… я вам не верю!

— Можете поверить. Именно это мы, возможно, и предпримем в качестве следующего шага.

Профессор Гутьер поднял руку.

— Я хотел бы добавить для протокола, что я ни в коем случае не утверждаю, что камера находится в камне Сахра. Я лишь указывал на то, что это единственное место, которое на протяжении последних двух тысяч лет является как однозначно идентифицируемым, так и абсолютно неприкосновенным.

— А я, — вставил Уилфорд-Смит, — должен ещё раз повторить то, что уже говорил сегодня: я уверен, что камера спрятана не в этом камне.

Каун терпеливо кивнул:

— Ещё кто-нибудь имеет что-нибудь добавить?

— Это неосуществимо, — сказал Бар-Лев. — Полная утопия. Как вы себе это представляете? Установить на Храмовой горе шоковолновой ударник и понатыкать вокруг измерительные сенсоры? Может, вбить их даже в Стену Плача? Вам никогда не получить на это разрешения.

— Поэтому мы сделаем это тайно.

— Тайно? Как это вам удастся?

— Я не знаю. Но я послал обоих техников в Иерусалим, чтобы они осмотрели это место.

— Это невозможно! Каун глубоко вздохнул.

— Мистер Бар-Лев, я бы никогда не стал тем, кто я есть, если бы ориентировался на то, что якобы возможно или невозможно.

Археолог, кажется, весь изошёл на пот и отчаяние.

— Мистер Каун, при всём моём уважении к вам, вы не отдаёте себе отчёта в том, что задумали. Храмовая гора — святыня не только для евреев, но и для мусульман, и все, что там происходит, дело политическое. То, что вы задумали, может в буквальном смысле развязать войну!

— Мистер Бар-Лев, мне среди прочего принадлежит одна из ведущих мировых информационных сетей. Поверьте мне, я наилучшим образом осведомлён о политической ситуации в Израиле.

Бар-Лев, качая головой, упал на свой стул.

— Это безумие, — лепетал он. — Это безумие.

— Камера не в камне, — повторил профессор Уилфорд-Смит. — В этом я уверен на сто процентов. Она спрятана скорее всего в запечатанной амфоре в какой-нибудь незначительной пустынной пещерке, но уж никак не в этом обломке скалы.

— Может, под ним? — сказал Каун.

— Есть легенда, — вставил Гутьер, — согласно которой под камнем находится Ковчег завета.

— Тоже была бы неплохая находка.

— Каким образом камера могла попасть внутрь скалы? — спросил Гутьер. — Или под неё? Путешественник во времени, которого вы предположительно имеете в виду, действовал бы в то время, когда Иерусалимский храм был ещё цел и невредим и упомянутая скала служила в этом храме в качестве жертвенного камня. Это обстоятельство лишало его какой бы то ни было возможности подобраться к камню незамеченным.

Дебаты начинали действовать Кауну на нервы.

— Если нам удастся исследовать Храмовую гору, — сказал он, — мы сможем сэкономить на пустых домыслах. Тогда нам не придётся гадать, тогда мы будем знать. Это состояние для меня самое предпочтительное.

Он был благодарен Райану, который в этот момент вошёл в комнату, держа в руках мобильный телефон:

— Бассо, — сказал он, протягивая Кауну телефон.

Стивен Фокс сидел за своим включённым компьютером и не чувствовал в себе ни малейшего желания писать коммерческое предложение для Video World Dispatcher. Но не делать что-либо на том основании, что тебе не хочется, было непрофессионально. А Стивен Фокс не собирался когда бы то ни было действовать непрофессионально.

В первую очередь он подключился через мобильный телефон к своему домашнему компьютеру, разыскал в нём файлы, которые содержали тексты и иллюстрации, необходимые для составления коммерческого предложения, и запустил их скачивание. Когда по экрану медленно поползла полоска, показывающая процент переноса информации, и стало ясно, что это продлится ещё долго, Стивен откинулся на спинку стула и предался мыслям, которые носились в его мозгу, словно дикие пчёлы.

Представление, что Иисус, о котором говорится в церквах, на уроках богословия, в Священном Писании и в молитвах, мог на самом деле никогда не существовать, что все они попали под влияние мифа, что этот Иисус на самом деле был не более реален, чем рождественский Дед Мороз, якобы приносящий детям подарки, — показалось ему чистой издёвкой. И разве это не удивительно? Стивен, который на вопрос об отношении к религии без колебаний ответил бы, что религия его не интересует, а интересует только реальная жизнь, что вера, в которую он был крещён в юном детстве, давно снята со счёта и оставлена в прошлом. Что его можно было бы определить как внедогматичного гуманиста. Который пытается поступать правильно. Старается жить прилично. И быть хорошим, но в меру и не бесцельно.

И вот теперь это его так занимает. Возможно, он боролся с образом Христа в себе гораздо ожесточённее, чем сам осознавал. Всё своё детство он наблюдал, как люди двоедушны по отношению к Богу. Его собственные родители и по сей день изображают набожных людей, насколько это принято в обществе, на самом же деле ведут жизнь, на которой никак не сказывается учение религии, к которой они принадлежат. Быть хорошим христианином означает ходить в церковь на Рождество и жертвовать на благие дела, если некуда деваться, но и то лишь столько, чтобы не злить соседей.

И лишь в редкие моменты они становились по-настоящему набожными. Как правило, в критических ситуациях. Когда у его матери начался тот приступ, который вначале приняли за инфаркт, отец созвал их всех, чтобы вместе помолиться за её здоровье. Это было очень стыдно. Но Богу, видимо, это понравилось, потому что в конце концов оказалось, что у матери не инфаркт, а какая-то вирусная атака.

Религия для его родителей, да и вообще для всех людей, которых он знал, была чем-то вроде зонтика. В хорошую погоду о зонтике вообще не думаешь. И вспоминаешь о нём, только когда начинается дождь. Но верить по-настоящему — не верил никто, кого он знал.

И когда он подрастал, вера, которой от него требовали, всё больше казалась ему неким наглым, беспочвенным притязанием. Взять, к примеру, непорочное зачатие. Когда ему было четырнадцать лет, одна его одноклассница забеременела, потому что была неосторожна во время любовных игр со своим другом, хотя оставалась при этом девственницей. Когда это обнаружилось, злорадным шуткам не было конца («И явился Мэри-Лу ангел, который сказал ей: Залезь ко мне в штаны — ха-ха-ха!»). Но никому, даже преподавателю Закона Божия не пришла в голову мысль, хотя бы в качестве гипотезы, что Мэри-Лу, может быть, родит следующего Спасителя.

И потом был ещё Ник. Ник Фостер. Он был его лучшим другом с самого раннего детства. Они торжественно поклялись друг другу в вечной дружбе. Они вместе собирали фантики и картинки из упаковок с кукурузными хлопьями. Подсматривали за взрослыми девушками во время купания на озере и подшучивали над их наготой. Обсуждали, кем им стать, когда вырастут. Стивен собирался стать астронавтом, а Ник — сенатором.

А потом Ник утонул. В самый обыкновенный день, осенью. Он упал в озеро, ударился головой, потерял сознание и утонул. Ему было ровно десять лет.

Стивен и сейчас помнил эту картину, как Ник лежал в гробу, поставленном на его кровати. В комнате всё было непривычно прибрано. Ещё два дня назад они вместе сидели на этой кровати, смотрели телевизор, а комната представляла собой такой привычный, уютный свинарник. И Ник дал ему почитать толстый том про Бэтмэна. Когда после похорон Стивен принёс эту книгу, сестра Ника сказала, чтоб он оставил её себе. Он и сейчас ещё бережёт её.

Стивен невидящими глазами смотрел на серую стену палатки, и она расплывалась перед его взором. В те дни, оставшись один, чувствуя себя покинутым, он молился, чтобы Пик снова ожил. Если Иисус воскрес, то почему Ник не может? Но Бог не услышал его молитв. Теперь он сам готов смеяться над собой, вспоминая о том времени. Бог как инстанция, к которой обращаешься, когда не можешь справитъся сам. Инстанция, которая тоже не помогает.

Процентная шкала на экране компьютера заполнилась, и пискнул сигнал, означающий конец передачи. Стивен Стряхнул с себя воспоминания и отключился от интернета. Он постарался не думать о том, в какую сумму обошлось ему это перекачивание информации. Итак, бизнес-предложение. Пусть даже оно не кажется на сегодняшний день самым важным из его дел. Он ещё раз вывел на экран факс от четверга, чтобы было с чего начинать. Но перечень вопросов, которые заказчики поставили перед ним, был слишком уж длинным и, так сказать, исчерпывающим. Хорошо, это позволит ему сослаться на ограниченные возможности письма, на необходимость дополнительных разъяснений и предложить им личную встречу. Л пока не прояснились детали, нельзя назвать и конкретную цену.

Он только сейчас обнаружил, что у фирмы есть свой сайт в интернете. Адрес сайта, как это теперь принято, указывался мелким шрифтом в шапке письма: http:// www.video-world.com. Интересно. Может быть, он сможет найти на сайте побольше сведений о фирме? Это никогда не повредит, если собираешься писать бизнес-предложение, которое должно выглядеть заманчиво. Для этого полезно знать, что именно для бизнес-партнёра может оказаться заманчивым.

Итак, Стивен снова подключил к компьютеру мобильный телефон, запустил интернет-программу и впечатал указанный адрес.

Сайт был дорогостоящий, профессионально сделанный, однако о фирме Video World Dispatcher не приводилось никаких сведений, если не считать изображения просторного здания фирмы. Всё остальное было посвящено каталогу предложений с ценами и возможностью заказать их онлайн. Принимались любые кредитные карточки и все электронные формы платежа.

Каталог давал возможность выбирать продукцию хоть по назначению — домашнее видео, профессиональное видео, аудио и видео интеграция и много других специальных терминов, — хоть по производителю. Стивен выбрал второе и кликнул на SONY.

Возник логотип японского концерна, и начались новые муки выбора. Нормальные CamCorder'ы. Цифровые Саm-Corder'ы.

И — у Стивена дыхание пресеклось — можно было заранее заказать приборы серии MR, которая ожидалась на рынке аж через три года. Это было невероятно. Почему же тогда этот тип, с которым он говорил по телефону, не сказал ему об этом? Он делал вид, будто MR-01 чуть ли не государственная тайна. И ни слова о возможности предварительных заказов.

Стивен кликнул соответствующий линк и затаив дыхание стал ждать, когда страница раскроется. В первую очередь возникла надпись, что Video World Dispatcher является единственным в мире дилером, который принимает заказы на MR-CatnCorder, базирующийся на революционно-новой технологии, с гарантированной первочереднои поставкой при поступлении этой марки в продажу.

Наверное, просто рекламный ход. Стивен не мог по-настоящему поверить, чтобы гигантский японский концерн предоставил особые условия какой-то оптовой фирме американского Восточного побережья. Он двинулся по странице вниз, туда, где приводился ассортимент. Это было интересно. Там наконец можно будет увидеть то, что ищешь.

Вначале шёл MR-S, видеомагнитофон для дома. На крошечной картинке был изображён плоский чёрный ящик, похожий на любой другой видеомагнитофон. Стоил он внушительные пять тысяч долларов.

Стивен почувствовал, как по спине его пробежали мурашки, когда он съехал по странице ниже, к следующей картинке. Это, если верить надписи под картинкой, и был MR-01. Стивен подался всем корпусом вперёд. Сравнительно скромный, с виду удобный в обращении прибор с большим объективом Zoom, косо вмонтированным над объективом микрофоном и рядом кнопок управления. Ничего выдающегося. Кроме цены в шесть тысяч долларов. Однако страница на этом не кончалась. Стивен съехал ниже и с удивлением впервые ощутил, как бывает, когда ход мыс-лей внезапно останавливается.

Там была ещё одна картинка. Тот же прибор, только обьектив на калибр больше и несколько добавочных функций. Цена, соответственно, семь тысяч долларов.

MR-02.


19

<p>19</p>

Стратум 12-В — переходный слой. Переход отмечен толстой прослойкой пепла. Поверх него найдены многочисленные ювелирные украшения — особенно заслуживает внимания фигурка сидящей женщины (см. рис. Н-67) и керамика из времён царя Ирода.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

— Signore Kaun, — прорычал в трубку своего старинного телефона Энрико Бассо, адвокат и полномочный представитель Kaun Enterprises Inc. в Италии, пытаясь обуздать досаду, — per favore… Вы звонили мне вчера рано утром. Чуть больше, чем сутки тому назад. И с тех пор я не потерял ни минуты, можете мне поверить. Я не спал и не ел, а работал на вас. И всё, что можно было разузнать за двадцать четыре часа, я разузнал.

Это не вполне соответствовало действительности. Ночью — было, наверное, около трёх часов — его ненадолго сморил сон. В четыре он проснулся оттого, что его голова сползла со стопки деловых бумаг на письменном столе и стукнулась о столешницу. После этого он принял холодный душ и сварил себе два кофейника крепкого чёрного кофе. А с того момента, как проснулась его жена, она каждый час приносила ему бутерброд и всякий раз со вздохом оглядывала его кабинет.

— Si. Si. Si, — кивал Бассо. Этот американский миллионер в один прекрасный день сведёт его с ума своим нетерпением, porco dio! — Пожалуйста, подумайте о том, что мы, так сказать, имеем дело со старейшей в мире фирмой.

Это вам не чахлая радиостанция или захлебнувшаяся в долгах газетёнка, это могущественный, богатый, мульти-национальный концерн. Мы говорим о миллиардах долларов. О разветвлённой сети участников, участников этих участников, опекунов, о тайных счетах в банках. Да, конечно, я опытный аудитор и эксперт. Но вам понадобилась бы целая армия аудиторов и экспертов, чтобы размотать весь этот запутанный клубок, и им пришлось бы работать годами.

Он подлил себе кофе, который был чернее ночи и крепче яда, и сделал глоток. Должно быть, вид у него был ужасный. Небритый, бледный от бессонницы, с обычными для него кругами под глазами, которые появлялись у него даже после того, как он просто засиживался перед телевизором.

И кабинет его имел чудовищный вид. Как будто здесь выгрузили целую фуру старых бумаг. Документы, акты, древние, пропылённые и пожелтевшие. Они штабелями громоздились вдоль стен, ещё не прочитанные. Разложенные по тематическим кучам на ковре — те, что он смог упорядочить. И если бы его письменный стол не происходил ещё из тех времён, когда мебель было принято делать на века, столешница уже давно прогнулась бы, а то и проломилась под тяжестью бумажных гор.

— Позвольте мне теперь перейти к сообщению, Signore Каun? Спасибо. Итак — в первую очередь, есть официальные сведения. Ватикан публикует финансовые отчёты, из которых следует, что это церковь бедных. Бюджет Ватикана составляет двести миллионов долларов в год, что, правда, не так много для центрального управления всемирной, распространённой организации с тысячами отделений и филиалов. И стоит только обронить слова «богатства Ватикана», как разразится целый хор жалоб и причитаний. Дескать, эти богатства состоят из произведений искусства, стоимость которых действительно неизмерима, но они являются общим достоянием человечества и поддерживаются и охраняются католической церковью, что, опять же, требует денег, а само денег почти не приносит. Иначе пришлось бы продать с аукциона «Пьету» Микеланджело или сдать в аренду собор Святого Петра или что-нибудь в этом роде.

Вчера, сразу после телефонного разговора с медиа-магнатом он принялся названивать во все концы, напряг всех помощников и сотрудников, которых ещё нужно было разыскать. Это был хорошо отработанный, смазанный механизм для добычи информации о фирмах, с которыми американцу приходилось иметь дело в Италии, и много раз они выявляли для него, что тот или иной деловой партнёр давно уже не так прочно стоит на ногах, как он сам всех уверяет, или, наоборот, что некие кажущиеся иждивенцы в действительности представляют собой тикающую финансовую бомбу замедленного действия.

— Итак, официально всё выглядит вполне чисто, — продолжал он. — Управление папским состоянием находится в руках Апостольской палаты, и так заведено начиная с одиннадцатого века. Ещё раньше этим занимался высший орган по сбору податей, наделённый судебной властью, а о том, какую роль он играет ещё и по сей день, вы можете судить по тому, что лицом, официально удостоверяющим смерть Папы, является Казначей-кардинал.

Вот и на сей раз они всей сворой накинулись на газетные и государственные архивы, в какие-то организации явились лично, прочесали библиотеки и поземельные кадастры, чтобы собрать всё, что можно выяснить легальным путём. И Бассо всю пятницу продолжал звонить во все концы, связываясь со своими осведомителями в банках, своими доверенными лицами в министерствах, своими информаторами в церковных кругах, в ложах «вольных каменщиков», в преступном мире — чтобы докопаться до сведений, которые легальным путём не получить.

— Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что в официальных сообщениях всегда фигурирует только бюджет центрального управления Римской Курии. А что наряду с ним есть ещё владения Ватиканского государства — это не афишируется. А к этим владениям относится, например, недвижимость общей площадью в пятнадцать миллионов квадратных метров только в городской черте Рима. Особенно интересно становится, когда выясняешь, какое состояние Святой престол контролирует де факто. Поскольку есть не только имущество папства, но и имущество различных орденов, подчинённых Папе, в первую очередь иезуитов. У них есть доверенные лица, владеющие огромным состоянием. Ватиканские деньги вложены во французские нефтяные компании, в аргентинские газовые предприятия, в боливийскую оловодобычу, в бразильские каучуковые фабрики. Ватикан спекулирует на бирже и получает дивиденды от игорного бизнеса. Вряд ли хоть одна область хозяйственной деятельности свободна от их влияния. Другими словами, Дженерал Электрик по сравнению с Римской Курией — просто мелочная лавка.

Он вытянул бумажку, прикреплённую к доске с зажимами:

— В США сильное влияние на чёрную металлургию — US Steel, Sharon Steel, Bethlehem Steel через, Manville Steel. Крупные пакеты акций General Motors, McDonnel Douglas, AT&T, Prudential Life. Bank of America, крупнейший частный банк мира, на пятьдесят один процент находится в руках ордена иезуитов. В Италии участие почти во всех электропредприятиях, нескольких телефонных компаниях, многих железных дорогах. Прямой либо косвенный контроль над Коммерческим банком, Римским банком, Сельскохозяйственным банком, Центральным Кредитным институтом, Римским Кредитным институтом, Banco Santo Spirito — название не случайность. Участие в компаниях Alitalia, Fiat и в целом списке страховых и строительных компаний. Общий капитал Immobiliare, самого крупного в Италии землевладеющего и строительного предприятия, вообще одного из крупнейших предприятий такого рода в мире — в руках Ватикана. И опять же сталь — большие связи в Finsider, который владеет итальянским рынком стали на восемьдесят процентов.

Он провёл свободной рукой по волосам, пока выслушивал ответ с другого конца провода, и посмотрел на свои пальцы с омерзением, такое на них осталось ощущение сальности и нечистоты.

— В абсолютных цифрах сказать трудно, — продолжал он. — У меня есть цифра владений Святого престола в акциях — в номинальном выражении — и участия в капитале только в Италии — это шесть миллиардов долларов. В номинальном, заметьте, а не в стоимостном выражении, и только лишь прямое владение Курии. И всего за несколько

Последних лет. Около тридцати пяти процентов доходов поступает из США. Около пятнадцати процентов из Германии. Там даже есть церковный налог. Нет, это означает, что государство взимает с граждан налог в пользу церкви. Деньги всевозможных пожертвований — это само собой и независимо от всего остального. И на строительство церквей государство тоже выделяет средства.

Бассо услышал удивление своего работодателя и даже улыбнулся.

— Si, signore, наисолиднейшая фирма. Наличный оборот, о каком никто другой и мечтать не может.

Не говоря о том, что почти все якобы новые методы управления уже сотни лет как опробованы и введены в организациях католической церкви. Сотрудники высоко мотивированы, и если не материальной заинтересованностью, то строгими предписаниями, которые не могут быть не исполнены. А столь распространённый отказ от семейной жизни позволяет им, кроме того, полностью концентрироваться на работе и достигать очень высокой производительности.

Миллионер на другом конце закодированной телефонной линии молчал. Может быть, обдумывал услышанное и сейчас поблагодарит адвоката за проделанную работу, объявит дело законченным, и тогда он, Энрико Бассо, пошатываясь отправится в спальню, закроет окна, задёрнет шторы и остаток выходных будет спать, спать, спать.

Но Джон Каун сказал:

— Организуйте мне встречу с этим Казначей-кадиналом.

— О, — растерялся Бассо. — С Camerlengo, сейчас — это будет нелегко устроить…

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Signore Kaun, per favore — ведь суббота же!..

— Тем лучше: в выходные он посвободнее.

Джордж Мартинес обхватил руль, но никак не мог решиться закрыть дверцу и завести мотор.

— Боб, из этого ничего не выйдет. Ну как это можно сделать? Нельзя томографировать Храмовую гору. Для этого требуется плотное, замкнутое поле с по возможности гомогенной поверхностью и по возможности гомогенной структурой. В идеальном варианте — холм, на который ставишь ударник и равномерно распределяешь сенсоры. А как всё это можно устроить на Святой горе?

Машина была европейская — незнакомой ему марки, но очень удобная и с кондиционером, который пока, естественно, не работал. К неудовольствию Боба Ричардса, который сидел рядом и торопил Джорджа.

— Джордж, ты большой специалист, что касается Сотома, тут вопроса нет. И я даже думаю, что ты прав и действительно ничего не выйдет. Но мистер Каун не хочет это слышать, ты понимаешь? Он не хочет, чтобы мы поехали в город, посмотрели на гору, вернулись к нему и сказали: «Ничего не получится». Он хочет, чтобы мы вернулись назад и сказали: «Это будет трудно, и мы не знаем, удастся ли, но у нас есть кое-какие соображения, и мы попытаемся». И поэтому мы сделаем всё именно так.

— Но ничего не получится. Это я уже сейчас могу тебе сказать.

— Джордж, ты вообще меня слышишь? Говорю же тебе, как мы поступим. Сейчас поедем в Иерусалим. Ты меня там где-нибудь высадишь, где я смогу позвонить. Я хочу сказать своим, что мы ещё задержимся. А ты осмотришь Храмовую гору и подумаешь, что можно сделать.

— Но как можно что-нибудь сделать? Ты думаешь, мы сможем бомбить святую землю нашим свинцовым ядром? А там — всё святая земля!

— Я понимаю. Но что-нибудь надо придумать. По мне так давай поставим ударник хоть в палатке рядом с горой и померяем вторичные волны.

Джордж посмотрел на него как на сумасшедшего. Похоже, здесь все посходили с ума.

— И что нам это даст?

— Ох, Джордж… — Боб вздохнул. — Смотри: мистер Каун платит за наш Сотом-2 с обслуживающим персоналом сто тысяч долларов в день. В этом году заказов было не густо, ты это наверняка заметил. Но если завтра вечером мы будем ещё здесь, то мы сможем отремонтировать крышу спортзала. А если нам удастся провозиться здесь целую неделю, то мы, кроме того, обеспечим стипендионную программу, закупим для университета новые кофейные автоматы, а библиотека сможет снова подписаться на журналы, которые из-за безденежья уже несколько месяцев не получает. Вот так всё просто.

Джордж подумал о гипотетическом железном ящике и о том, что, по мнению Джона Кауна, находится в нём. И о том, что он собирается из этого сделать. Деньги. Всё вертится только вокруг денег.

Внезапно он понял, что надо делать.

— Окей, — сказал он, закрыл дверцу и завёл мотор. — Всё ясно.

Питер Эйзенхардт лишь вполуха следил за беседой, которую вели между собой остальные, пока Каун снаружи разговаривал по телефону. Он был встревожен. Ему не давала покоя какая-то мысль, которая подходила вплотную к границе его сознания — настолько, что он почти слышал её язвительный смешок, — но в руки ему не давалась. То была какая-то мысль-заноза, которая промелькнула в полусне и исчезла до того, как он успел её осознать. Чувство беспокойства — вот всё, что от неё осталось.

Или он был обеспокоен просто потому, что его не оставляло ощущение собственной неуместности: сидит здесь, влетает заказчику в копеечку, а пользы не приносит. Он чувствовал себя в кругу остальных аутсайдером. Он не был академиком. Он ничего не понимал в истории или археологии. Он был всего лишь выдумщик.

Дверь открылась, и Джон Каун вернулся. Казалось, мысленно он был где-то далеко, пока отключал мобильный телефон и засовывал его в карман, но уже в следующее мгновение он снова был целиком здесь, посмотрел по кругу на выжидающих людей и спросил:

— Что ещё мы должны обсудить, господа?

Бар-Лев, заместитель профессора Уилфорда-Смита, поднял руку. Оба всё это время что-то обсуждали, но Эйзенхардт не разобрал из их перешёптывания ни слова.

— Ещё раз о Храмовой горе, мистер Каун. Как мне ни жаль, вы только на основании диких предположений, — его взгляд непроизвольно скользнул в сторону Гутьера и Эйзенхардта, — позволяете втянуть себя в приключение, риск которого должен быть вам очевиден. Тогда как вещи, лежащие на поверхности, вы оставляете без внимания.

Каун выдвинул вперёд челюсть не то злобно, не то язвительно:

— И что же это за вещи?

— Мы фантазируем, кто во что горазд. Мы пытаемся влезть в шкуру путешественника во времени и разгадать его мысли. Мы роемся в истории Палестины. И только одно — то, что может нам действительно дать реальные подсказки, — так и остаётся лежать там, где мы его нашли.

Каун смотрел на него молча.

— Я имею в виду саму сумку с инструкцией, — добавил Бар-Лев, — и скелет.

Канадский профессор пыхтя выпрямился:

— Что? Значит ли это, что сами артефакты до сих пор вообще не обследованы?

Профессор Уилфорд-Смит обратился к Кауну, игнорируя вопрос Гутьера:

— Лаборатория Рокфеллеровского музея превосходно оснащена. С людьми, которые там работают, мы сотрудничаем много лет. Я мог бы составить вам научно-исследовательскую команду, за молчание которой я руку дам на отсечение.

— Вы откопали эти предметы и оставили их лежать как есть? — снова повторил Гутьер, даже слегка взвизгнув.

— Это я так распорядился, — мрачно объяснил ему Каун. — Пробу бумаги от инструкции мы отправили в США, чтобы определить её возраст радиоуглеродным методом. И мы знаем, что в челюсти скелета есть несколько запломбированных зубов с современными пломбами. Все остальные исследования пока перенесены на потом.

— Но почему, скажите ради Бога!

— Женщину можно дефлорировать только один раз, — ответил магнат. — И археологическую находку можно поднять из земли только один раз. Я хочу какое-то время иметь в своём распоряжении находку нетронутой, в девственном виде, чтобы показать её кое-кому. Вот вам, например.

— Значит, вы ждёте кого-то ещё? — спокойно спросил профессор Уилфорд-Смит.

Пальцы Кауна отбарабанили несколько тактов быстрого марша по столу, у которого он стоял.

Сегодня во второй половине дня я полечу в Рим, чтобы провести там кое-какие переговоры. Я рассчитываю вернуться завтра утром и рассчитываю привезти с собой ещё кое-кого, чтобы показать находку в том месте, где она лежит. После этого мы всё передадим в лабораторию.

Бар-Лев помрачнел.

— Могу я спросить, кого вы собираетесь привезти с собой?

Каун посмотрел на него с улыбкой сфинкса:

— Одного кардинала, — сказал он.

Она пришла с двумя чашками кофе. Хоть она и говорила себе, что после такой ночи им обоим нужен крепкий кофе, но был ещё другой, скрытый мотив — надежда, что он не выгонит её из своей палатки сразу же. И так ей и надо, что горячий кофе обжигал ей пальцы, когда она поднималась по каменистой земле к его палатке, балансируя и тщетно стараясь ничего не расплескать. В конце концов, если быть честной, ведь именно она затеяла ссору — и она сама не знала, почему. Может быть, потому что всё ещё чувствовала себя как через мясорубку пропущенной.

Когда она вошла в палатку, Стивен сидел перед своим ноутбуком, положив руки на колени. Он лишь мельком взглянул на неё, как будто не было ничего удивительного в том, что она пришла. Он тоже выглядел плоховато.

— Ну? Написал коммерческое предложение?

Ах, проклятье! Опять это прозвучало с иронией, если не с издёвкой. Как будто она пришла продолжать ссору. Он лишь вяло кивнул на экран:

— Как раз передаю его по факсу.

Она протянула ему чашку. Ту, что была полнее.

— Вот. В качестве маленького извинения, что я на тебя наехала. Мне очень жаль.

— Спасибо. — Он взял кофе охотно, почти жадно и взглянул на неё испытующе: — Ну что, мир?

— Мир!

Компьютер пискнул, сигнализируя, что сообщение дошло до получателя. Стивен выдернул из разъёма мобильный телефон и отключил его.

— Что ты знаешь про Иисуса? — спросил он вдруг. Юдифь от неожиданности села на его развороченную

постель.

— Боюсь, что не много.

— Я тут прочесал в связи с этой темой несколько надёжных интернетовских адресов, но, как оказалось, за исключением Библии, то есть Нового Завета, практически больше нет никаких указаний на то, что он реально существовал.

— Странно. Ведь он был казнён. Разве это не должно быть где-то документально отмечено? В каких-нибудь судебных протоколах?

— Должно бы. По Евангелию казнь произошла при Понтии Пилате, и тот действительно жил, это известно. Он был римским прокуратором в Иудее с 26 по 36 год, и при нём поддерживался ужасный режим. В 35 году он учинил нападение на самаритян, их всех повырезали, после чего сирийский наместник, отец будущего императора Вителлия, отослал его в Рим, чтобы он там держал ответ. Его разжаловали, и по требованию императора ему пришлось лишить себя жизни.

Юдифь задумчиво кивнула.

— Это было на горе Газирим. Нападение на самаритян. Я смутно припоминаю. Кажется, там даже есть памятник.

— Правильно припоминаешь.

— Ах, это всё от отца. В детстве он нас замучил своей набожностью, так что я до сих пор для любой религии отрезанный ломоть. Но иудаизм очень завязан на истории, так что кое-что в памяти зацепилось.

— Странно, ты не находишь? Христианство, кажется, вообще обходится без истории. Если не считать истории жизни Христа. — Он несколько раз ударил по клавишам компьютера. На экране появился документ. — В которой есть даже относительно точные даты. Я спрашиваю себя, откуда они, собственно, известны. Итак, Иисус родился вроде бы лет за семь или за шесть до начала христианского летоисчисления. Какой-то монах в средние века просчитался, когда вводили это летоисчисление, основанное на его рождении. Примерно в 27 году он начал активную деятельность в Галилее — ему было тогда 33 или 34 года. Точнее всего известна дата его казни: пятница, 7 апреля 30 года.

Юдифь пригубила свой кофе. Его аромат перебивал спёртый запах пыли, пота и нестиранного белья, который царил во всех палатках и который сегодня она переносила с трудом.

— Интересно, — пробормотала она в свою чашку.

— Странно, правда? Человек три года странствует по всей Палестине, проповедует среди народных масс, творит чудеса — подумать только, оживляет мёртвых! А современные ему исторические описания почему-то обходят его стороной. Он чуть не поднимает народ на восстание — уж это-то, по крайней мере, должно было отразиться в римских исторических документах. Но нет ни следа. А самое странное то, что даже его сподвижники помалкивали добрых полвека, прежде чем начали заносить на бумагу, то есть на папирусы, упоминания о нём и о том, что он сказал.

— Правда?

— Самое раннее письменное сообщение о нём — это Евангелие от Марка, а оно датируется 70-м годом. Только послания Павла старше, они написаны примерно в 50-м году, но Павел никогда не встречал Иисуса, поэтому он и не пишет ничего о его жизни.

— Другими словами, ты веришь, что в письме написана правда. Что Иисус никогда не жил.

— По крайней мере, противоположное, кажется, доказать нельзя.

— Хм, — озадачилась Юдифь. — Похоже на то, будто мы ещё сделаем историю, а?

Стивен некоторое время смотрел на экран компьютера и ничего не отвечал.

— Это ещё не всё, — сказал он наконец. Юдифь ждала.

— Кроме того, я нашёл в интернете описание камеры, — продолжал Стивен. — SONY MR-01.

— А я думала, её ещё нет.

— Она появится в продаже через три года, но уже сейчас её можно заказать.

Юдифь почувствовала, как по спине у неё побежали мурашки.

— Жуть какая.

— Да. Но фишка в том, что предлагается также и модель MR-02, на тысячу долларов дороже, но, соответственно, лучше оснащённая. И я спрашиваю себя, почему путешественник во времени не взял в прошлое именно её. Юдифь расширила глаза:

— Что-что?

— Вот, я сохранил, — он вызвал на экране соответствующий текст с картинками. — Видишь, здесь приведены особенности оснащения. У MR-02 больший, а следовательно, большей световой силы объектив. Двадцатичетырёхкратный Zoom вместо двадцатикратного у MR-01. А что меня занимает больше всего: у него корпус из магниевого сплава, а у MR-01 — всего лишь из пластика.

Райан вошёл, держа в руках записку. Эйзенхардт тайком наблюдал за этим человеком с холодными глазами. На поясе у него болтался мачете, правда, в кожаных ножнах, но почему такое архаичное оружие — нож, а не пистолет? Каким-то образом одновременно Райан казался готовым к любому насилию и угодливым вплоть до самоотречения. Как сейчас, когда он протягивал записку Джону Кауну. Эйзенхардту припомнился в связи с этим образ Игоря, слуги Франкенштейна. Только Райан не был ни горбатым, ни безобразным, а скорее походил на элитного арийца и офицера СС. Он стоял чуть ли не навытяжку, пока Каун наконец не отпустил его кивком головы.

— Они удивляются, — с ухмылкой сказал Каун, пробежав глазами записку, — но это можно понять. Не знает ли кто-нибудь из вас случайно, когда, собственно, была изобретена бумага?

— В 105 году, — сказал Эйзенхардт. Это был один из тех вопросов, о которых он специально наводил справки во время своих разысканий. — Её изобрёл один чиновник при дворе китайского императора Хо-Ти, человек по имени Цзи ай Лунь.

Каун поднял вверх листок бумаги.

— Это сообщение из лаборатории в Соединённых Штатах, куда мы посылали пробу бумаги. Они пишут, что ничего не понимают и отчаялись найти этому объяснение. Согласно химическому анализу, это современная бумага для художественной печати. Радиоуглеродный метод, в свою очередь, показал, что этой бумаге две тысячи лет.


20

<p>20</p>

Перечень применяемых аббревиатур археологических институций:

ASOR — American School of Oriental Research (в наши дни: W. F.Albright Institute of Archaeological Research, Jerusalem, сокращённо AIAR, или American Center of Oriental Research, Amman, ACOR),

BSAJ — British School of Archaeology in Jerusalem,IAA — Israel Antiquities Authority,IES — Israel Exploration Society,PDA — Palestine Departament of Antiquities.Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».Рабочих-раскопщиков — тех, что не уехали на выходной день, — созвали на полевую кухню. Было сказано, что руководитель раскопок собирается что-то всем сообщить.Первые рабочие, явившиеся сюда и занявшие места на деревянных скамьях, увидели, как подъехал большой чёрный лимузин, как охранник из сопровождения Кауна погрузил в багажник два чемодана и как в конце концов сам Джон Каун сел в машину. Автомобиль отъехал, оставив позади себя тонкое облачко пыли.Молодые мужчины и женщины недоуменно переглядывались. Никто не знал, что всё это может значить. Слухи ходили разные. Неужели спонсор потерял к раскопкам интерес?Охрана у белой палатки четырнадцатого ареала как стояла, так и осталась стоять. Очень всё это было странно.Когда собрались все — было их немного, почти исключительно те рабочие, которые прибыли из других стран, — к ним вышел профессор, снял свою неизменную шляпу от солнца, вытер лоб грязно-серым платком, который он всегда носил под шляпой, и снова вернул на место то и другое перед тем, как начать говорить.

— Мы решили, — сказал он и откашлялся, — в этом сезоне приостановить раскопки.

Бум-с. Ну вот. Значит, спонсор всё же потерял интерес.

— Вы будете спрашивать, почему, — медлительно продолжал профессор Уилфорд-Смит. — Вопрос справедливый, но я на сегодняшний день, к сожалению, не могу на него ответить. Но поскольку такое решение…

— Это как-то связано с четырнадцатым ареалом? — выкрикнул кто-то.

Профессор сделал вид, что не услышал

— Поскольку это решение обрушилось на вас столь внезапно, мы оставим лагерь в действующем виде до тех пор, пока вы…

— Скажите же наконец, что нашли в четырнадцатом ареале! — потребовал другой голос из задних рядов. Вокруг закивали головами, послышался гул голосов.

— Как я уже сказал, лагерь останется…

— Четырнадцатый ареал! Четырнадцатый ареал! — почти скандировали собравшиеся.

Профессор смолк, взял себя за морщинистую шею и посмотрел в сторону, где стоял Райан, внимательно наблюдая за происходящим на собрании. Требовательные голоса один за другим смолкли.

— Я, эм-м, не могу сказать вам на этот счёт ничего определённого, — промямлил Уилфорд-Смит. — Но раскопки здесь, в Бет-Хамеше, с сегодняшнего дня считаются законченными. Для тех из вас, кто приехал из-за границы или издалека и рассчитывал на более длительное пребывание здесь, как уже было сказано, лагерь останется действовать до тех пор, пока вы не оформите перенос даты вылета или как-то иначе решите эту проблему. Всё это вам необходимо будет сделать, эм-м, в течение ближайших пяти дней. Те, кто сейчас отсутствуют здесь, будут оповещены по телефону. Кого не удастся застать по телефону, эм-м, узнают обо всём сегодня вечером, вернувшись сюда. — Снова шляпа, платок, вытирание лба. — Я благодарю вас за всю проделанную работу, также и от имени других научных сотрудников. Я желаю всем приятного отдыха сегодня и счастливого возвращения домой. Большое спасибо.

Джордж Мартинес высадил своего коллегу и шефа у одного кафе неподалёку от стены Старого города и поехал дальше в направлении Храмовой горы. Но как только Боб

Ричардс исчез из зеркала заднего вида, Джордж съехал на обочину, оставил там машину и пошёл спрашивать дорогу к церкви Симона.

Храмовая гора! Что за чушь. Ему незачем даже смотреть на эту гору. О том, что там происходит, а вернее, не происходит, он может сказать с закрытыми глазами.

Нет, он знал, что ему делать. Что правильно. Жадная похотливость Джона Кауна до денег была однозначно неправильной, а циничное равнодушие, какое проявил Боб, ни на волосок не было лучше. Всё измерялось примерно одинаково — крышей спортивного зала.

Кажется, никто здесь не знал эту церковь. Несколько людей показали предположительное направление, но он только заблудился, а очередной прохожий, к которому он обратился, оказался туристом. В конце концов Джордж стал спрашивать у таксистов, они знали город лучше. И нашёлся таксист, который действительно знал эту церковь, но поехать туда на его такси у Джорджа не хватило бы наличных денег.

Он дошёл до церкви, когда колокола как раз звонили к обедне. Башня церкви показалась ему ещё меньше и неказистее, чем он запомнил её с прошлого раза, а толпа опустившихся нищих, собравшихся в церковном дворе, заставила его замедлить шаг. Но потом он всё же продолжил путь, и вовремя, потому что патер Лукас как раз вышел из своего дома через дорогу и направлялся к храму.

Монах не сразу его вспомнил. Но потом до него дошло: а, тот человек, который хотел попасть в церковь, чтобы помолиться в Иерусалиме, правильно, и он ещё вызвал для него потом такси. Да, тот самый. И как, благополучно ли он тогда добрался до лагеря?

— Да, без проблем, — коротко ответил Джордж и добавил: — Мне нужно минуту побеседовать с вами с глазу на глаз, отец.

— С готовностью, — ответил священник. — Сразу по окончании обедни, если хотите.

— Боюсь, что столько времени я не смогу ждать. Мне нужно поговорить прямо сейчас.

Патер Лукас не вполне сумел скрыть, что он думает об этом необоснованном требовании нарушить заведённый распорядок дня.

— Боюсь, сын мой, что у меня, в свою очередь, не будет времени на эту беседу. Все эти люди собрались в ожидании службы…

— Всего одну минуту, отец. Пожалуйста!

Джордж выдержал взгляд священника. Он был полон решимости получить эту минуту во что бы то ни стало, он был готов упасть перед духовным лицом на колени в дорожную пыль, просить и умолять, забиться в истерике людям на посмешище и стать на целые недели предметом разговоров всего квартала — но получить.

Наверное, патер Лукас почувствовал его решимость. По крайней мере, он кивнул, предаваясь в руки Господа, и сказал:

— Хорошо, раз уж это не терпит отлагательства… Идёмте в ризницу. Но только на одну минуту!

Один из небольших реактивных самолётов, которых в собственности News And Entertainment Worldwide Incorporeited насчитывалось шесть штук, доставил Джона Кауна в Рим. По дороге он наконец нашёл время изучить балансы, состав собственности и прочие данные, присланные ему по факсу Энрико Бассо прямо в машину по дороге в аэропорт Тель-Авива.

Как ни крути, католическая церковь по всем мыслимым масштабам была наисолиднейшая фирма. Особенно, если принять во внимание, что Ватикан был отдельным, суверенным государством и вследствие этого никому не платил налоги. О таком концерн Exxon или IBM могли бы только мечтать. Даже если опустить некоторые спорные предположения Бассо, доходы оказывались такими, каких достигали разве что наркокартели. Каун знал своего итальянского адвоката и аудитора как одного из самых прожжённых добытчиков информации, который склонен из осторожности скорее преуменьшать оценку того, что ему поручено оценить. Следовало исходить из того, что Святой престол контролирует больший капитал, чем показывает его официальный баланс. В любом случае Ватикан был до середины девятнадцатого века крупным, могущественным государством, а крупные, могущественные государства не исчезают с карты мира так просто, не припрятав перед тем несметные богатства в надёжных укрытиях разного рода.

Каун посмотрел из окна. Они летели над перистыми облаками, под которыми виднелись неясные серо-коричневые контуры побережья. Море светилось глубокой синеной, подёрнутое неправдоподобным блеском.

И всё это богатство, всё это могущество, размышлял Каун, держалось ни на чём ином, как на ловкой продаже одного мифа, возникшего две тысячи лет назад в Палестине. Мифа, для дальнейшего существования которого решающее значение имела та видеозапись, которую они искали — что бы там на ней ни оказалось.

Неповторимая позиция для переговоров.

Если бы ему удалось продать эту неповторимый, единственный в своём роде товар, который он пока не владел, тогда бы впервые в жизни верхний предел его требований определял он сам, а не другая сторона. Иными словами, это была бы сделка, цену которой назначал он.

После обеда лагерь начал понемногу сворачиваться. До этого времени рабочие собирались группами, сидели под навесом кухни и разговаривали. Пытались как-то освоиться с этим разочарованием — многие рассчитывали провести в Бет-Хамеше ещё недели и месяцы; то, что их так неожиданно поставили перед фактом прекращения работы и прощания друг с другом, для многих было почти физическим ударом.

Казалось, ни у кого больше не было охоты обсуждать тему четырнадцатого ареала. Обменивались адресами и номерами телефонов, пытались в спешке продвинуть вперёд начатые флирты, уславливались о поездках в гости и о встречах на других раскопках. Потом некоторые начали паковать вещи. Подъезжали машины, чтобы забрать чемоданы и рюкзаки, и снова уезжали. Повсюду вели короткие дискуссии на разных языках, качали головой, и издали было видно, что обсуждался лишь один вопрос, возникающий снова и снова: отчего прекращены раскопки? Некоторые палатки уже убрали, и в прежде равномерных рядах островерхих светло-серых шатров появились лакуны.

И ни профессор Уилфорд-Смит, ни Шимон Бар-Лев, его заместитель, до конца дня так больше и не показались рабочим на глаза.

Стивен Фокс выставил перед своей палаткой два раскладных стула так, чтобы удобно положить на один из них ноги и держать в поле зрения как копошение палаточного лагеря, так и мобильные домики. В руке он держал большой стакан с холодной жидкостью, а на голову водрузил соломенную шляпу с широкими полями от солнца, которое немилосердно светило и на праведников, и на грешников.

Решение прекратить раскопочные работы застало его врасплох. Он не любил, чтобы ему устраивали такие сюрпризы. Он не любил, чтобы другие определяли, где и как долго ему оставаться. И меньше всего ему нравилось, что Юдифь, которая жила в Иерусалиме, уедет домой, может быть, уже сегодня вечером.

Конечно, они ещё увидятся пару раз. Но вне этой почти интимной обстановки палаточного лагеря у него оставалось мало шансов на продолжение флирта с ней.

Проклятье! Он почти обвёл вокруг пальца великого Чингиз Хана, но обломал зубы об эту породистую девку. И это не лезло ни в какие ворота.

Но тут он увидел, как она сама идёт к нему в горку. Поднималась по склону, шаг за шагом, и её длинные волнистые чёрные волосы при каждом шаге падали ей то на одно, то на другое плечо. Она смотрела на него и улыбалась. Улыбалась немного смущённо: видимо, её всё ещё мучила вина за их ссору во время завтрака.

— А ты, кажется, чувствуешь себя неплохо, — сказала она, подойдя.

— Я всегда стараюсь устроиться так, — сдержанно ответил Стивен, — чтобы мне было хорошо.

— А у мобильных домиков полный покой, — продолжала она так, будто он ничего не сказал, упёрла руки в свои внушительные бёдра и посмотрела на площадку рядом с парковкой. — Нас они отсылают, а сами остаются.

Стивен поставил ноги на землю, подтянул второй стул поближе к себе и смахнул с него пыль.

— Иди сюда, — сказал он. — Садись.

— Спасибо. Я должна сказать, что совершенно…

— Они тоже не останутся.

— Что-что? Кто?

— Каун и его люди, — он протянул ей стакан с остатком своего прохладительного коктейля, который он делал в специально предназначенном для этого термосе и сохранял холодным. Она понюхала жидкость и отрицательно помотала головой.

— Спасибо, лучше не надо. Почему ты так считаешь?

— Если понаблюдать за ними пару часов, то заметишь, что они тоже готовятся к скорому отъезду, — сказал Стивен. — Один ходит снимает солнечные козырьки с резины, другой шляется, подбирает всякий мусор. Кто-то кладёт рядом с электрическими и телефонными кабелями пустые катушки наготове. Всё это мелочи, но в день отъезда они могут сэкономить массу времени.

— Ты хочешь сказать, что они ждут, когда все уберутся отсюда и тогда тоже уедут?

— Может, даже раньше. Мне было бы интересно узнать, почему уехал Каун.

— Это дело потеряло для него интерес. Поэтому он велел всё прервать, а сам слинял первым, — беглая улыбка, которой Стивен хотел бы любоваться до конца своих дней, скользнула по лицу Юдифи. — А может, поссорился с профессором и в приступе бешенства отказал ему в деньгах.

Стивен некоторое время повертел это предположение в уме. Нет, оно не соответствовало тому, что он видел. Каун уехал не разъярённый. Он был похож скорее на человека, который готовится ввязаться в бой.

Стивен отрицательно покачал головой:

— А ты обратила внимание, что место находки всё ещё не убрано? Это значит, они ждут кого-то ещё, чтобы показать ему находку в первозданном виде. Только после этого они снимутся с места.

— Вполне возможно, — Юдифь сощурила глаза. — А вон опять этот Райан. Смотри-ка, что он ищет на парковке? Мне всегда становится не по себе, когда я его вижу. Чем-то он мне напоминает все эти фильмы про нацистов.

Стивен отвёл от неё взгляд и тоже посмотрел в сторону парковочной площадки. Райан, казалось, что-то потерял.

Он медленно шёл вдоль ряда машин, сильно освещенных солнцем, и что-то высматривал на земле. Временами он нагибался, чтобы заглянуть под машины. В какой-то момент он отчаялся найти и зашагал назад, к мобильным домикам.

— А в твоей семье кто-либо пострадал от Холокоста? — тихо спросил Стивен. — Прости, если это неуместный вопрос.

— Ничего. Мой отец родом из Венгрии, и он единственный из всей семьи, кто вовремя успел сбежать в Америку. Все его братья и сестры погибли в концлагерях. От некоторых у него даже фотографии не осталось.

— Фамилия Менец звучит как-то не особенно по-венгерски.

— Это американский вариант старинной еврейской фамилии Меннасса. Для клерков американских эмиграционных служб она оказалась слишком трудной.

— А твоя мать?

— Она родилась здесь. Мой отец после Синайской войны приехал в Израиль, и она была его ассистенткой на историческом факультете. Так они познакомились. Потом она была его ассистенткой по деторождению, — это прозвучало у неё горько.

— У тебя с отцом нет особенного взаимопонимания?

— Нет, — губы её сжались в линию. — Ты его не знаешь. Он прочитал за свою жизнь, наверное, пять миллионов книг, и после первого миллиона начал считать себя умнее всех остальных на свете. Он постоянно мучил нас идеями, которыми был в то время одержим. Когда я была ребёнком, он хотел непременно доказать, что под Старым городом в Иерусалиме есть никем пока не открытый подземный ход в скале. А перед этим он носился с идеей подлинной могилы царя Давида. А после этого он вбил себе в голову, что должен реконструировать все маршруты передвижения народа Израиля во время Исхода из Египта. В одиночку, разумеется. — Она посмотрела на него сбоку: — А ты со своим отцом как? Дружишь?

Стивен пожал плечами:

— Трудно сказать. Когда я был маленький… Я так и вижу его в моих воспоминаниях сидящим за письменным столом. Он адвокат, понимаешь? Открыл собственную адвокатскую контору, и с тех пор до моих шестнадцати лет я его практически не видел. В то время он регулярно работал по двадцать шесть часов в день, если верить его гонорарным счетам.

— Двадцать шесть часов? — Ей понадобилось некоторое время, чтобы она осознала, как это может быть.

— Это то, в чём адвокаты имеют преимущество перед остальными людьми, — сказал Стивен. — Они знают, как далеко они имеют право зайти и какими отговорками выпутаться в случае чего.

Они помолчали. Стивен допил коктейль до конца и поставил стакан на землю себе под стул. Зной звенел беспощадный, не было ни ветерка.

— Знаешь, что странно? — спросил он.

— Я не знаю здесь вообще ничего не странного.

— Они останавливают раскопки. Говорят: «Привет, ребята, это всё, большое спасибо». И никто не придёт ко мне и не скажет: «Мистер Фокс, мы бы хотели, чтобы вы ненадолго ещё задержались. Или хотя бы оставили нам ваш номер телефона на тот случай, если у нас возникнут вопросы».

Она посмотрела на него, вскинув брови:

— И это задевает твою гордость, так, что ли?

— Что за глупость. Это доказывает, что они больше ничего не ждут от меня. Я имею в виду, вот я нашёл эту штуку. Я её разрезал, как какой-нибудь тупой кладоискатель. Кого-то ведь должно было заинтересовать, как это выглядело изначально. Как оно лежало, когда я его нашёл. Действительно ли слой был нетронутый. Всякие такие вещи. Но нет. Никого не интересует, что я теперь собираюсь делать.

— Хм. А что ты собираешься делать? Стивен пожал плечами.

— Хороший вопрос. Конечно, я мог бы снять где-нибудь в Иерусалиме комнату. С другой стороны, тогда бы я уже никак не смог участвовать во всём, что здесь происходит. Пока не знаю. Зависит от того, что мы обнаружим сегодня вечером в лаборатории, — он коротко взглянул на неё и собрал все силы для того, чтобы осмелиться на ответный вопрос: — А ты? Её лицо омрачилось:

— Я ужасно зла на профессора. Взять и так просто выставить всех на улицу. А я на весь сезон раскопок сдала свою квартиру одной китайской студентке, которая изучает теологию. Здорово, да? Теперь мне остаётся переехать либо к моему брату, от чего он будет далеко не в восторге, либо к матери, от чего буду не в восторге я сама. Возможно, всё закончится тем, что я устроюсь куда-нибудь на другие раскопки.

Солнце, казалось, просияло в эту минуту ещё ярче. Ведь это были хорошие новости! Стивен выпрямился на стуле, сдвинул шляпу на затылок, придвинулся со своим стулом к ней поближе и с полушутливой дерзостью обнял её за плечо:

— Давай останемся здесь как можно дольше и будем им докучать, — сказал он, развеселившись. — Останемся до тех пор, пока они нас не вышвырнут.

Она вытерпела его объятие, и его рука, естественно, осталась там, где была.

— Я хочу использовать это время, чтобы определиться, действительно ли я хочу изучать историю, — сказала она, погрузившись в свои мысли. — Или я делаю это только потому, что это традиция в моей семье. Честно говоря, когда я смотрю на то, что здесь творится, я всерьёз подумываю: а не лучше ли будет изучать экономику и предпринимательство. Или ещё что-нибудь, чем можно ещё и деньги зарабатывать.

Стивен ощущал тепло её тела под своей рукой и её волосы, мягко падавшие на его предплечье.

— Хороший вопрос, — сказал он.

Патер Лукас сидел перед белым столиком и смотрел на стоящий на нём телефон. Это был громоздкий аппарат из чёрного бакелита, старый, как и всё остальное здесь. Стол стоял у окна, которое выходило на пыльный внутренний двор. Ворота были раскрыты, потому что для их голубого автофургончика, наверное, опять не нашлось места припарковаться на улице. В таких случаях машину загоняли во двор. Он подумал о том, что очень кстати будет загрузить в неё все картонные коробки, скопившиеся в углу двора.

Телефон. Патер Лукас смотрел на блокнот, лежавший перед его сложенными руками, раскрытый на той странице, с тем телефонным номером, воспользоваться которым он не думал никогда в жизни. По крайней мере, здесь, в этом самом незначительном в мире монастыре.

И уже в сотый раз с того момента, как вернулся в этот скромный кабинет, он взглянул вверх, на большое распятие, висевшее в простенке между окнами. Иисус уронил голову, и его фигура внезапно показалась монаху не религиозным произведением искусства из крашеного дерева, а живым телом. Из-под шипов тернового венца, казалось, сочилась живая кровь. И Он, казалось, смотрел сверху на него, патера Лукаса, францисканского монаха, слугу своего недостойного…

Неужто всё это только выдумка? Неужто мексиканец позволил себе сыграть с ним злую шутку? Нет. Нет, он чувствовал потрясение этого человека, его страстную веру. Нет. Разве что его самого кто-нибудь разыграл. Но он совершенно очевидно верил в то, что говорил.

Может быть…

Видеозапись, на которой снят Иисус Христос! Какое захватывающее дух представление. Какое чудо.

Может, нашёптывал в нём тихий, тишайший голос, в этом и была причина, почему он здесь. Может, с самого начала ему была уготована роль в этом чуде. Он смиреннейше служил здесь малым сим и за это оказался удостоен этого часа.

В дверь постучали, и вошел брат Джеффри.

— Брат Лукас, пора ехать. В половине пятого в отель привезут свежий товар для шаббата, и хорошо бы подгадать так, чтобы одновременно загрузили нам старый…

— Ещё одну минутку. Одну минутку. Я сейчас приду. Мне нужно сделать один звонок.

— Хорошо. Дверь закрылась.

Трубка телефона тяжело легла в его руку.

Джон Каун удивлённо поглядывал на своего итальянского представителя, пока совершенно не соответствующее его положению такси громыхало по мостовой, скорее подходящей для боевых колесниц римских легионеров, чем для современных транспортных средств. Но насколько уместно было говорить о современности применительно к этой расхлябанной таратайке, на которой Энрико Бассо встретил его в аэропорту?

— А что значит — прелат?

— Прелат — это почётный титул особенно заслуженных представителей католического духовенства.

— Это я знаю. Но я хотел говорить с кардиналом. Главным финансистом Ватикана.

— Главный финансист — это Папа.

— Папа?

Нездорово бледный Бассо глубоко вздохнул.

— Папа — самодержавный владыка. В его компетенции находится всё. Он может только делегировать свои компетенции.

— Кто же тогда контролирует его?

— Бог.

— Неплохо! — вырвалось у Кауна. Он выглянул из машины. Движение было такое же хаотичное, как в Израиле, но небо затянуто облаками, свет приглушённый, примерно как в Нью-Йорке в хорошие дни. — Так сказать, председатель правления без наблюдательного совета. И без акционеров. Или единоличный владелец. Можно позавидовать. Окей, и какой пост занимает этот тип?

— Он секретарь финансовой префектуры Святого престола.

— И что она собой представляет?

— Своего рода счётная палата, которую учредил в 1967 году папа Павел VI. Этот орган проверяет на легитимность все банковские счета, все балансы, все финансовые потоки. Возглавляет префектуру кардинал, которого, в свою очередь, контролирует коллегия из пяти других кардиналов. Помимо него, есть ещё восемь сотрудников и двенадцать консультантов, все они финансовые специалисты, и как раз этот секретарь, который всегда прелат.

Каун задумчиво кивнул. Естественно, он не рассчитывал на то, что такая институция, как католическая церковь, встанет на уши ради председателя правления какой-то незначительной информационной корпорации. Нет, конечно, — до тех пор, пока кот ещё в мешке. Пока он не объяснил им, что он, Джон Каун, возможно, держит в руках будущую судьбу этой церкви.

Они доехали до Ватикана. Массивные, подавляюще старые стены возвышались перед ними, как будто стараясь внушить им чувство их абсолютной незначительности. Швейцарский гвардеец в смехотворной униформе проверил их паспорта, сравнил со списком, позвонил по телефону и наконец пропустил их внутрь церковного государства. Человек в чёрной сутане вышел им навстречу, дал знак следовать за ним и повёл по длинным коридорам, в которых висели огромные картины, написанные маслом. Они то поднимались, то спускались по лестницам, пересекали сады, колоннады, миновали древний фонтан, и с каждым шагом в Кауне росло осознание того, на какого могущественного противника он замахнулся. Это тебе не какое-нибудь жалкое издательство, доведённое сыновьями основателя до краха и сбываемое за небольшие деньги; не фабрика картофельных чипсов, которую удалось прибрать к рукам путём ловкого финансового манёвра, — эта организация могущественна уже в силу одной только длительности своего существования. Тягаться в бизнесе с католической церковью — всё равно, что возжелать приобретения Гималаев.

Вместе с тем в нём росло уважение к Бассо. У этого человека, должно быть, действительно повсюду были связи, если за такое головокружительно короткое время он сумел устроить ему эту встречу. Замечательный сотрудник. Очень ценный.

Каун чувствовал, как напряжение у него под ложечкой опустилось ниже и, казалось, затвердело, превращаясь в чистую сталь. Это чувство было ему знакомо. То была готовность к бою.

Кабинет прелата Джузеппе Дженаро был на удивление маленьким. Вся мебель казалась средневековой, включая массивные тёмные столы, шкафы и стулья, один только ковёр стоил, должно быть, несметных денег.

— Я слушаю, — неприветливо сказал духовный служитель на очень итальянском английском после того, как они сели. При этом он поглядывал тёмными черепашьими глазками и беспрестанно двигал нижней челюстью.

Каун слегка подался вперёд и посмотрел собеседнику в глаза — телодвижения, хорошо зарекомендовавшие себя за бесчисленными столами переговоров по всему миру, — и начал:

— Сэр, меня зовут Джон Каун, я председатель правления Kaun Enterprises. Моё предприятие располагает активами более, чем…

Высохший старик нетерпеливо отмахнулся:

— Да, да, я всё знаю. Что вы хотите?

Прелат, казалось, был не слишком впечатлён значительностью своего посетителя. Каун набрал в лёгкие воздуха. В первую очередь было ясно одно: этот отвратительный гном в генрих-гиммлеровских очках с тонкой оправой и с реденькими волосами был препятствием, а не переговорным партнёром. Речь могла идти только о том, чтобы преодолеть его, а вовсе не о том, чтобы убедить.

— Моё предприятие финансирует значительные археологические раскопки в Израиле. В ходе работ мы натолкнулись на след одного артефакта из времён Иисуса, и этот артефакт может иметь решающее значение для католической церкви, — сказал Каун и затем добавил, поддавшись внезапному импульсу: — Настолько решающее, что о нём следовало бы говорить с Папой.

Он заметил, как сидящий рядом Бассо испуганно замер, а черепашьи глазки прелата сузились, разглядывая Кауна более подробно.

— Что же это за… артефакт? — спросил он. В его голосе слышалось неприятное металлическое дребезжанье.

— Как я уже сказал, у нас его ещё нет. Но скоро он у нас будет. Всё, что можно на этот момент о нём сказать — это то, что он, вероятно, однозначно и несомненно докажет, действительно ли состоялось воскресение Христа, — Каун сделал крошечную искусственную паузу, чтобы усилить эффект, прежде чем добавил: — Или не состоялось.

Прелат возложил пальцы на край стола так, будто собрался играть на клавире, и издавал ими лёгкий, барабанящий шум, пока раздумывал.

— Я не могу себе представить, что это может быть такое, что вы надеетесь найти, — сказал он наконец.

— Но вы ведь наверняка согласитесь со мной, что это имело бы выдающееся значение для церкви? — ответил Каун.

Взгляд духовного лица оставался холодным:

— Сожалею, но нет.

— Нет?! — Сталь в его подложечной ямке начала взлетать, как занесённый меч. — Извините, сэр, но не могли бы вы мне это объяснить? Я сказал, что мы напали на след исторического доказательства, которое раз и навсегда прояснит, воскрес ли Иисус из мёртвых или нет. Разве может церковь игнорировать это?

— Воскресение Христа — это откровение веры. Оно не зависит от научных доказательств, которые в основе своей всегда суть лишь интерпретации чувственных восприятий.

— Мой самолёт ждёт меня в аэропорту Рима. Кто-нибудь мог бы взглянуть на то, что мы нашли — будь то кардинал, эксперт-историк, пользующийся вашим доверием, или по мне хоть сам Папа. Сегодня вечером. Прямо сейчас. Перелёт длится два с половиной часа, дорога до места раскопок — один час. Он мог бы к полуночи уже вернуться назад.

— Святой Отец несёт на себе сверхчеловеческий груз всевозможных обязательств, — сказал секретарь. — Кроме того, он очень болен. Совершенно исключено, чтобы он по чьей-то спонтанной прихоти куда-то полетел. — Недовольное выражение его лица показывало, что он не особенно высоко ставит как прихоть, так и спонтанность. — То же самое в принципе я могу сказать и в отношении кардиналов.

— Тогда отправьте со мной учёного. Существует же папская академия наук. Со мной мог бы полететь кто-нибудь оттуда.

— Это решать не мне.

— Тогда кому же?

— В принципе это решает Его Святейшество. Каун вздохнул:

— Ну хорошо. Могу я хотя бы поговорить с ним?

— Если вы желаете аудиенции у Папы, вам следует обратиться в соответствующую префектуру. — Маленькие глазки за очками в тонкой оправе холодно блеснули. — Она откроется в понедельник.

Это было уму непостижимо.

— Послушайте, к тому времени мы, возможно, уже выкопаем эту вещь. Может быть, мы уже проведём пресс-конференцию. И, может быть, то, что будет там сказано, абсолютно не понравится Его Святейшеству. Ибо мы, возможно, докажем, что тогда всё происходило иначе, чем описано в Библии, и приверженцы веры станут толпами отрекаться от церкви.

— Истина, мистер Каун, — скривив тонкие губы, объяснил секретарь, — не демократична. Даже если случится то, на что вы намекаете, — а я убеждён, что этого не случится, — это не сможет явиться для Святой церкви поводом проповедовать что-то другое, чем то, что уже две тысячи лет является содержанием веры.

— Истина состоит в том, — ответил Каун, — что никто её не знает и что все мы только ищем её. Вот то, во что я верую.

Прелат сложил свои увядшие ладони.

— Тогда мне жаль вас, мистер Каун.

Кауну пришлось держать себя в руках, чтобы чувства не возобладали над ним. Тут ничего не добиться. Любое дополнительное слово было бы пустой тратой времени.

Он взглянул на Бассо. Тот был бледен как мел, а на его лбу выступили крошечные капли пота.

— Идёмте, — сказал Каун.

Райан сидел так, что через окно, которое снаружи было зеркалом, держал в поле зрения всю парковку. Если они уедут сегодня, он хотел бы знать, куда.

На коленях у него лежал плоский прибор, напоминавший те переносные телевизоры, которые одно время были в моде. Время от времени Райан включал его, и тогда на экране загоралась яркая точка, сантиметра на полтора в стороне от центра экрана. Если он поворачивал прибор, точка двигалась в противоположном направлении. Казалось, она всегда указывала в сторону парковки. Конечно, это была не случайность, потому что именно там стоял автомобиль, под крылом которого был прикреплён датчик пеленгатора. Автомобиль был прокатный. Точнее, машина Стивена Фокса.

Райан ждал. Он был большой специалист по ожиданию. Если уж ему приходилось ждать, он мог часами сидеть настолько неподвижно, что даже мигание век и дыхательные движения грудной клетки становились едва заметны. Когда охотишься на людей, важно уметь ждать.

Ему пришлось взглянуть на часы, когда появились Стивен Фокс и Юдифь Менец. Они сели в машину и уехали. Было около половины восьмого.

Райан потянулся к автомобильным ключам, которые лежали рядом на столе.

Створки высокого окна канцелярии, которая на официальных планах вообще не была обозначена, стояли открытыми. Издалека сюда проникали шумы ночного Рима — не громче жужжания насекомых, которые тщетно бились о москитную сетку. Парадоксальным образом эти тихие звуки усиливали впечатление тишины, царившей в этом крыле апостолического дворца.

Луиджи Баттисто Скарфаро был худой высокий сицилиец. Выразительный крючковатый нос, высокий лоб, чёрные волосы над которым были зачёсаны назад, и тонкие бескровные губы придавали его лицу аристократический вид, что ещё дополнительно подчёркивалось сутаной, в которую он был одет. Ему было тридцать шесть лет, но казался он старше. Семейная традиция требовала отдавать одного члена семьи в служение Святому престолу, чтобы уравновесить то обстоятельство, что остальные члены семьи работали на мафию, и Луиджи выпало в своём поколении поддержать эту традицию. Чтобы воспрепятствовать ещё одной фамильной традиции — в довольно молодые годы заболевать тяжёлой формой подагры, — он питался строго вегетариански, не курил и не пил. Но, невзирая на это, и на его пальцах уже появились характерные узловатые суставы, и у него были плохие зубы. Традиции были сильнее отдельной человеческой воли.

Он сидел за своим большим письменным столом, совершенно пустым, если не считать массивной бронзовой лампы — единственного источника света в высоком, просторном помещении — и двух листов бумаги. Вот уже несколько часов он заново перечитывал их и обдумывал.

Многое могло показаться старомодным в тайных помещениях Ватикана, но те, кто здесь работал, могли прибегать к самому богатому арсеналу, какой только существует по части добычи и передачи важной информации. Здесь применялись шифровки ещё в те времена, когда всё остальное население вообще не умело читать. Пусть это были пыльные фолианты, стоящие на полках, но в них содержалась подлинная история последних двух тысяч лет. Собирать информацию и составлять сообщения было одной из главных задач бесстрастной службы во благо церкви, и поэтому эти сообщения были, как правило, настолько же надёжны, насколько точны.

Эти две бумаги казались ему головоломкой.

Одна была запиской из префектуры финансовых дел Святого престола. Секретарь префектуры, прелат Дженаро имел беседу с одним американским предпринимателем по имени Джон Каун, который посетил его и утверждал, что на раскопках в Израиле обнаружена находка времён Иисуса, которая якобы способна доказать либо опровергнуть тот факт, что Иисус воскрес из мёртвых — что именно из этих двух возможностей, он не пожелал сказать по причинам, которые не приводились в кратком меморандуме.

Само по себе событие не содержало в себе ничего необычного. То и дело в Ватикан являлись какие-нибудь безумцы с самыми смелыми утверждениями. Археологические находки были лишь одной из разновидностей. То и дело возникала какая-нибудь личность, выдающая себя за Спасителя второго пришествия, и затем впадала в безбожный раж, когда вместо Папы, пришедшего преклонить перед ним колена, являлись три дюжих санитара, чтобы забрать его с собой. У других были видения, в которых чаще всего являлась Богоматерь и давала странные повеления, поскольку якобы близился конец света. Да, и раскопки. Согласно данным раскопок, Иисус якобы жил в восьмом веке в Южной Америке. А после воскресения убыл в Тибет. А задолго до своего якобы рождения действовал как один из библейских пророков.

И подобного рода безумные представления не ограничивались каким-то одним слоем населения. Религиозная мания на равных овладевала бедными и богатыми, образованными и безграмотными, ей были подвластны все профессии, возрасты, расы и оба пола. Нет ничего удивительного, что среди них оказался и известный американский медиамагнат. В конце концов, были даже президенты, которых преследовал нечистый дух или которые ощущали себя посланниками Всевышнего.

Единственным, заслуживающим внимание, было то, что Джон Каун обратился именно в префектуру финансовых дел. Будто ожидал, что его находку у него тут же купят, с руками оторвут.

Да, а ещё был второй листок. Скарфаро сложил кончики пальцев домиком, указательными пальцами подперев подбородок, и прочитал текст в сотый раз.

Сообщение поступило от францисканского патера из Иерусалима. Он сообщал, что к нему приходил человек, который работал на раскопках западнее Иерусалима. Как нарочно, на тех самых раскопках, которые вёл Джон Каун.

Этот человек — американец мексиканского происхождения — поведал патеру Лукасу, что именно было найдено на этих раскопках.

Якобы.


21

<p>21</p>

Из-за возникновения упомянутых причин раскопки пришлось внезапно свернуть. Неизвлечённые находки были помечены и присыпаны слоем песка. Извлечённые находки были размещены в собрании Рокфеллеровского музея (Инв. номера 1003400—1003499); за исключением артефакта, о котором говорилось в гл. XII.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Темнота опустилась как всегда быстро, почти без перехода. С наступлением темноты заканчивался шаббат, и Стивену показалось, что уличное движение сразу усилилось — тоже без перехода. Как только стемнело настолько, что пришлось включать фары, со всех сторон нахлынули машины, как будто дожидались за углом окончания дня покоя, а теперь вырвались на дорогу с дикой решимостью наверстать всё упущенное.

Сегодня утром он с нетерпением ждал вечера, чтобы вернуться в лабораторию и снова продолжить расшифровку письма из прошлого. Но в течение дня он так много размышлял над возможностями, интерпретациями и теориями, что у него, казалось, образовалась болезненная закупорка мозгов. И сейчас он просто ехал, ни о чём не думая, открытый всем впечатлениям.

Он мельком взглянул на Юдифь. Она смотрела в темноту, полную шныряющих огней, и была погружена в свои мысли.

— Ты жалеешь, что так получилось? — спросил он. Ей понадобилось время понять, что он имеет в виду.

— Нет. Нет, я думаю, так даже лучше.

— Я бы на твоём месте переехал к Иешуа. Я только что представил себе, что бы было, если бы я позвонил своей матери и сказал ей, что приеду в гости на два месяца. Тут бы такое началось! Она бы мыла, стирала и готовила и носилась со мной, пока не рехнулась от материнского счастья. Нет уж, спасибо. Лучше ночевать под мостом.

— Если я перееду к Иешуа, то не пройдёт и пяти дней, как обнаружится, что это я готовлю, мою и стираю. Ты хотя бы представляешь себе, какое у него холостяцкое жильё? В его кухне ни к чему нельзя притронуться без щипцов, а чтобы навести чистоту в его комнате, пришлось бы воспользоваться огнемётом. Так что лучше уж я перееду к матери. Там хотя бы чисто, и она будет ухаживать за мной, а не наоборот.

— Хороший аргумент, — признал Стивен. Она повернулась так, чтобы видеть его сбоку:

— Мне было бы интересно посмотреть, как ты живёшь у себя дома.

— Очень хорошо живу. Я бы тебе с радостью показал, но это в пяти тысячах миль отсюда.

— Ты же вроде говорил, что живёшь в студенческом городке? Но ведь тогда у тебя там только крошечная комнатка.

— У всех остальных действительно крошечные комнатки. Но там есть квартира для коменданта, на самом верхнем этаже, с великолепным видом на лес и на озеро, она пустовала с тех пор, как университет начал экономить на персонале и сократил должность коменданта. Каким-то чудом мне предложили эту квартиру, и я, естественно, воспользовался этим предложением.

— Ага, каким-то чудом. Ясно.

— Две комнаты с холлом, просторные, светлые, с встроенной кухней и крытой террасой. Ты бы тоже согласилась.

— Особые запросы, как всегда. И в каком же состоянии твои две комнаты с холлом?

— У меня очень чисто.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ты и есть тот единственный мужчина на земле, который сам убирает свою квартиру?

Стивен тонко усмехнулся.

— Нет. Я единственный студент в университетском общежитии, который может позволить себе домработницу.

— Ну, понятно. И я ещё спрашиваю! — она снова отвернулась и стала смотреть вперёд.

Стивен раздумывал, не было ли это тактической ошибкой. На молоденьких студенток его благородно обставленная квартира действовала весьма возбуждающе, но им-то он мог её показать, а не рассказывать о ней. Но стоило начать рассказывать, как чистейшая правда превращалась в хвастовство.

Но Юдифь, казалось, тут же забыла об этом и снова погрузилась в свои мысли.

— Я просто пытаюсь посмотреть на это без драматизма, — сказала она через некоторое время со вздохом. — Я про то, чтобы переехать к матери. В принципе, это совсем неплохо. Конечно, в своё время я приложила все усилия, чтобы уйти из дома. Все, кроме замужества, я имею в виду. Замужество было бы самым простым выходом. И в принципе я своего добилась: у меня своя квартира. Своя жизнь. А сейчас ведь это всего на несколько недель. Почему бы дочери не пожить несколько недель в родном доме? — Она засмеялась: — Знаешь, что она мне рассказала? Вчера вечером позвонил какой-то мужчина и спросил меня. Представь себе. Она приняла это за знак судьбы, естественно.

— Что за мужчина? Бывший поклонник или вроде того?

— Не думаю. Он говорил только по-английски.

Мимо них прогромыхал большой бензовоз.

Одно колесо попало в выбоину и ударилось.

Стивен посмотрел в зеркало заднего вида, задумчиво покусал губу и снова стал пристально вглядываться в зеркало.

— Что-то не так? — тревожно спросила Юдифь. — Ты что, ревнуешь или что?

Стивен достал из кармана куртки свой мобильный телефон, включил его и набрал пин-код, чтобы телефон заработал.

— Ты знаешь рабочий телефон своего брата?

— Да, а что?

Он протянул ей мобильник:

— Позвони ему.

Райан следовал за ними на безопасном расстоянии и только один раз, вскоре после того как они свернули на оживлённую скоростную магистраль в сторону Иерусалима, он подъехал поближе, чтобы удостовериться, что тёмно-синий маленький «фиат», за которым он следует, действительно машина Стивена Фокса и что сам он вместе со своей подругой действительно едут в этой машине. После этого он отпустил их далеко вперёд. Он мог не напрягаться — пеленгатор, который лежал рядом с ним на пассажирском сиденье, не упускал их из виду.

Это была самая волнующая часть его работы — охотиться на людей. Из всех зверей человек — самый опасный, потому что это единственная дичь, достойная своего охотника. Даже в такой маленькой, безобидной экскурсии, как сегодня, его воспоминания будили в крови волнующие моменты. Медики называют это адреналином, а для него самого это было просто другое слово для обозначения жизни. Этот человек действительно по-настоящему жил только тогда, когда охотился.

Сумерки были короткими, и после того как на землю опустилась тьма, Райан видел лишь пару задних огней. Без своего пеленгатора он бы их давно упустил из виду.

Чего им обоим надо в Иерусалиме? Что они делали там вчера? Что вообще могла делать эта молодая пара в святом городе во время шаббата? Мать Юдифи они не навестили. Может быть, они были приглашены на какую-то вечеринку? Но тогда зачем они едут сегодня снова? Может, они снимают номер в почасовом отеле? Но если им так надо трахаться, они могли бы делать это хоть целыми днями в палатке Фокса. Как ни крути, а их поездка не имела смысла.

Райан не любил, когда вокруг него творились вещи, не имеющие смысла. По его опыту это означало, что в действительности происходит то, чего он не знает.

Впереди показался Иерусалим. Он бросил взгляд на экран пеленгатора. Светлая точка всё ещё была на месте.

— Что-то ты грустный, будто недоволен чем-то.

— Да, — кивнул Эйзенхардт и прочесал растопыренными пальцами слипшиеся от пота волосы. Что-то с кондиционером было не в порядке. Телефонная трубка около уха неприятно повлажнела. — У меня такое чувство, будто я сижу здесь бестолку. И страх, что в какой-то момент меня с криком и руганью погонят отсюда, потому что я не оправдал ожидания, которые никогда не были конкретно артикулированы. Как у Кафки — в «Процессе», где главный герой так и не узнал, в чём его, собственно говоря, обвиняют.

— Но ведь у тебя есть обратный билет. Ты в любой момент можешь повернуться и уйти, если чувствуешь себя не в своей тарелке, — сказала Лидия. — А чтобы тебе лучше себя чувствовать: гонорар за первые пять дней сегодня пришёл на наш счёт. Почти двадцать тысяч марок. Они нам очень кстати.

— Двадцать тысяч?

— Десять тысяч долларов в пересчёте на марки. Минус налог на добавленную стоимость. Так что всё правильно, — Лидия была в их семье министром финансов. — Так что если ты сумеешь продержаться ещё несколько дней, это будет совсем не плохо.

— Хм-м, да. В принципе даже хорошо…

— Ну вот.

— А ты как там без меня?

Он услышал, как она засмеялась:

— Ах, честно говоря, не очень большая разница, дописываешь ты роман в своём кабинете или торчишь где-то в Израиле.

— Спасибо. То, что мне было нужно. — Он почувствовал тоску по ней — на уровне физической боли, по близости её тела, по запаху её волос, по прикосновению её кожи. — Но хоть чуточку-то тебе меня не хватает?

Пауза. И потом она произнесла — грудным, изменившимся голосом:

— Каждый вечер.

— Мне тебя тоже. Они помолчали.

— Я никакого представления не имею, в чём там у вас дело, — сказала Лидия. — Ты говорил, что ты на раскопках и что найдено что-то значительное, и с тех пор я всё время думаю, какое отношение ко всему этому имеешь ты. Если бы ты писал хотя бы исторические романы… Но научный фантаст? Я не понимаю. Не вижу смысла.

Петер Эйзенхардт помедлил. Он чувствовал потребность освободиться от чего-то. Облегчить душу. Выговориться, чтобы жена успокоила его страхи, как бывало всегда, когда фантазия уводила его слишком далеко.

— Знаешь, что меня больше всего изводит? То, что я не могу отделаться от подозрения, что…

В мобильном домике, где размещался административный центр, в тот момент, когда Петер Эйзенхардт поднял телефонную трубку, включился старомодный катушечный магнитофон. А теперь лента закончилась, хвостик её соскользнул с катушки, прошелестел через записывающую головку и начал вхолостую мотаться по заполненной катушке — флаш-флаш-флаш, — что привлекло внимание техника. Он отложил потрёпанный томик, который как раз читал, неторопливо встал и выключил магнитофон. Потом снял заполненную катушку и положил её в специальную пластиковую коробку, пустую катушку переставил на другую ось, взял новую катушку с чистой плёнкой, освободил её от упаковки, тщательно подписал этикетку: порядковый номер записи, дату и время, и наконец зарядил магнитофон, и всё это время голос Эйзенхардта звучал в маленьком встроенном громкоговорителе:

— …что здесь инсценировано какое-то крупное надувательство. Этот профессор, который руководит раскопками, далеко уже не юноша. Может быть, это последнее в его жизни предприятие такого рода. И я узнал, что он, несмотря на то, что роется в Израиле уже с конца шестидесятых годов, так ничем значительным и не обогатил науку. Так что сейчас у него вроде как последний шанс.

— И ты думаешь, что он сфальсифицировал находку.

— Я не знаю. Но что-то здесь отдаёт гнильцой, и это меня сильно беспокоит.

Лидия вздохнула:

— Пожалуйста, береги себя, ладно?

— Да. Я постараюсь.

Плёнка начала снова вертеться в тот момент, когда Эйзенхардт закончил разговор с женой, и плёнка остановилась. Техник вернулся к своему столу и снова принялся за свой триллер.

Из разговора, который он слышал, он не понял ни слова. Он не говорил по-немецки.

Райан выключил фары и заглушил мотор, пустив машину катиться последние метры до полной остановки. Потом он немного посидел в тишине.

Парковка на другой стороне дороги была пуста. Если не считать маленького «фиата», припаркованного под кустом. Световая точка на пеленгаторе указывала прямо в этом направлении.

Всё было тихо. Практически никакого движения по улице. Райан подождал, пока проедут все машины, потом быстро вышел и пересёк улицу.

Там он остановился и постарался придать себе вид безобидного прохожего, а сам в это время принюхивался и присматривался. В воздухе пахло выхлопными газами, пылью, канализацией и далёким, обворожительным ароматом цветов. Машина стояла тихо и мёртво.

Что-то здесь было не так.

Райану не раз приходилось вести наблюдение за машинами, на заднем сиденье которых парочка занималась любовью. Это сразу было видно по амортизаторам. Это было слышно.

Он не спеша подошёл ближе. Машина была пуста.

— Проклятье, — пробормотал Райан.

Он осмотрелся. Это был, если верить карте города, правительственный квартал. Он разглядел протяжённое здание министерства финансов, увидел краешек министерства внутренних дел и крышу кнессета, израильского парламента. Какого чёрта понадобилось молодой парочке в этом месте в такое время суток?

Райан вернулся к своей машине, сел за руль, поставил спинку сиденья вертикально и стал ждать. Ждать он умел. В этом деле он был профессионал.

Иешуа был явно не в духе, когда вёз их по городу. К тому же все светофоры словно сговорились и загорались красным прямо у них перед носом. Юдифь на заднем сиденье посмеивалась над ним.

Стивен вздохнул:

— Это было всего лишь подозрение, не более того, ясно? Я просто не хотел рисковать. Этот Райан сегодня полдня ползал под машинами. А вчера кто-то звонил вашей матери и говорил по-английски. Это наводит на мысль, что мы под наблюдением, разве не так?

— Конечно, — прорычал Иешуа.

— И если к моей машине прицеплен жучок, то наверняка так, что его не сразу найдёшь, тем более в темноте.

— Конечно. Извини, до сих пор я не знал, с кем имею дело, а то бы поставил в холодильник бутылку «Мартини».

Ему пришлось успокаивать Бассо. Адвокат был действительно на исходе сил, и уж ни в коем случае не по его вине дело не выгорело. Он успокоил его, похвалил и отпустил домой, чтобы тот смог наконец выспаться. Теперь Каун стоял на балконе своих апартаментов в отеле, держа в руках большой стакан виски со льдом, смотрел на ночной Рим и пытался проанализировать, почему он провалил дело.

Потому что повёл себя как зелёный новичок — ринулся в Ватикан и ждал, что с наскока одолеет величайшую в мире крепость — он, Джон Каун, образцовый менеджер третьего тысячелетия. Мастер кинетической энергии. И из-за избытка кинетической энергии он даже не потрудился выполнить домашнее задание. Он с трудом сдержался, чтобы не шарахнуть об пол ни в чём не повинный стакан.

Разве хоть раз в жизни, готовясь к переговорам, он ограничился лишь экономическими сведениями о другой стороне? Экономические сведения — это всего лишь мёртвые, несущественные цифирки. Люди — вот что было главное! Разве не было его железным правилом не встречаться с деловым партнёром, предварительно не разведав, с кем он имеет дело, не разузнав его сильные и слабые стороны, его мечты и страхи?

Как он, например, заполучил «South African Times»? Он узнал, что Лоуренс Трамбул, престарелый владелец газеты, не доверял управление ею своему сыну. И тогда склонил его к продаже. При этом он сумел существенно снизить цену, названную Трамбулом, потому что выведал, что Трамбул — фан «феррари». За то, что Каун отписал ему свою часть акций Ferrari, сдуру приобретённую им когда-то на благоприятных условиях неизвестно зачем, и, кроме того, устроил Трамбулу место в контрольном совете, этот южноафриканский газетный король готов был буквально подарить ему своё предприятие.

То был успех. А здесь, сейчас, в самом, может быть, большом и важном предприятии своей жизни он просто ринулся вперёд, понятия не имея, кто в церковной иерархии какую имеет компетенцию, кто за какие ниточки дёргает и у кого какие пятна на жилетке.

Кинетическая энергия? Он слишком пожадничал. Хотел получить всё разом. Он мог бы назвать много людей, причинивших ему ущерб, но никто не навредил ему так, как он сам себе навредил своим лихорадочным нетерпением и манией величия.

Ну хорошо. Он проглотил виски и ощутил в горле приятное жжение. Он даст Бассо новое задание и в нужный момент ещё вернётся и победит, как он, в конце концов, побеждал всегда. А теперь пора было лечь в постель, хоть это и значило, что потом снова наступит утро, мучительное, нестерпимое утро.

Стивен с прошлого раза запомнил лабораторию Рокфеллеровского института как мрачный неуютный подвал, и был теперь удивлён, какое это на самом деле светлое и приятно прохладное помещение. Он несколько мгновений раздумывал, не изменилась ли здесь обстановка, а потом понял, что причина в нём самом: сегодня вечером он был

гораздо свежее, чем вчера, когда приехал сюда после напряжённого рабочего дня под палящим солнцем и продержался до половины пятого утра. Ничего удивительного, что воспоминания остались не самые приятные.

— Вчера мы немного поспешили, — сказал Иешуа, доставая ванночку с первым листом из выдвижного ящика, куда он, видимо, запер её, когда они ему позвонили и попросили приехать за ними в город. Кажется, он уже забыл свою досаду, вызванную тем, что они прервали его занятия. — Насчёт Иисуса никогда не было. Эта фраза была вырвана из контекста.

—Вот как! — удивился Стивен.

Иешуа поставил ванночку под ультрафиолетовую лампу и включил её. Новая трубка вспыхнула без промедления, и ультрафиолетовый луч высветил фразу, которая оказалась существенно длиннее:

Я боялся, что смысл всего этого в том, что Иисуса ни-

когда не было и что это я был призван играть его роль.

— Странно, — сказала Юдифь после того, как они все трое молча постояли над золотисто мерцающими строками. — Что же это значит?

— Понятия не имею, — сознался Иешуа. — Но в любом случае это не значит, что Иисуса никогда не было. Скорее наоборот.

— Я думаю, нам надо действовать систематически, — сказал Стивен. — Просто начать с самого начала и продвигаться вперёд. Иначе мы всё время будем теряться в догадках, и у нас лопнет в конце концов голова.

Иешуа посмотрел на верхнюю часть листа, которая была в отчаянном состоянии: истрёпанная и продырявленная. Паутинообразная структура влажной японской бумаги частично удерживала крошечные кусочки бумаги, но нельзя было сказать с уверенностью, на своих ли местах эти кусочки лежат.

— Боюсь, что это будет не особенно результативно.

— Но наверняка самые важные вещи — в самом начале письма.

— Тем хуже.

Он снова налил два своих раствора в плоские чашки и приготовил ватные тампоны. Стивен взял лабораторную фотокамеру, чтобы удостовериться, что она заряжена, и прикрутил её к штативу. На сей раз он намеревался с самого начала всё тщательно документировать.

Проявить древние следы шариковой ручки на разрушенных участках бумаги оказалось особенно тяжело. Юдифь и Стивен сидели рядом с Иешуа и неотрывно следили за его работой. Первые часы пролетели как одна минута, и со временем в лаборатории распространился отвратительный запах, от которого у всех снова разболелась голова.

Это была игра в пазл-мозаику. Какие-то фрагменты — после того как они становились читаемы — они передвигали на другие места, где те имели больше смысла. В конце концов Иешуа с тяжёлым вздохом откинулся на спинку стула и сказал:

— Надо остановиться. Проветрить хоть немного. Юдифь встала и открыла дверь в коридор. Много это не

дало. Стивен тем временем установил штатив в позицию и фотографировал расшифрованный текст письма.

…нашедший это…..имя Джо……….Родился 1-го……риканском штате Аризона. По страннойприхоти судь…….лось так, что мне придётсяумереть в Палест… первого века, и я благо-словлён па это.Юдифь смотрела поверх его плеча, пока он делал снимки.

— Не знаю, — сказала она. — Это совсем не похоже на письмо, которое путешественник во времени написал бы своему сообщнику.

— Да. Однозначно не сообщнику.

— И самых важных слов, конечно же, не хватает. Его имя. Дата его рождения. Ничего, что помогло бы его идентифицировать.

— Если он что-то задумал, он ещё повторит важные данные.

— Ах, это только теоретически так, — огорчённо сказала Юдифь. — Бутерброд всегда падает маслом вниз. Связка ключей, которую ищешь, оказывается в самом последнем ящике. А самые важные слова древнего письма оказываются нечитаемыми. Очень странный закон.

Райан поднял голову, когда подъехавшая машина остановилась позади него. Полицейская патрульная машина. Вот чёрт! Он быстрым, по возможности незаметным движением смахнул пеленгатор под сиденье и вытянул рубашку из-под ремня брюк, чтобы прикрыть боевой нож, висящий на поясе.

Он наблюдал в зеркале заднего вида за их действиями. В машине было двое полицейских, и вели они себя абсолютно профессионально. Один из них звонил по телефону, и темой звонка без сомнения были номерные знаки машины Райана. Тут ему нечего было бояться: машина была арендована на фирму N.E. W. Но это показывало, что полицейские знали своё дело.

Потом, когда этот вопрос был прояснён, один из них вышел из машины, оставшись рядом с ней, и снял свой МП с предохранителя. Потом вышел другой и медленно пошёл вперёд. Райан так же медленно опустил стекло. Полицейский, коренастый мужчина лет сорока, с поседевшими и поредевшими за время службы волосами наклонился к нему и сказал что-то на иврите.

— Извините, я понимаю только по-английски, — ответил Райан и протянул ему свой паспорт. — Как я догадываюсь, вы хотите проверить мои документы.

Полицейский изучил его паспорт.

— Вы американец? — спросил он, демонстрируя хороший английский.

—Да.

— Пожалуйста, ваши водительские права. И документы на машину.

Райан подал ему всё это, и тот удалился к себе в машину. Райан видел, как он звонил, в то время как его коллега оставался на занятой позиции. Потом он снова подошёл к Райану, вернул ему документы и спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Я жду.

— Чего или кого?

— Я обязан вам это говорить? Бровь представителя закона дрогнула:

— Нет, вы не обязаны, но я могу вас временно задержать, поскольку вы в непосредственной близости от правительственных учреждений вели себя подозрительно.

Райан кивнул. Историю он уже заранее заготовил.

— Ну хорошо, если так надо… Видите машину вон там, на парковке? Она принадлежит парню, с которым моя подруга изменяет мне. Я не знаю, где они оба сейчас, но я хочу дождаться их возвращения.

— А, — понял полицейский.

— Пусть она ответит, — добавил Райан. — И больше ничего. Она уже несколько недель увиливает от разговора, говорит, что мне всё только кажется…

Полицейский вздохнул. Опершись локтем о крышу машины, он наклонился к окну:

— Друг мой, поверьте человеку, дважды разведённому: это ни к чему не приведёт. Что с воза упало, то пропало. Отпустите её с миром.

— Но… — Райан растерялся. На такое участие в его судьбе он не рассчитывал.

— Я знаю это, поверьте мне. Такими действиями вы только погубите всё. Поезжайте домой и дайте ей шанс самой к вам вернуться. А если нет — ну что ж, с вашей внешностью вам достаточно выехать вечером в Тель-Авив, и у вас будет другая, не хуже.

Райан уставился на полицейского.

— И всё-таки я лучше подожду здесь, сэр. Чтобы, э-э, раз и навсегда прояснить дело.

Отеческий взгляд полицейского приобрёл стальной блеск.

— Мне очень жаль, старина, но этого я не могу допустить. Вам придётся сейчас уехать отсюда и больше здесь сегодня не показываться.

Я думаю, произошёл нечаянный провал во времени, не знаю уж, как это происходит. У меня нет этому объяснений.

Этo случилось во время осмотра некрополя Бет— Шеарима, экскурсия была включена в мою путёвку по Галилее. Когдa наша группа продвигалась по катакомбам, я слишком углубился в чтение надписей и в рисунки на гробницах и стенах — и отстал от остальных. Когда я двинулся их догонять, то заблудился и очутился в маленьком подвальном помещении, из которого выбрался наверх в совершенно другой город. Я не сразу понял и не сразу смог примириться с тем, что оказался в другой исторической эпохе — в чём был и с видеокамерой в сумке-футляре. К счастью, меня приютила одна семья, они noкормили меня и выделили место для ночлега: нары, застеленные соломой. Со временем я выучил язык и смог выполнять простые крестьянские работы, чтобы не быть дармоедом. Конечно же, я пытался понять, каким образом меня постигло тaкoe, и искал пути

возвращения назад, в своё время, но тщетно. Когда я влюбился в младшую из двух дочерей в приютившей меня семье, а она в меня, я nрекратил мои усилия, женился на ней и был счастлив так, как и мечтать никогда не мог.

Потом разнеслась весть oб одном nроповеднике из расположенного неподалёку Капернayма. Егo звали Ииcyc, и люди говорили, что он творит чудеса. Тогда я распаковал cвою видеокамеру, про которую совсем было забыл, и отправился в путь. В моём распоряжении был всего один комплект батарей, которые к тому же несколько лет пролежали в бездействии, но работали они отменно. Может, причина кроется в местном жарком климате, но когда я давал батареям полный отдых, они казалось, подзаряжались сами собой. Постепенно мне удалось отснять три видеокассеты, которые были у меня с собой, третью, к сожалению, не полностью потому, что батарeи, в конце концов всё-таки сели.

С того момента, как мне стало ясно, чтo я очутился в Палестине начала христианской эры, я жил в страхе, который сегодня кажется мне смешным. Я боялся, что смысл всего этого в том, что Иисуса никогда не было, и что это я был nризван сыграть его роль. Когда я потом увидел его…

На этом текст первого листа заканчивался.

Они стояли, склонившись над пластиковой ванночкой, и смотрели на сырую, серую бумагу, на которой призрачно светились строчки письма. Глаза их горели. Головные боли, вызванные химикалиями, запах которых они давно уже перестали ощущать, были убийственными. На часы больше никто не смотрел. Время, казалось, в какой-то момент остановилось.

— Значит, это правда, — тихо сказала Юдифь. — Это странник во времени. И он снял Иисуса на видео.

— Да, — кивнул Стивен. — Однако первоначальная теория не подтвердилась. Это было не запланированное путешествие, а случайность, — он отставил фотоштатив в сторону. Надо будет не забыть вынуть из камеры плёнку. — Может быть, на втором листе будет сказано, где спрятаны кассеты.

— Но не сегодня, ладно?

Стивен посмотрел на неё. В странном освещении лаборатории она была бледна, как стенка.

— Эй, мы же на шаг от разгадки! Ещё десять минут — и мы всё узнаем!

Она со вздохом закатила глаза:

— Сколько раз сегодня я уже слышала это? Иешуа громко откашлялся.

— Я боюсь, что Юдифь права.

Он выключил ультрафиолетовую лампу и принялся убирать чашки и бутылочки, бросая использованные ватные тампоны в мусорное ведро и ставя на место стулья.

— Эй, — попытался отрезвить его Стивен. — Иешуа! Профессор Иешуа! Неужто ты сдашься и отступишься у самой цели?

— Дело не в отступлении.

— Может, раздобыть тебе что-нибудь поесть? Сварить кофе? Мы могли бы прогуляться на свежем воздухе, а дверь пока оставить открытой, чтобы проветрилось, а потом с новыми силами вернулись бы к работе…

— Нет, Стивен, дело не в этом, — Иешуа со стуком опустил крышку мусорного ведра и с удручённой миной облокотился о стол с вмонтированной в него раковиной. — Я так уповал на то, что это окажется на первом листке. Правда. Дело не в том, что я не могу продолжать — просто не получится.

Петер Эйзенхардт встрепенулся и проснулся. Вот оно! Вот она, мысль, которая смутной догадкой преследовала его уже несколько дней, не обретая конкретных черт. Важная мысль. Тревожная мысль. Наконец-то он её поймал.

Он быстро включил свет, сунул ноги в комнатные туфли, набросил халат и поспешил в переговорную комнату, из которой всё ещё не выветрился запах пота и спора. Он вытянул из флип-чата большие листы бумаги, взял фломастеры, разложил всё это на столе и уставился на них. Да. И как он до сих пор не додумался до этого? Взаимосвязь лежала прямо на ладони, и логика её была прямо-таки сокрушительной.

Но Кауну она не понравится.

Взгляд его пробегал по ключевым словам, стрелкам и символам, которыми он отмечал все предыдущие рассуждения, и не встречал в них ни противоречия, ни спасения, ни окольного пути.

Каун не смог бы показать это видео по телевизору.

Что бы ни случилось.

Писатель почувствовал, как его сердце учащённо забилось. Оттого что кто-то отправился в прошлое, стало возможно предсказать будущее. Стало неотвратимым то, что должно произойти.

Жуть какая.

Его привлёк шум снаружи. Звук закрываемой дверцы автомобиля на парковочной площадке. Эйзенхардт подошёл к окну, отодвинул шторку и выглянул.

То был Райан, он шел от парковки, засунув руки в карманы, и в ярости пинал попадавшиеся под ноги камни. Он заметил щёлочку света, падающую из окна домика писателя, и метнул в его сторону убийственной силы взгляд. Эйзенхардт быстро опустил штору, убрал все свои бумаги, выключил свет и снова лёг в постель.

Стивен моргал и непонимающе смотрел на Иешуа:

— Что значит не получится?

— Собственно, я всё это время собирался сказать. Я экспериментировал со вторым листком перед тем, как вам приехать, но шрифт там так и не проявился. Не воспринял раствор. Понятия не имею, почему.

— Шрифт не проявился? Не воспринял раствор? — глупо повторил Стивен. Лаборатория, столы, полки, ультрафиолетовая лампа — всё это вдруг медленно завертелось тёмным водоворотом. — Значит ли это…

—Да.

— Ты уверен?

Иешуа оттолкнулся от раковины и широкими шагами двинулся к своему столу.

— Разумеется, я уверен. А ты как думаешь?

— Но как это может быть? Я хочу сказать, ведь на первом листке всё прекрасно сработало. Почему же не подействовало на втором?

— Понятия не имею, — прорычал Иешуа и затянул плёнкой ванночку, чтобы её содержимое не высыхало. — Может, другая бумага. Может, другие чернила. Может, причина в том, что второй лист лежал снаружи, когда они были сложены, и входил в соприкосновение с пластиковым конвертом инструкции. Я только знаю, что шрифт на втором листе не проявляется.

— Ну ничего себе, — воскликнул Стивен, воздел руки и снова бессильно их опустил. — Что же теперь делать?

— Идти спать, — Юдифь вдруг оказалась с ним рядом и нежно удержала его. — Утро вечера мудренее.

Иешуа потёр глаза.

— Сейчас у меня нет никаких идей. Мне надо порыться в библиотеке. Навести кое-какие справки, поспрашивать кое-каких людей. Обследовать эту бумагу. Может, что-то и придёт мне в голову.

— Послушай, — выдохнул Стивен. — Это уму непостижимо. Быть так близко к разгадке и…

Ему было приятно чувствовать на своём плече руки Юдифи.

Вид у Иешуа был совершенно несчастный.

— И это ещё не всё.

— Да? Что же ещё? Давай, добивай.

— Профессор Уилфорд-Смит с завтрашнего полудня зарезервировал лабораторию для себя. Он хочет изучить скелет и инструкцию.


22

<p>22</p> Отправитель: DonaldFrey@ans.new.comПолучатель: JohnKaun@ny.new.comСообщение-Ид:Тема: Переговоры в Мельбурне, СРОЧНОMite— Version: 1.0Content— Type:text/plain; charset=iso-8859-lДжон, мне неприятно Вас беспокоить, но переговоры под угрозой! Группа Мёрдок, как я слышал, сделала им новое предложение. Мне больше нечем их удерживать. ПОЖАЛУЙСТА, позвоните мне! ДонБыло холодно. Холодно и сыро, неприятно, как ни крути. И затылок ломит, невозможно выдержать. Но по крайней мере было уже светло, значит, наступило утро… Стивен резко сел и осмотрелся. Он сидел в своей машине. Почему он сидел в машине? И Юдифь лежала рядом с ним, скрючившись в немыслимой позе на разложенном пассажирском сиденье. Постепенно он всё припомнил — их обратная дорога в ночи… как у него слипались глаза… как Юдифь заснула сидя… Кончилось тем, что он остановился на первой попавшейся площадке для отдыха, разложил сиденья и тоже блаженно заснул.Теперь затылок его так свело, что позвонки заскрипели, когда он попытался пошевелить шеей. Омерзительное ощущение. Он разминал себе плечо рукой, а другой вытирал запотевшее стекло. Чтобы стёкла запотевали ночью в этой жаркой пустынной стране? Но ночью было холодно, поэтому он так замёрз.Он посмотрел на часы. Половина седьмого. Когда же они уехали из лаборатории? Наверное, около четырёх. Значит, они проспали около двух с половиной часов. Ну, так он и чувствовал себя. И череп у него гудел от химических испарений в лаборатории.Юдифь лишь пробормотала что-то во сне, когда он открыл дверцу и вышел, а в машину ворвался свежий воздух тёплого утра и разогнал влажное удушье, заполнявшее её, как мокрая вата. Кажется, она не хотела просыпаться.Лучше всего, если он сейчас продолжит путь в лагерь. И там — немедленно на походные кровати.Только немного освежиться. Подвигать руками, размять ноги. Движение на дороге уже очень оживлённое, хотя ещё совсем рано. Воскресное утро. Но здесь Израиль, и воскресенье у них — рабочий день.И ему надо наконец обдумать, что делать дальше. Какие у них, собственно, есть зацепки. Сегодня Каун хотел начать исследование скелета и инструкции по эксплуатации. Это была гонка, и пока что они шли ноздря в ноздрю. Чувствовать, что твой череп набит стекловатой — не очень хорошая предпосылка для гонки.Итак, спать. Он снова сел в машину, завёл мотор. Юдифь встрепенулась, приподнялась, но снова скрючилась и заснула, посапывая, когда он тронулся.Папа вставал обычно в пять часов утра и после утреннего туалета полчаса молился в своей личной капелле. После этого он полностью одевался — с недавних лет с помощью одного молодого монаха, — прежде чем приступить к завтраку, который он проводил обычно с двумя-тремя кардиналами в маленькой столовой с розовыми обоями за простым деревянным столом. Разговор, по большей части, шёл о служебных делах; на личное времени не оставалось, да и личного уже ничего не было. С годами частная персона, которой Папа был когда-то, перестала существовать.Скарфаро, естественно, хорошо знал весь распорядок дня Папы. Сам не любитель вставать рано, он всё же незадолго до семи часов уже явился к личному секретарю, который вёл календарь встреч главы церкви, чтобы получить аудиенцию. Секретарём был нелюдимый француз с редкими волосами, лет пятидесяти. Он не знал, какую, собственно, должность занимает Скарфаро. Единственное, что он знал — это то, что Святой Отец велел ему пускать к себе сицилийца в любое время.Покои Папы были покои средневекового князя. Стены, потолки, полы — всё было предельно роскошным и вычурным. Роскоши было столько, сколько могло вместиться. Бесценные художественные полотна на стенах, дорогая инкрустация на полу, причудливая лепнина на потолке, картины в массивных золочёных рамах, гобелены, люстры, огромная кровать с барочным пологом — и всюду распятия всех размеров, цветов и форм. Ничто из этих предметов не принадлежало человеку, который занимал этот пост, и ничто не носило на себе отпечаток его личности; всё это он унаследовал от своего предшественника и передаст дальше своему преемнику, и если кто-то имел возможность освоиться в этом великолепии, которое поначалу просто оглушало, то человек чувствовал себя здесь скорее как в обжитом музее, чем в уютном доме. Хотя Скарфаро знал, что здесь, само собой разумеется, регулярно и основательно убирали, ему всегда мерещился запах пыли.Папа сидел в высоком кресле посреди своего рабочего кабинета, у одного из высоких окон так, что свет раннего солнца падал на него. На столике рядом с ним стоял стакан чая, а на коленях покоилась папка с газетными вырезками, которые все были фотокопированы в увеличенном виде, чтобы ему легче было их прочесть.Он испуганно вздрогнул, когда Скарфаро вошёл. Видимо, он задремал.

— Завтрак утомляет меня всё больше и больше, — тихо сказал Папа, когда Скарфаро преклонил перед ним колена и поцеловал его перстень с печаткой. — Каждое утро я молю у Господа сил, чтобы продержаться до вечера, но каждый день чувствую, что силы всё больше оставляют меня.

Скарфаро внимательно посмотрел на человека в белой сутане. Он видел его отмеченное возрастом лицо, на котором уже просматривалась близкая смерть. Он видел его руки, которые тряслись всё сильнее по мере развития болезни Паркинсона, от которой страдал глава Ватикана.

Папа слабым движением указал на стул неподалёку, и Скарфаро быстро подвинул его поближе.

— Что привело тебя ко мне, Луиджи?

— Ваше Святейшество, ведутся раскопки, — начал своё сообщение Скарфаро, — в Израиле…

Он говорил тихо, находясь на расстоянии не больше десяти сантиметров от уха Папы. Он точно изложил все детали и в заключение добавил своё собственное толкование событий. Затем он смолк и дал главе церкви время всё обдумать.

Папа думал долго. Сложив руки одна на другую, он смотрел из окна на открывавшийся вид сияющего Рима и при этом не переставая тряс головой — так легко, что нельзя было сказать, то ли это «Паркинсон», то ли задумчивое кивание.

— Я думаю, ты заблуждаешься, Луиджи, — наконец сказал он, и его голос снова зазвучал твёрдо и уверенно, как раньше. — Я думаю, этот Джон Каун действительно хотел продать нам свою находку. Поэтому он и обратился к нашим финансистам.

— Но ведь её у него ещё нет. Если вообще когда-нибудь будет.

Папа вздохнул.

— Как я хотел бы, чтобы Бог призвал меня к себе и чтобы на моё место заступил более молодой, у которого ещё достаточно сил. Но что есть, то есть. Луиджи, поезжай в Израиль. Сделай, что потребуется, во благо Церкви.

Скарфаро ошеломленно вздохнул, но тут же склонил голову, и в это время мысли его уже обрели самостоятельность и принялись организовывать всё, что необходимо было организовать.

— Луиджи… — Папа взял его руку и удерживал её своими холодными пальцами, настойчиво глядя ему в глаза: — Слушай меня внимательно…

И Луиджи Баттисто Скарфаро слушал.

Стивен от усталости валился с ног. Он проводил Юдифь до её палатки, которая была уже наполовину пуста, потому что соседка уже уехала, и Юдифь, не говоря ни слова, не раздеваясь и не укрываясь, просто рухнула на свою кровать и продолжала спать. Но ему ещё предстояло кое-что выяснить. Пока что было не до сна.

Он промыл себе глаза тёплой водой из умывальника, но не почувствовал себя свежее. Майка прилипала к телу. Пот, высохший за ночь на его коже, вызывал зуд. Трусы тоже влажно липли и натирали кожу при каждом шаге. Ему срочно нужен был душ, несколько часов сна и свежее бельё. Именно в этой последовательности. Он с тревогой посмотрел, что душевые кабинки готовят для погрузки в машины. Но одну, кажется, решили пока оставить.

Утреннее солнце поднималось всё выше над ландшафтом, который сегодня более, чем когда-либо, напоминал лунный, который кто-то когда-то попытался озеленить. Тысячи лет назад. Становилось всё жарче, трудно вообще заснуть в такой зной.

Но уже одно то, что он прошёлся и продышался, подействовало на него благотворно. Неприятное ватное ощущение в голове рассосалось. Во всем виноваты эти химикаты, что же ещё? В конце концов, это у него не первая бессонная ночь, но таким разбитым он не чувствовал себя ещё никогда. А ведь ему приходилось писать экзаменационные работы после ночных кутежей и получать за них не худшие оценки.

В конце концов он разыскал профессора в палатке, в которой в больших железных шкафах хранились фотографии и книги раскопок. Уилфорд-Смит был занят тем, что раскладывал бумаги, напоминавшие персональные анкеты.

Обычно Стивену не составляло труда читать надписи вверх ногами или в зеркальном отражении, но только не сегодня. Сегодня они его не интересовали.

— Да? — спросил руководитель раскопок, бегло взглянув поверх своих очков.

— Я всего лишь хотел вам сказать, — спокойно начал Стивен, — что улетаю домой в следующую пятницу.

— Хорошо.

— А могу ли я всё это время оставаться в лагере?

— Да, конечно. В вашем распоряжении ещё неделя.

— Хорошо.

Стивен ждал. Но профессор снова углубился в свои бумаги. Он не сказал ничего вроде Ах, Стивен, как хорошо, что вы зашли…сегодня я хочу начать исследование этой странной находки из четырнадцатого ареала, не поможете ли вы мне её поднять? Вместо этого он через некоторое время перестал ворошить свои бумага и снова посмотрел поверх очков:

— Что-нибудь ещё?

— Эм-м, я хотел… я хотел спросить, что там со всем этим вышло.

— Что вышло? В отношении чего?

— Ну, со всем этим шпионажем. Или что уж там было. Ну, я про находку в четырнадцатом ареале, вы помните.

— Ах да, конечно. Пока что нет ничего нового, она исследуется.

Стивен почувствовал, как будто на его груди застегнули ремень и каждую минуту затягивают его ещё на одну дырочку. Он смотрел на профессора, который со всей очевидностью считал разговор законченным, и решил не уходить отсюда несолоно хлебавши.

Он быстро шагнул поближе и нагнулся через стол, за которым сидел руководитель раскопок.

— Профессор, могу я вам задать ещё один вопрос? Уилфорд-Смит удивлённо взглянул на него.

— Почему вы тогда заставили меня молчать, когда я показал вам сумку с инструкцией для видеокамеры? Что вы тогда подумали, с чем мы столкнулись?

— Я счёл это за лучшее, — медленно ответил профессор. Потом посмотрел мимо Стивена в пустоту и задумчиво добавил, как будто рассеянно беседовал сам с собой: — Я счёл за лучшее поставить в известность мистера Кауна. Теперь я думаю, что это была моя ошибка. — Он размеренно покивал головой: — Это была ошибка.

Казалось, он забыл о присутствии Стивена. Он вздохнул и снова принялся за свои бумаги.

Джон Каун возвратился в лагерь Бет-Хамеш в половине одиннадцатого. После беспокойной ночи, полной кошмаров, и после мучительного утра он чувствовал себя отвратительно и, хотя вчера вечером сумел взять себя в руки, сегодня больше не в силах был справиться со своим дурным расположением духа. Он ненавидел неудачи, а это была неудача.

И здесь за время его отсутствия не произошло ничего утешительного. Студент и его подружка обвели Райана вокруг пальца, как какого-нибудь зелёного новичка. И уж Каун нашёл, как отреагировать на это. Хорошо, что стены мобильного домика имели звукоизоляцию.

От учёных тоже не было никаких новостей. Правда, писатель наконец снова объявился и попросил выслушать его новые соображения. Как он выразился, выслушать ход его мыслей под давлением логики.

Наверняка опять что-нибудь пораженческое. В главной редакции N.E.W. недаром говорили, что немцы — мастера международного класса в изобретении сомнений и возражений всех видов. Надо послушать. Джон Каун угрюмо кивнул писателю и откинулся на спинку кресла.

Эйзенхардт сразу заметил, что медиамагнат не в духе, и спросил себя, удачный ли момент он выбрал для того, что собирался ему сказать. Но отступать было уже поздно, а в запасе тоже не было ничего другого. Он начал потеть, несмотря на кондиционер, включённый на полную мощность.

— Это видео, — начал он со всей возможной твёрдостью, — вы не сможете показать по телевидению, это абсолютно однозначно — по крайней мере, в ближайшие три года.

Каун зарычал хищным зверем, сцепив на животе руки, словно когтистые лапы:

— Я уже говорил вам однажды, что не желаю слушать соображения такого рода.

— Неважно, нравится вам это или нет, мистер Каун, — продолжал Эйзенхардт с решимостью, которой сам в себе удивлялся. — Логика рассуждений неопровержима, и вы должны это выслушать, чтобы знать её. В конце концов, вы за это мне платите.

Глаза магната на мгновение сверкнули по-тигриному, но потом уголки губ дрогнули:

— Хорошо, — согласился он. — Это аргумент. Говорите.

— Допустим, вы найдёте видео и камеру, и тогда покажете их по телевизору. Наверняка вы сделаете это в рамках разрекламированного на весь мир специального сообщения, ведь так?

— Можете не сомневаться.

— И наверняка не один раз, а многократно.

— Разумеется. Столько раз, сколько понадобится, чтобы обеспечить максимальную аудиторию.

— Но это значит, что через три года это видео станет, так сказать, общеизвестным достоянием. Любой мало-мальски образованный человек в этом мире будет хотя бы наслышан об этом видео, но наверняка также и увидит его хотя бы раз.

— Это наша цель, совершенно верно.

Эйзенхардт сделал паузу, чтобы посмотреть, не додумается ли Каун до самостоятельного вывода. Но мультимиллионер продолжал смотреть на него вопросительно, и тогда писатель довёл мысль до конца:

— Тогда какой же молодой человек, на ваш взгляд, — с нажимом спросил он, — решит: Отправлюсь-ка я в прошлое, пожертвую своей жизнью, чтобы снять видеофильм, который вот уже три года крутят по телевизору?

Он испытал своеобразное удовлетворение, глядя, как работает мысль Кауна, как до него постепенно доходит, и как американский делец наконец свечкой выпрямляется в своём кресле.

— Будь я проклят! — вскричал он. — Вы правы. Если показать видео до того, как состоится путешествие в прошлое, то отпадёт всякая мотивация для этого!

— Точно. И тогда путешествие во времени не состоится. Но тогда не будет и видео, которое вы смогли бы показать по телевидению.

— Прекратите! — поднял руки Каун. — У меня сейчас треснет голова! Что это значит?

— Это значит, вы не покажете его по телевизору до того, как путешественник стартует.

— Но если я его найду и всё-таки покажу?

— Вы его не покажете, какова бы ни была для этого причина. Этого не произойдёт. Возможно, потому, что вы его всё же не найдёте. Я знаю, вы не хотите этого слышать. Л может быть, вы его и найдёте, но продержите под замком три года. Или дольше. В любом случае путешественник должен стартовать в мире, где никому не известна эта видеозапись, которую он сделает, — или уже сделал.

Каун опять весь опал, глубоко задумавшись. Эйзенхардт терпеливо ждал. В любом случае магнат не взорвался, чего он боялся. Напротив, чем дольше он размышлял, тем веселее казался с виду.

— Но ведь это могло бы означать, — сказал он наконец, — что мне удастся найти видео и продать его католической церкви. И что она будет держать его под замком до скончания времён. Ведь так?

Эйзенхардт насторожился. До такого варианта он не додумался. Осмыслив его, он кивнул:

— Да. Это тоже могло бы служить объяснением.

Каун расплылся в улыбке. Казалось, ещё немного — и он рассмеётся.

— Знаете, что это значит? Что вы тем самым только что доказали?

— Я только что доказал?.. — неуверенно повторил Эйзенхардт. Кажется, Каун открыл в этом деле аспект, который от писателя ускользнул. Какая досада.

— Если церковь приобретёт это видео, — с наслаждением объяснил промышленник, — и затем будет держать под замком, то это означает, что там есть что скрывать. Например, на видеозаписи будет нечто такое, что поставит под вопрос всё учение церкви — правильно?

Эйзенхардт озадаченно кивнул. Не так уж и глупо. Он вдруг заметил, что какая-то часть его сознания всё время старается найти основания для того, чтобы взглянуть на американца сверху вниз. Примерно по такому принципу: окей, он мультимиллионер, но это значит только то, что он туполобый, корыстолюбивый хищник, чьё мировоззрение ограничивается четырьмя арифметическими действиями и начислением процентов. Я же, напротив, интеллектуал, человек духовный, а ведь всё дело именно в этом. И вдруг обнаружить, что Джон Каун фактически чёрт знает как башковит, находчив и изобретателен!.. Это раздражало Эйзенхардта. Ведь тогда получалось, что Каун достоин своих миллионов.

— Но если, — тянул американец нить своих рассуждений, — видеозапись имеет такого рода щекотливое содержание, то это значит, что я могу запросить за неё почти любую цену. Всё или ничего, мистер Эйзенхардт. Понимаете ли вы это? Ваша аргументация доказывает с неопровержимой логикой, что мы либо потерпим крах — если вообще не найдём видео, — либо одержим победу по всем фронтам.

Перевозка находки из четырнадцатого ареала проходила самым неприметным образом. Профессор Уилфорд-Смит и Шимон Бар-Лев вместе спустились в яму, где вокруг места находки уже были выставлены несколько ящиков из грубо полированной нержавеющей стали с засыпанным на дно слоем просеянного песка в палец глубиной. Потом они надели тонкие пластиковые перчатки и уложили кости мёртвого в эти ящики. В самом конце они подняли со всей возможной осторожностью льняную сумку, в которой содержалась пересохшая до хруста брошюрка инструкции для видеокамеры, и поместили её в отдельный ящик. Потом заполнили ящики до верха шариками из химически нейтрального пенопласта и закрыли крышки.

Им уже не раз приходилось поднимать ценные находки подобным образом. Единственное отличие состояло на сей раз в том, что вся эта акция снималась на видео несколькими камерами. И что каждый ящик был закрыт на массивный висячий замок.

Ящики погрузили в машину, и спустя некоторое время весь транспортный конвой двинулся в сторону Иерусалима. Едва за ними улеглась пыль, как сняли палатку, которая целую неделю простояла над местом находки. Но и без этого некогда оживлённый лагерь выглядел покинутым и мёртвым, как будто его опустошила чума.

Каун всё ещё пребывал в дурном расположении духа, и обстоятельства не способствовали его улучшению в обозримом времени. Он смотрел на невзрачную заднюю стену Рокфеллеровского музея и бросал взгляды, полные особенного омерзения, в сторону мусорного контейнера, который стоял рядом с разгрузочной платформой и распространял вокруг себя неописуемую вонь.

— Вы мне не сказали, что музей сегодня открыт, — прорычал он профессору Уилфорду-Смиту.

— Рокфеллеровский музей открыт каждый день, — спокойно ответил профессор. — Каждый день с десяти утра до пяти вечера. За исключением пятницы, когда он закрывается уже в два часа пополудни, и субботы.

За низкой балюстрадой появилась группа подростков, которые шумно дурачились в районе главного входа. Некоторые из них прыгали на ограждение и оживлённо махали им руками.

— Вы всерьёз собираетесь исследовать наши находки в то время, как по всему зданию носятся эти люди? — Слово люди Каун произнёс так, будто собирался сказать совсем другое: эти насекомые.

— Опасности никакой нет. К лаборатории публика не попадает. Многие даже не знают, что здесь вообще есть какие-то лаборатории.

— Может, и так. Но повторяю: давайте всё упакуем и отправим в США, в частную лабораторию, где мы сможем всё держать под контролем.

Профессор немного помолчал, глядя на небо и щурясь на солнце.

— Для этого вам потребуется разрешение израильских властей на вывоз.

— Да уж разрешение я как-нибудь получу.

— Они не дураки. Вам придётся показать им находки. Каун раздосадованно хрюкнул.

— Да, да. Ну ладно.

Он подал своим людям знак, которого они только дожидались.

Профессор с ключами пошёл вперёд, а люди со стальными ящиками следовали за ним по прохладным коридорам, стены которых были сложены из светлого кирпича, мимо железных дверей, окрашенных белой краской, и наконец добрались до просторной лаборатории с длинными столами, полными луп и микроскопов, и с длинными полками, уставленными бутылками с химикатами. Каун мрачно огляделся. На его взгляд, вся эта обстановка вызывала мало доверия. Оборудование лаборатории как будто осталось от шестидесятых годов.

Райан вдруг встал, широко расставив ноги:

— Запоры на дверях абсолютно ненадёжны, — громко заявил он и указал на стальную дверь, которая вела в лабораторию: — Этот замок я открою в мгновение ока при помощи простой иголки. Это несерьёзно. Мы непременно должны…

— Прикусите язык, Райан, — жёлчно пролаял Каун. — И лучше не попадайтесь мне на глаза, пока я в плохом настроении.

— Но, сэр, это же.. Каун чуть не заорал:

— Все, кого юнцы и недоросли могут обвести вокруг пальца, сегодня отдыхают! Вы меня поняли, Райан?

Лицо Райана осталось неподвижным. Можно было заметить лишь лёгкий прищур его глаз, если присмотреться пристально. Он больше ничего не сказал, послушно кивнул, повернулся и исчез.

Некоторое время в лаборатории царила неловкая тишина. Каун повернулся вокруг своей оси:

— В чём дело? Устанавливайте камеры и свет!

Иешуа проснулся, чувствуя, как набрякло его лицо. Кроме того, в комнате было слишком светло и слишком жарко. И он всё ещё был одет во вчерашние вещи. Что это с ним? Он смутно помнил, как подошёл к двери квартиры и как рухнул в кровать… Что за гул в голове! Он потащился к раковине, открыл холодную воду и подставил голову под струю. Конечно же, полотенца на крючке не оказалось. С головы текла вода, пока он ходил по квартире, открывал дверцы шкафов и выдвигал ящики и наконец нашёл полотенце.

Потом он сидел на краю кровати и вместо расчески расправлял волосы и смутно думал, каким же благословенным сооружением является вентиляционная вытяжка в лаборатории, если в ней приходится работать с летучими химикалиями. Ему было дурно. Должно быть, вчера вечером они форменным образом отравились. Весь его организм чувствовал себя больным. Свежий воздух — вот в чём он сейчас нуждался больше всего. Он распахнул окно, но в комнату ввалились лишь горячие, едкие испарения знойного иерусалимского полудня.

Он смотрел на город, поблёскивающий золотом на солнце, и ему снова припомнились вчерашние события. Вчерашние невероятные и гнетущие события. Он сел к письменному столу, небрежно собрал все бумаги в стопку, отложил в сторону — поверх другой стопки — и достал с полки свой дневник.

— Свет! — раздалась команда. Послышались щёлкающие и искрящие шумы, затем высокие, кажущиеся шаткими сооружения лаборатории погрузились в яркий свет галогеновых софитов. На мониторах видеокамер появилась чёрно-белая картинка происходящего.

Микрофоны поймали голос профессора Уилфорда-Смита. Старый археолог говорил нетерпеливо и возбуждённо.

— Ну что, я могу начинать?

— Момент. Да, все камеры работают. Прошу вас, профессор!

Пауза. Затем профессор принялся вещать в камеру:

— Мы видим здесь скелет мужчины, которого мы считаем путешественником во времени. По крайней мере, в настоящий момент нет другой гипотезы, которая могла бы объяснить очевидные анахронизмы, которые мы обнаруживаем на скелете. В первую очередь бросается в глаза, что на челюсти, на дальних коренных зубах присутствуют три безукоризненные пломбы, тогда как остальные зубы сильно поражены или вообще отсутствуют. Это мы объясняем тем, что зубные пломбы мужчине поставили до его отправления в прошлое, тогда как кариес, возникший впоследствии, когда он жил уже в прошлом, больше не мог быть залечен адекватным образом.

Профессор начал излагать план предстоящих работ, который Шимон Бар-Лев набросал ему на листке:

— В первую очередь мы точнее проанализируем материал, из которого состоят пломбы. При оценке результатов надо будет принять во внимание, что это первые амальгамные пломбы, пролежавшие в земле две тысячи лет. Других таких мы не знаем. Возможно, состав амальгамы за это время изменился из-за диффузии содержащейся в ней ртути. Возможно, окажется, что речь идёт об определенном материале, широко используемом ныне в зубоврачебной практике.

Послышалось шуршание. Кто-то закашлял и получил укоризненный взгляд режиссёра, ведущего съёмки.

— Мы ещё раз тщательнейшим образом измерим обе челюсти. Может быть, при помощи данных о зубах нам удастся установить, кто этот мёртвый.

Каун стоял, скрестив на груди руки, на заднем плане и наблюдал за происходящим. Видеть лежащий здесь скелет и следить, как археологи его исследуют, было неприятно и тревожно. Только представить себе, что человек, телу которого принадлежит этот скелет, в эту самую минуту где-то ещё живёт, дышит, может быть, готовится к своему отважному путешествию!

Он взглянул на стоявшего поодаль Эйзенхардта. По дороге сюда он спросил его, как один и тот же скелет, так сказать, может существовать в природе дважды. Немецкий автор научной фантастики с удивлением посмотрел на него и затем сказал, как о естественнейшей на свете вещи, что в этом как раз и состоит весь фокус путешествий во времени: луч времени делает петлю.

— К тому же мы видим здесь хорошо сращённый перелом на левой голени, на большой берцовой кости, который раньше, при обнаружении скелета, мы не заметили. Эту кость мы просветим рентгеном: вдруг в ней окажется какой-нибудь крепёжный элемент или другой имплантант. Если нам повезёт, имплантант может оказаться маркированным, так что по серийному номеру мы сможем идентифицировать мёртвого.

Линия жизни человека, которая обычно начинается с рождения и заканчивается его смертью, в случае странника во времени ведёт себя иначе. Где-то в скором времени она, в момент отправления в прошлое, внезапно и бесследно оборвётся, чтобы, взявшись ниоткуда в далёком прошлом, вплестись в ткань того времени. С точки зрения истории позднейшая жизнь, старение и смерть этого неизвестного состоялись уже две тысячи лет назад, а его детства и молодости всё равно что не было. А с личной, внутренней точки зрения странника всё видится совершенно иначе. На его взгляд, он сперва совершил скачок во времени, а потом попал в древний мир, выполнил там свою миссию и прожил до конца дней. Тогда как для всего остального мира этот период был до того, как. Две тысячи лет до того, как.

— Переходим к сумке. Она состоит из внешней оболочки — видимо, из льна, но мы подвергнем волокна более точному анализу. Нас интересует также вопрос, какого цвета была ткань и окажется ли краситель из тех, что применялись в начале нашей эры. …Нельзя ли приблизить камеру и дать крупным планом? Сейчас я открою пластиковый пакет, который находится внутри льняной сумки, и выну оттуда брошюру инструкции для видеокамеры.

Юдифь проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо и одновременно душил пуховой подушкой пятиметровой толщины. Она перевернулась, пытаясь ускользнуть от подушки, а кто-то ей говорил что-то про кофе и повторял: «Юдифь, эй, Юдифь!» Надо было как-то открывать глаза, и когда наконец туман и вспыхивающие звёзды исчезли из поля её зрения, она увидела Стивена, и он продолжал говорить про кофе и улыбался, будто посмеиваясь над ней.

— Подожди, подожди. Момент. Не так быстро. — Она мучительно приподнялась, схватилась за голову, которая казалась распухшей и тупой. — Который час?

— Уже больше трёх. —Что?

Воздух в палатке был нестерпимо горячий и спёртый. Волосы под её пальцами казались ей отвратительно грязными. Чистое безумие спать так долго в такой зной, при таком солнцепёке. Вполне вероятно, Стивен спас её от коллапса кровообращения, разбудив из гибельного сна.

— Больше трёх. Ну, так что, пойдёшь со мной?

— С тобой? Что? Куда? Стивен вздохнул:

— В кухню, сварим себе кофе. Потому что если я сейчас же не выпью крепкого кофе, то свалюсь в коме.

Она всё ещё не могла прийти в себя.

— А что, теперь надо варить кофе самим?

—Да.

— С каких это пор?

— С сегодняшнего дня. С того времени, как практически все уехали.

— Ах, вон как, — Юдифь осмотрелась. Стины уже не было, её походная кровать исчезла. — Ах, да. Я думаю, что кофе и мне не помешал бы. — Она почувствовала острую потребность принять душ и переодеться — заснула вчера в чём была и теперь чувствовала себя отвратительно. Наверное, и выглядела так же. — Прямо сейчас?

— Да. И даже не думай вначале принять душ. Осталась всего одна кабинка, и в той вода будет только вечером.

— Да, они спешат выжить нас отсюда.

— Настоящее испытание на прочность.

Она посмотрела на него. Каким-то образом ему удавалось всегда выглядеть так, будто он хозяин положения.

— Вот он, настоящий Стивен Фокс во всей своей красе, — иронично сказала она.

— Пошли давай, — усмехнулся он. — Анкету члена моего фэн-клуба заполнишь потом.

Пластиковый пакет держали металлическими зажимами в раскрытом виде в то время, как профессор Уилфорд-Смит и Шимон Бар-Лев осторожно вынимали оттуда брошюрку из двухтысячелетней бумаги, чтобы положить её в заранее приготовленную пластмассовую ванночку. Профессор комментировал для видеокамеры всё происходящее:

— Бумага светлая, шрифт хорошо читается, и вся брошюра в целом на удивление хорошо сохранилась. Уголок размером пять на десять сантиметров, отсутствующий на верхнем листе, был отрезан ещё на месте находки и отправлен на экспертизу для установления возраста бумаги. Разумеется, сейчас бумага очень хрупкая, ломкая; мы подвергнем её увлажнению, прежде чем начать раскрывать страницы. Затем будет очень интересно прочитать инструкцию для прибора, который появится в продаже лишь через несколько лет, а в настоящее время пока не производится.

Он смолк. Брошюра инструкции лежала в ванночке. Камера приблизилась, чтобы показать крупным планом титульный лист:

SONYMR-01

Digital CamCorder

User's Manual — US Version

Но взгляд профессора Уилфорда-Смита всё ещё был прикован к чему-то, что он обнаружил в глубине открытого пластикового конверта от инструкции.

— Позвольте, — пробормотал он, отодвинул камеру в сторону и склонился над артефактом.

Он снова выпрямился, держа пинцетом крошечный серый кусочек бумаги, и придвинул к себе одну из луп.

— Шимон, взгляните-ка сюда.

Израильтянин посмотрел на него вопросительно. Затем стал разглядывать находку через лупу.

— Брошюра вся в целости, — сказал он. — И бумага у брошюры светлее.

— Верно, — профессор положил серый клочок в маленькую керамическую чашку. — Мы подвергнем её тщательному анализу, но скорее всего это другой сорт бумаги.

На мгновение в лаборатории воцарилась тишина. Все затаили дыхание. Было слышно только лёгкое жужжание работающей камеры. Профессор Уилфорд-Смит поднял голову, и его взгляд встретился с глазами Джона Кауна, в которых поблёскивала зловещая догадка.

— Судя по всему, первоначально в пластиковом пакете находился ещё один предмет из бумаги, — без выражения объявил археолог.

Глаза миллионера расширились. Губы его беззвучно произнесли имя, о котором они оба в этот момент подумали: Стивен Фокс.

Затем Джон Каун закричал так громко, будто хотел одной силой звука разбить объективы видеокамер.

—РАЙАН!


23

<p>23</p> Отправитель: JeremyLloyd@waterhouse.ny.comПолучатель: DonaldFrey@aus.new.comСообщение — Id:77014520. A CFO. 53 751@mail-delive~v-srv. comТема:Сделка в Мельбурне. Что случилось?Mime— Version: 1.0Content— Type:twxt/plain; charset=us-asciiДон, что там у Вас стряслось? Здесь на Уолл-Стрит ходят слухи, что Каун, по-видимому, окончательно вышел из австралийской сделки. Не могли бы Вы дать мне какую-то неофициальную информацию о причинах? Нам здесь стоит неимоверных усилий удерживать курс акций N.E. W. Если в ближайшее время СЕО не подключится к происходящему, здесь всё развалится.С нетерпением, ДжеремиСтивен Фокс непрерывно помешивал свой кофе, листая потрёпанный путеводитель. Юдифь лениво размышляла, можно ли чайной ложкой проскоблить дно чашки насквозь, и если можно, то сколько времени на это уйдёт. Пожалуй, ждать осталось не так долго.

— Вот, — вдруг сказал Стивен и прочел вслух: — Бет-Шеарим. На южном склоне гор Нижней Галилеи выше западной оконечности долины Есреэл. Он был окружён обширным некрополем, который считался священным. — Дальше он читал про себя, пробегая глазами весь текст и время от времени выхватывая и зачитывая вслух несколько слов, вырванных из контекста и оттого имеющих мало смысла: — Впервые упомянут Иосифом как город Безара… во втором веке резиденция Санхедрин — в скобках: иудейской судебной палаты времён римского владычества… а, вот, здесь: в северо-восточной части можно различить пять строительных эпох, первая длилась с первого века до н.э. до середины второго века н.э. Вот. В это самое время он там и появился.

— М-м, — промычала Юдифь.

Стивен перестал помешивать ложечкой.

— Может быть, стоит поискать там? — Он прихлебнул кофе, скривился, добавил ещё одну ложку сахара и снова принялся мешать.

Они сидели в дальнем углу кухонной палатки, который всегда был в тени. Несколько высоких, в рост человека, холодильников стояли уже отключёнными, размороженными и пустыми; молотый кофе и сахар они, правда, нашли, но, к огорчению Стивена, на кухне не оказалось ни одного пакета молока.

— Может быть, — согласилась Юдифь.

С того места, где она сидела, были видны мобильные домики и часть парковочной площадки. Всё будто вымерло. Идя сюда от палаток, они увидели только трёх итальянцев, которые паковали свои вещи, да француженку Шанталь, похожую на Юдифь, будто старшая сестра, — она совершала задумчивый прощальный обход раскопанных разрезов. Палатка четырнадцатого ареала лежала сложенной. Вся свита, окружавшая обычно Джона Кауна, уехала вместе с ним в Иерусалим, за исключением трёх охранников, которые расслабленно посиживали перед одним из мобильных домиков и дремали на солнце.

Вернее, как раз перестали дремать. Внутри зазвонил телефон, и одному из охранников поневоле пришлось встать и пойти к телефону.

Юдифь прихлебнула из своей чашки. На её вкус кофе был в самый раз. И она могла пить его и чёрным.

— Думаешь, эта камера действительно ещё существует? После двух-то тысяч лет?

— А почему нет? Инструкция, в конце концов, тоже ещё существует, а ведь она из бумаги.

— Но камера большая и тяжёлая. Допустим, он её где-нибудь зарыл. Кто-то мог её раскопать, может, и сотни лет назад. И уж наверняка разобрал её, чтобы понять, что это за предмет.

— Да, но странник во времени должен был это предвидеть. Не забывай, что у него были, может быть, десятки лет на размышления. Если судить по тому, как он начал своё письмо, он должен был подыскать подходящее место. Такое, в неприкосновенности которого он был уверен.

Охранник снова вышел из мобильного домика, взял со стула ремень с кобурой и надел на себя. Видно было, как он что-то говорит своим коллегам.

— И это место он описал на втором листе письма…

— Правильно. Чтоб ему за это… — Стивен подавил ругательство и снова попробовал свой кофе. Вкус не улучшился, и Стивен проглотил его как лекарство. — Если бы можно было проследить ход его мыслей! Что он там себе думал.

— Посмотри-ка, — сказала Юдифь и кивнула в сторону сцены, которая разыгрывалась у Стивена за спиной. — Кажется, там что-то случилось.

Стивен обернулся. Три охранника надели ремни с кобурой и двинулись вверх по склону холма, как три ковбоя из вестерна.

— О, — заволновался Стивен. — Странно. — Он не глядя выплеснул остатки кофе на пол и встал. — Что бы это значило?

— Не знаю, — пробормотала она. — Разве это должно непременно что-то значить?

— Если кто-то в такую жару встает со стула, это непременно должно что-то значить.

Стивен передвинулся, чтобы можно было вести наблюдение в просвет между двумя полотнищами палатки.

Юдифь смотрела на него и чувствовала себя как мешок с камнями. Стивен был встревожен. Она это ощущала.

— Что там? — спросила она.

— Они обходят палатки, — он с шумом набрал в лёгкие воздуха. — Наши палатки. Проклятье. Они ищут нас!

Юдит глазела на свою руку, которая лежала на столе, словно парализованная.

— А это плохо, да?

— Видимо, те, в Иерусалиме, что-то обнаружили. Но вроде мы всё прибрали в лаборатории, разве нет? Наверное, мы что-то проглядели. …Теперь разговаривают с итальянцами. А те нас видели, когда мы шли сюда, вот чёрт!

Юдифь тяжело повернулась на стуле, осмотрелась вокруг. Здесь, в самом тёмном углу палатки, они были невидимы. Но надолго этого не хватит. Она внимательно присмотрелась к полотнищам брезента, которым ещё недавно было покрыто отведённое для столовой место со столами и скамейками. Теперь эти полотнища лежали с краю, свёрнутые и сложенные штабелем, готовые к погрузке.

До парковки отсюда было далеко.

Стивен повернулся к ней. Она увидела его бледное, напряжённое лицо и поняла, что те направляются сюда.

— Что-то надо придумать, — сказал он.

Глаза Райана, казалось, временами изменяли цвет, а может, просто принимали разную температуру. Каун смотрел на человека, о прошлом которого ходило много слухов, но фактов было известно гораздо меньше. Тот звонил по телефону в лагерь. Глаза его как раз приобрели цвет полярного льда. Каун уже знал, что в такие минуты этот человек опаснее всего.

— Надеюсь, вы знаете, что делать, — сказал он тем не менее, когда Райан положил трубку.

Райан взглянул на него без выражения.

— Я должен взять его, разве не так? — только и спросил он.

Каун ответил долгим взглядом, но в лице рослого ирландца не дрогнул ни один мускул. Этот человек вытаскивал съёмочные группы из джунглей, где велись военные действия, освобождал репортёров из рук террористов, провозил контрабандой запретные видеозаписи через строго охраняемые границы и выкрадывал секретные документы из сейфов мафии. Уж как-нибудь он сумеет изловить американского студентика.

— Я хочу, — произнёс наконец Каун, — чтобы вы его задержали. И я хочу знать, что он утаил от нас. Руки у вас развязаны.

Райан кивнул, на его узких губах появился намёк на улыбку.

— Это само собой.

Когда они медленно приблизились к кухонной палатке, воздвигнутой на пустынной земле, словно причудливый кафедральный собор из светлого брезента, три охранника разделились. Один остался стоять, поглядывая по сторонам, ничто не ускользнуло бы от его взгляда и от пуль его УЗИ. Двое других вынули пистолеты из кобуры и стали обходить палатку с двух сторон — один слева, другой справа, осторожно перешагивая через натянутые крепёжные верёвки.

— Мистер Фокс? — сказал один из них — не то чтобы командным полицейским рыком, а скорее вполголоса, почти разговорным тоном, но наверняка хорошо слышным внутри палатки. Он говорил по-английски с типичным ближневосточным акцентом. — Мистер Фокс, пожалуйста, не оказывайте сопротивления. Нам необходимо срочно поговорить с вами.

Почти одновременно они достигли боковых краёв палатки и вошли в неё с двух сторон.

В палатке никого не было.

Они в недоумении переглянулись. На одном столе в самом дальнем углу ещё стояла недопитая чашка кофе, вторая чашка — пустая — валялась в последней, ещё не демонтированной раковине вместе с фильтром, полным вываренного кофейного порошка. Один из охранников потрогал фильтр. Он был ещё тёплый. Под раковиной никто не прятался, под стойкой раздачи тоже.

Убрав пистолеты в кобуру, они снова вышли наружу, пожимая плечами. Один из них указал на парковочную площадку. Там стояли три автомобиля: тёмно-зелёный пикап, серый «шеви» и синий «фиат». Синий «фиат», это они знали, принадлежал тому, кого они разыскивали.

Они подали знак третьему, с автоматом, что идут обыскивать парковочную площадку. Тот кивнул, а сам тем временем снова медленно направился в горку, к оставшимся палаткам. Хотя большинство из них уже пустовали, там ещё было где спрятаться.

Потом он увидел девушку.

Далеко, на поле раскопок, по другую сторону от палаточного лагеря. Он не знал, как её зовут, но часто видел её вместе с этим Стивеном Фоксом. Сейчас она как раз спускалась в одну из разрытых ям.

Значит, итальянцы ввели их в заблуждение.

Он достал из кармана рубашки сигнальный свисток и дунул в него.

— Эй! — помахал он своим товарищам. — Я её засёк! Она там!

Шанталь Гюйнард долго копила деньги на эту поездку. Минувшей весной, незадолго до своего двадцать восьмого дня рождения, она закончила учёбу, и в её дальнейших планах было к концу лета выйти замуж за давнего друга, уехать вместе с ним из Парижа и получить в Провансе место учительницы истории, латыни и религиоведения. Поработать всё лето на раскопках в Израиле, исполнив свою давнюю мечту, — это было для неё чем-то вроде отдушины: отстраниться от дома, от Пьера, от университетских друзей перед тем, как её жизнь окончательно изменится. Может быть, скоро у неё появятся дети, и тогда она на долгое время будет связана по рукам и ногам. И было очень важно перед этим предпринять что-то ради одной себя.

И тут всё так внезапно оборвалось.

Она спустилась по деревянной лестнице на дно ямы, и теперь дотрагивалась пальцами до древних камней, вдыхала запах пыли и сухой земли, вслушивалась в тишину тысячелетий, погребённых здесь. В этом ареале она работала. Таскала наверх большими корзинами землю и камни, находила монеты, кости, осколки керамики. Имела возможность прикоснуться к истории.

А завтра в это время она уже будет лететь домой. Отпуск в Тель-Авиве на море? Нет, этого ей совсем не хотелось. Не говоря уже о том, что она не могла себе это позволить.

Она насторожилась, заслышав наверху поспешные шаги и шумное дыхание нескольких приближающихся мужчин. Она вдруг сообразила, что совершенно одна здесь, вдали от лагеря, и никто не увидит и не услышит, что здесь происходит. Нет, подумала она. Этого не может с ней случиться. Не может быть, чтобы так всё кончилось.

Когда на краю котлована показались трое боевиков, вооружённых пистолетами и автоматом, она закричала.

Стивен Фокс толкнул дверцу холодильника, в котором он скрывался, и жадно глотнул воздух. Дольше он не смог бы выдержать и одного мгновения. Он выбрался наружу на подгибающихся ногах, стараясь не производить лишнего шума, и открыл дверцу соседнего холодильника, из которого на него смотрела Юдифь с побелевшим как мел лицом.

— Я больше никогда не пойду на такое! — клятвенно прошептала она. — Это как в могиле!

— Зато сработало, — сказал Стивен, помогая ей выбраться наружу. — Даже не верится. Они же сновали между этими холодильниками и не сообразили заглянуть.

Сила привычки. Они не подумали о том, что холодильники уже пусты и отключены.

— Да, — простонала Юдифь, дрожа всем телом. — Скажи, что ты там ищешь?

Стивен лихорадочно выдвигал и снова задвигал ящики у раздаточной стойки. Наконец он что-то нашёл в одной из коробок.

— Вот! — возвестил он, поднимая вверх большой нож для резки мяса. — А теперь бежим!

И они бросились к парковочной площадке. Откуда-то до них донеслись крики, но они продолжали бежать, не оборачиваясь. Их ноги стремительно летели по камням, по осыпям, по выгоревшей под солнцем траве, вздымая за собой пыль.

Стивен добежал до машин первым. Юдифь увидела, как в его руке блеснул нож, когда он протыкал им шину пикапа. Потом он перебежал к «шеви», а она тем временем достигла «фиата». Дверцы были заперты. Неужто ключи от машины у него с собой? Она подёргала за ручку. Какой нормальный человек кладёт в карман ключи от машины, отправляясь варить себе кофе?

«Шеви» тоже издал свистящий шум и просел на бок.

Охранники уже бежали к ним. Они мчались по холму, между палатками, вниз. Они открыли стрельбу. Пока в воздух. Она увидела, как Стивен бросился к ней, как отшвырнул нож, как на бегу доставал из кармана связку ключей — вот человек! Теперь бы только успеть до того, как их догонят эти трое охранников. Стивен, задыхаясь, подпрыгнул к ней, с ходу попал ключом в замок, стопор дверцы подскочил верх. Она рванула дверцу, бросилась внутрь, дёрнула вверх стопор водительской дверцы, пока Стивен обегал машину кругом, и открыла её. Он упал на водительское кресло, но промахнулся мимо замка зажигания, уронил ключи, а охранники были всё ближе.

— Стивен! — вскрикнула Юдифь, хотя твёрдо знала, что именно этого делать нельзя. Но один из трёх поднял свой УЗИ, и они вопили в три горла.

— Да, да, — Стивен нашёл ключи, попал в замок зажигания, повернул ключ. Мотор завёлся. Стивен дал газ. Лёгкая машинка рванулась вперёд, на пыльную дорогу, ведущую прочь от лагеря. Охранники изменили направление и попытались выбежать им наперерез, но опоздали.


24

<p>24</p>

По факсу:

Сьюзен, вот письмо, которое полчаса назад мне прислал м-р Джордж Миллер из «Мельбурн Кроникл». В нём говорится о том, что переговоры провалились и что работа целых девяти месяцев пошла псу под хвост.

Пожалуйста, передайте его Джону.

С приветом, Дон

— Как это могло случиться?

Яростно исторгнутые слова, казалось, ещё некоторое время висели в воздухе. Каун стоял, наклонившись вперёд, опершись о стол сжатыми кулаками, и неотрывно смотрел в глаза Райана, как будто хотел просверлить его взглядом. Райан, как всегда, сохранял высеченную на его лице каменную неподвижность. Даже если взрыв ярости Кауна и задел его чувства, он их ничем не выдал.

— Стивен Фокс и Юдифь Менец уехали через деревню, — трезво пояснил он. — Мы опрашивали там жителей. Они видели, как примерно в это время по главной улице проезжал синий «фиат». Моим людям понадобилось минут пять, чтобы сменить проколотое колесо «шевроле». Это промедление и дало им возможность уйти.

— Пять минут промедления? Этого хватило, чтобы уйти?

— На другом конце деревни дорога разветвляется на целый лабиринт других просёлочных дорог. Тысяча возможностей скрыться.

Каун смотрел на начальника службы безопасности, остриженного коротким светлым ёжиком, не говоря ни слова, но всем было видно, как внутри него, словно в паровом котле, неудержимо растёт давление. Он ещё раз огляделся, но так и не нашёл ничего, что могло бы послужить в качестве предохранительного клапана, — и взорвался.

— Проклятье! Райан, как это могло быть?! Что известно этому чёртову мальчишке-студенту? Что он утаил от нас? Что?!

Райан был сделан из стали.

— Это мы спросим у него, — только и ответил он.

— Окей, — прохрипел Каун. Он упёр руки в бока и бесцельно метался из стороны в сторону. Его лицо приобрело нездоровый землистый оттенок. — Вы уже обыскали его вещи?

— Их сейчас обыскивают.

— Может быть, бумага отыщется среди них? Или какая-нибудь подсказка… Что вы думаете, Райан?

Райан помедлил с ответом.

— Я подозреваю, что Фокс и его девушка случайно заметили, что охранники получили сигнал тревоги. По-видимому, они в это время находились внутри кухонной палатки, которая при ярком солнечном свете снаружи практически не просматривается. Сами же они могли оттуда видеть всё, что происходит.

— И они догадались, что ищут именно их, — Каун всё ещё тяжело дышал. Всё это происшествие, судя по всему, очень плохо на него подействовало. — Они заподозрили. Значит, рыльце в пуху. Если до сего момента мы не были уверены, теперь это можно считать подтверждённым.

Райан терпеливо ждал, пока Каун снова взглянет на него, и потом закончил негромко, почти мягко:

— То, что произошло, говорит о том, что они чувствовали себя очень спокойно. В противном случае они давно бы могли уехать вместе с остальными рабочими. А теперь им пришлось бросить все свои вещи.

— Да, — Каун принялся ходить взад и вперёд: законченная картина истерической тревоги, полный контраст рассудительному спокойствию, который он демонстрировал днём раньше. — Да, вы правы, Райан.

Он начинает показывать зубы и нервы,—размышлял Эйзенхардт, спрашивая себя, что бы это могло значить. — Теперь мы видим его истинное лицо.

— Схватите их, — продолжал Каун, но это больше не звучало как важный приказ важного человека. Это звучало скорее комично. Даже не как крик о помощи. То, что он сейчас сказал, было в принципе излишне. Разве не об этом тут, в конце концов, шла речь всё это время? — Схватите этого Стивена Фокса. Я хочу задать ему пару неприятных вопросов.

Эйзенхардт вдруг почувствовал себя зрителем спектакля. Зрителем, которого режиссёр-авангардист усадил на сцену, среди актёров. Вокруг него в полном разгаре был конфликт, а он вдруг перестал ощущать себя его участником. Его всё это совершенно не касалось. Вместо этого в закоулках его мозга некая независимая инстанция начала архивировать события — нейтрально, дистанцированно и с особенным пристрастием к деталям.

Такая смена настроения была ему хорошо знакома — его подсознание готовилось к тому, чтобы в одно прекрасное время написать обо всём здесь происходящем роман.

Столы в ресторане были слишком маленькими, к тому же они стояли чересчур тесно. Как ни повернись, всё время задеваешь ножками своего пластмассового оранжевого стула ножки других пластмассовых оранжевых стульев. Да и цены в меню были слишком низкие, чтобы ожидать особо хорошей кухни, и их опасения оправдались. Стивен и Юдифь очень хотели есть, но половина еды на их тарелках так и осталась нетронутой.

— Мне надо к вечеру непременно раздобыть расчёску, — сказала Юдифь, в который раз продирая волосы пятернёй, — иначе я сойду с ума.

— Ну, расчёску-то мы найдём, — ответил Стивен и достал бумажник, чтобы изучить его содержимое. Там были две кредитные карточки, билет на самолёт, дорожный чек American Express, водительские права и разные квитанции — например, из проката автомобилей. И его заграничный паспорт. И блокнот с тонкой шариковой ручкой. И маленький календарик.

Юдифь наблюдала за ним.

— Ты просто нереальный человек, ты хоть знаешь об этом? — сказала она через некоторое время. — Ты же таскаешь с собой пол-офиса!? А если считать с телефоном — так и целый офис.

— Нет, — ответил он со всей серьёзностью. — Я забыл визитные карточки.

— Визитные что?! — она вытаращила глаза, но потом сообразила, что он её разыгрывает.

Стивен улыбнулся.

— Если бы этот Райан не испортил нам вечер в тот раз, когда мы возвращались из Тель-Авива и между нами вовсю искрило, я бы сейчас не таскал всё это с собой. Ну, разве что права и кредитную карточку. Но с той поры я больше не покидаю лагерь без бумажника, — он закрыл его и снова спрятал в карман. — Большое спасибо, мистер Райан.

— Но твой ноутбук у них в лапах.

— Да. Вот это действительно жаль.

Было среди его вещей и несколько других предметов, потеря которых была для него болезненна, но компьютер вместе со всеми его дополнительными прибамбасами представлял собой самую большую материальную ценность. И если он действительно больше не получит его назад, то пропадёт несколько важных документов и текстов — например, коммерческое предложение для Video World Dispatcher вместе со всей калькуляцией, множество е-мейлов, которые пришли ему за время его израильского отсутствия. Но и эти документы в принципе было не так страшно потерять. И коммерческое предложение, и калькуляцию он сможет восстановить. А всё-таки жаль — это была надёжная, солидная вещь, которую, при нынешнем ускоренном развитии компьютерной индустрии, уже не восстановишь в прежнем виде.

— А сколько он стоил? — спросила Юдифь.

— Если покупать ноутбук с такими же техническими характеристиками сейчас, то за него придётся заплатить… тысяч шесть-восемь, я думаю.

— Большие деньги. По сравнению с моей расчёской, я хотела сказать.

— Да. И ещё четыре недели усилий, чтобы установить всё, что мне нужно для работы.

Мысли Стивена всё продолжали вертеться вокруг его компьютера, но совсем не потому, что он не мог пережить потерю дорогой вещи, а по другой причине. В принципе, всё то время, пока они колесили по узким улицам и пыльным просёлкам, пока плутали по маленьким деревушкам и головоломным ухабам, ища дорогу, ведущую на Иерусалим, он пытался в точности припомнить содержание своего жёсткого диска, причём его занимал один вопрос: что могут выдать все эти данные его преследователям?

Они найдут всю базу его адресов и всю переписку с клиентами. Само по себе это достаточно плохо, но для дела, вокруг которого всё вертелось теперь, это не имело значения. Они найдут его электронный дневник, который он по легкомыслию оставил незакодированным, защитив лишь простым паролем для доступа, обойти который не составит труда среднему компьютерному специалисту. Вот что было самое важное. И они смогут из этого дневника узнать, когда, как и почему он втрескался в Юдифь Менец. Очень стыдно. Но всё-таки это не обличительный материал. И что утешительно: для его дневниковых записей было характерно то, что они становились весьма скудными именно в те моменты, когда жизнь наполнялась реальными событиями: тогда ему становилось не до записей. Насколько он припоминал, последняя запись была сделана в прошлый понедельник, в этой записи очень коротко, одной фразой упоминается находка инструкции, а потом на целый абзац расписаны предвкушения по поводу предстоящей встречи с Юдифью и поездки в Тель-Авив вместе с её братом.

При этой мысли он вспомнил… Стивен достал из кармана свой мобильник и заново набрал оба номера Иешуа.

По домашнему телефону никто не ответил.

В музее тоже никого не было.

— Ты случайно не знаешь, где в это время может пропадать твой брат?

Юдифь пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Мне это кажется странным, — задумчиво сказал Стивен.

— Да. Странно.

Стивен какое-то время смотрел прямо перед собой, и его начал раздражать гул голосов в ресторане.

— Нам больше нельзя терять время. У нас ещё есть небольшое преимущество. Мы должны его использовать.

— Звучит хорошо. Если бы я ещё понимала, что ты имеешь в виду.

Это был один из тех моментов, когда мысли, которые уже давно клубились в голове, вдруг уплотняются, формируясь в осознанные представления.

— Вчера вечером я был контужен этими растворителями, которые использовал твой брат, да ещё сказалось недосыпание, да жара и все эти перегрузки, — сказал Стивен. — Да и сегодня почти весь день был как оглушённый. Поэтому я так долго не мог сообразить, что здесь не так.

Юдифь широко раскрыла глаза. Большие, тёмные глаза. Как два бездонных колодца.

— К чему ты клонишь?

— Иешуа сказал нам, что на втором листе ничего не читается, — объяснил Стивен и мрачно добавил: — Но он нам этого не показал!

Иешуа очнулся и обнаружил, что лежит, свернувшись калачиком, на холодном полу в туалете. Чуть не в обнимку с унитазом. А во рту отвратительный привкус. Со стен, облицованных кафелем, падал бледный неоновый свет, голова у него болела, а вокруг было так тихо, что можно было подумать, что он последний оставшийся на земле человек.

И он замёрз.

В остальном он чувствовал себя хорошо. Всё его тело было липким от высохшего пота, в голове сверлило и тянуло, и он ощутил смертельную слабость, когда попытался подняться, — но всё же, несмотря на всё это, он чувствовал себя освобождённым.

Он попытался восстановить весь ход событий. Во второй половине дня он кое-как притащился в музей. Он не стал брать свою машину, чувствуя себя слишком плохо для того, чтобы пробиваться на ней сквозь иерусалимские пробки, и всю дорогу на тряском автобусе представлял, какие упрёки ему придётся сейчас выслушивать за то, что в первый после шаббата рабочий день он явился тогда, когда другие уже уходят. К его удивлению, Эфраим Латский, шеф отдела реставрации, вместо приветствия обнял его за плечи и елейным голосом произнёс:

— Побольше бы таких сотрудников, как вы, Менец! Вы по крайней мере способны думать головой. Всех остальных мне пришлось отправить по домам — а вы сообразили прийти только к вечеру. Великолепно, Менец.

Иешуа непонимающе уставился на этого полноватого мужчину, потом перевёл взгляд на его мясистую руку на своём плече, поросшую густыми волосами, и не нашёл что ответить.

— Э-эм… Ну да, я… э-эм…

— Этот Уилфорд-Смит, — продолжал греметь Датский, — и его американский спонсор полностью заняли весь реставрационный отдел. Нужно же было это предвидеть, так ведь? Целый день здесь был сущий ад, правда, сущий ад.

В ту минуту, когда Латский наконец убрал свою руку и скрылся за углом по дороге в свой кабинет, у Иешуа и случился этот приступ. Его так скрутило, что он едва успел добежать до туалета — и там его вырвало, потом рвало снова и снова, и конца не было тому, что из него выливалось. Об этом он помнил лишь смутно, как о полубессознательном состоянии, как то ли минуты, то ли часы в тёмном туннеле. Помнится, он спрашивал себя, откуда берётся всё то, что он из себя извергает, и у него были опасения, что он лишился собственных внутренностей.

Но теперь всё это осталось позади. Он кое-как встал на ноги, держась за стенку, а потом за перила, когда с трудом поднимался по лестнице. Он встретил ночного сторожа, который совершал первый обход после закрытия музея, и старый седой человек с большой связкой ключей уставился на него, как на привидение, но так и не нашёл что сказать, кроме обычного:

— Добрый вечер, доктор Менец.

Он в ответ лишь кивнул, потому что говорить не было сил, потом наконец добрался до ассистентской комнаты на втором этаже, не включая света упал на продавленный диван, провонявший сигаретным дымом и кофе, банановой кожурой, пылью и плесенью, повалился на бок и угодил головой во что-то мягкое — оказалось, в подушку, нащупал другую, прижал её к животу и провалился в глубокий крепкий сон без сновидений.

Они припарковались примерно в то же время и приблизительно на том же месте, что и предыдущей ночью. Парковка была пуста, как всегда; восьмиугольная башня главного корпуса Рокфеллеровского музея тёмным силуэтом выделялась на фоне ночного неба Святого города.

— Может, мы сейчас спешим навстречу собственной гибели, — сказала Юдифь, когда они вышли из машины и закрыли дверцы так тихо, как только было возможно.

— Может быть, — согласился Стивен.

Они проследовали той же тропинкой через кусты до знакомой им полуподвальной двери. Стивен извлёк из потайного карманчика на своём поясе два каких-то странных металлических крючка. Пока он ковырялся этими инструментами в дверном замке, Юдифь светила ему карманным фонариком, который они купили перед этим на заправке.

— А ты действительно заработал свои деньги честным трудом? — с сомнением спросила она через пару минут.

Он лишь кивнул. Он был слишком сосредоточен, чтобы болтать о постороннем.

К счастью, замок оказался не слишком современный, а то бы они ушли отсюда несолоно хлебавши. Но всё равно повозиться пришлось — дольше, чем он ожидал. По крайней мере, в детективных телевизионных фильмах это выглядело проще.

Довольно долго слышался лишь скрежет от стараний Стивена разобраться с личинкой замка. Но как ни сконцентрирован он был на своём занятии, он всё же чувствовал, как Юдифь рядом с ним становилась всё нервознее. В конце концов послышался щелчок, и замок поддался.

— Я потрясена, — вполголоса сказала Юдифь, когда они очутились в маленьком пыльном складском помещении. — Где ты этому научился?

— У нас в США продаются учебники, где всё это подробно описано. Поверила? — Стивен испытующе взглянул на неё, поднял пыльную пластиковую плёнку, которой были прикрыты ящики, и заглянул под неё.

— Что ты там ищешь?

— Вот это, к примеру, — он показал ей толстый винт-саморез и сунул его себе в карман. — Всему этому я обучился у одного человека, который состоит членом того же клуба, что и я. Он был когда-то взломщиком, а теперь живёт в Нью-Йорке и очень востребован в качестве консультанта по защите от взломщиков. Он зарабатывает этим раз в десять больше, чем когда-то воровством. Хороший пример того, что преступления — не такое выгодное дело, как это принято считать.

— И он научил тебя взламывать замки? Просто так?

— Разумеется, не просто так. Вначале я объяснил ему, для чего мне нужно этому научиться. А именно — чтобы суметь выбраться, если это окажется необходимо в моих разнообразных странствиях по миру. Уж если что и вызывает у меня содрогание, так это мысль, что меня заперли. — Из-под другого ящика он извлёк железную планку длиной с локоть, которую тоже прихватил с собой. — Теперь идём.

Они не стали включать свет, хотя накануне ночью в этом самом месте беззаботно щёлкали выключателем. Но тогда с ними был Иешуа, который хотя бы имел право находиться в этом здании. Без него они однозначно были взломщиками и теперь старались производить как можно меньше шума. Но им всё равно казалось, что их шаги эхом разносятся по всему выставочному залу, который им пришлось пересекать. И двустворчатая дверь на другом конце зала опять скрипела, причём значительно громче, чем вчера. Они с облегчением вздохнули, лишь когда наконец очутились перед дверью реставрационной лаборатории.

Которая, естественно, тоже была заперта.

— Придётся пойти на порчу казённого имущества, — сказал Стивен.

Он вставил кончик винта в личинку замка и стал вворачивать его в щель, предназначенную для ключа, используя в качестве отвёртки принесённую с собой металлическую планку. После того, как винт надёжно закрепился в замочной скважине, Стивен подвёл под головку винта свою планку, упёрся коротким концом полученного рычага в дверь, а за длинный конец резко дёрнул. Послышался тихий, но отчётливый скрежет ломающихся винтиков, на которых держалась личинка замка. Стивен извлёк личинку, потом вручную вытянул задвижку, и дверь открылась. Всё это заняло у него не больше минуты.

— Завтра все узнают, что мы здесь побывали, — сказала Юдифь, чувствуя себя очень неуютно.

— Сейчас не это главное, — сказал Стивен, прикрыл за собой изувеченную дверь и включил в лаборатории свет.

Помещение сильно изменилось. Один из столов был целиком занят под скелет путешественника во времени, за другим были начаты работы по разъятию ископаемой инструкции на отдельные листочки. В углу были составлены чёрные штативы на раздвинутых треногах с закреплёнными на них массивными видеокамерами или галогеновыми софитами.

— Поиск видеокамеры тщательно документируется другими видеокамерами, — пробормотал Стивен, обходя помещение и поближе приглядываясь к археологическим находкам. — Ишь какая прихотливая игра судьбы.

Юдифь заворожённо рассматривала инструкцию, о которой она до сих пор только слышала. Итак, она действительно существовала — настоящая, подлинная. На ней красовался известный всему миру логотип — при том что бумага была почти такой же истлевшей, как свитки из Кумрана.

— Смотри, — тихо сказала она почти дрожащим голосом. Стивен подошёл к ней. В пластиковой ванночке, тщательно прикрытой прозрачной полиэтиленовой плёнкой, лежала одна из страниц инструкции. Видимо, это была задняя сторона обложки, потому что на ней не было почти ничего, кроме выходных данных и значка копирайта в левом нижнем углу.

Напечатано в Японии, — значилось в выходных данных. И стояла дата, до которой оставалось жить ещё четыре года.

— Невероятно, — прошептала Юдифь.

Стивен против воли должен был признаться, что и у него мороз пробежал по коже.

Он повернулся к костям на столе в середине помещения, которые были разложены на чёрной резиновой подложке в порядке строения скелета.

— Хотел бы я знать, кто это, — сказал он.

Пустые глазницы черепа, казалось, ответили на его взгляд. Но свою тайну они оставили при себе.

— Он ведь сейчас где-то живёт, так? — сказала Юдифь. — И одновременно здесь лежат его кости. Вот где прихотливая игра судьбы.

— Да, — отозвался Стивен. — И Каун ищет нас, потому что хочет заполучить его письмо. При том, что он сегодня целый день топтался в трёх метрах от этого письма. Это ещё прихотливее.

Он присел на корточки перед тумбой с выдвижными ящиками, какие были при каждом столе, и выдвинул нижний ящик. Там стояли, прикрытые какой-то газетёнкой, две пластиковые ванночки, содержавшие оба листа письма.

— Какое легкомыслие, — сказал Стивен, вынимая ванночки. — Даже не заперто. Можно подумать, что мы вчера были пьяные.

Он поставил ванночки под ультрафиолетовую лампу и снял плёнку, защищавшую листки от высыхания и пыли. Потом включил ультрафиолетовый свет.

— М-м, — довольно прорычал он. — Как я и думал. Иешуа обманул их.

В одной ванночке лежал листок, который они вчера обработали. Древний текст поблёскивал неземным золотым светом точно так, как Стивен запомнил со вчерашней ночи.

В другой ванночке лежал другой листок, про который Иешуа уверял, что не смог сделать его текст читаемым.

Иешуа говорил, что экспериментировал с этим листом. Это была правда. Однако то, что запись не восприняла маркирующее средство, как утверждал Иешуа, было на самом деле не так, потому что отдельные слова и фрагменты фраз зажглись под ультрафиолетовой лампой.

— Откуда ты это знал?

— Я почувствовал, что он хочет от нас что-то скрыть, — объяснил Стивен. — Только до моего сознания в тот момент это не дошло. И лишь сегодня, спокойно поразмыслив, я додумался.

Он подтянул к себе лупу и попытался разобрать видимые слова.

моя мать имела обыкновение

— Что такое? — пробормотал он. — Зачем нам его мать? не почувствуешь дыхание истории, если, ты не

Что это, вообще, за письмо он нашёл? Стивен передвинул лупу дальше. Шрифт был явно менее читаемый, чем на первом листке, который они расшифровали вчера. Приходилось вглядываться очень долго и напряжённо, чтобы отдельные штрихи сложились в буквы и слова.

но

несправедливо

Стивен почувствовал нарастающее отчаяние. Господи, ну о чём говорит этот человек?

— Ну? — напряжённо спросила Юдифь. — Что там?

— Что-то насчёт мудростей, которые преподала ему его мать, — с недоумением сказал Стивен. Ну и типов же забрасывают в прошлое! Неужели этому придурку больше не нашлось о чём написать в своём, возможно, единственном письме в будущее?

— Его мать?

— Какие-то сентенции насчёт дыхания истории, которое не почувствуешь, если… что-то там. Непонятно.

Этого не могло быть. Он, Стивен Фокс, находит письмо единственного в мире странника во времени. Странника, который к тому же попал во времена Иисуса с видеокамерой и, по его собственному признанию, заснял там три кассеты общей продолжительностью в двенадцать часов с изображением основателя самой большой мировой религии. И потом оказывается, что в этом письме нет никаких указаний на то, где спрятаны эти кассеты?

Он продвинул лупу ещё дальше к концу. Там было ещё несколько нежно светящихся фрагментов, и в нижней трети страницы он наконец различил нечто многообещающее.

ста тридцати ярдах от юго-западного угла

Храма в северном направлении

Стивен почувствовал, как его сердце внезапно заколотилось.

— Вот, — прошептал он. — Он описывает место. Юдифь тоже сглотнула:

— Читай вслух.

— Ста тридцати ярдах от юго-западного угла Храма в северном направлении… Какой храм имеется в виду?

почти оранжевого цвета камень

— Ну, тот самый храм, — сказала Юдифь. — Иерусалимский. Сто тридцать ярдов — сколько это в метрах?

во втором ряду кладки от земли

— Примерно сто восемнадцать, — взволнованно сказал Стивен. То, что он здесь описывает, может быть только тем самым местом. Он водил лупой поверх всего листа, ища последнее подтверждение.

— О нет, — простонала рядом с ним Юдифь. Вот оно:

камера спрятана

Стивен издал ликующий вопль. Слишком громкий звук, если вспомнить о том, что они здесь взломщики.

— От юго-западного угла Храма сто тридцать ярдов — или сто восемнадцать метров — севернее, до почти оранжевого камня во втором ряду кладки от земли. Там спрятана камера, — победно повторил он описание, так напоминавшее карты зарытых сокровищ в приключенческих книгах. — Есть у тебя хоть приблизительная догадка, что это может быть за место?

— Мы называем это место Kotel Ha-Ma 'aravi, — произнёс в этот момент чей-то голос от двери.

Они испуганно обернулись. Там стоял Иешуа, с виду странно бледный и больной; он даже, кажется, от слабости держался за дверной косяк.

— Более известное, — слабо добавил он, — как Стена плача.


25

<p>25</p>

Нижеследующая глава посвящена подробному описанию находок в ареале 14/F.31, а именно скелета и могильных вложений. Этому должно быть предпослано предостережение, что многое в гипотезах, предлагаемых для объяснения находок, до предела перегрузит научную беспристрастность читателя, а в некоторых случаях даже переступит этот предел.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Стивен смотрел на Иешуа, но не видел его. У него было такое чувство, будто на голову ему надели огромный колокол и ударили по нему молотом и оглушили мощным гулом. Стена плача! Гениально. Невероятно. Как сами они до этого не додумались? Путешественник во времени спрятал камеру в самой большой святыне иудеев со времён их изгнания из Святой земли, и там она пролежала две тысячи лет. Стена плача, которая была не чем иным, как частью западной стены колоссального Храма Ирода — того самого Храма, о котором говорится в Новом Завете, — имела два преимущества, которые в данном случае делали сё идеальным тайником. Во-первых, потому, что она освобождена от позднейших наслоений и была исследована и задокументирована буквально вплоть до квадратного сантиметра, и можно было точно сказать, что останется от неё через две тысячи лет. Во-вторых, никто не посмеет тронуть её без специального разрешения.

И это было прямо-таки фатально очевидно. Они имели дело с тайником не только абсолютно надёжным, но и абсолютно недоступным.

Юдифь между тем подошла к брату, приложила ладонь к его лбу. Вид у него был бледный и измученный, почти больной.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она. — Что с тобой? Мы за тебя беспокоились, потому что ты не отвечал на звонки.

Он попытался улыбнуться и покачал головой:

— Ничего. У меня всё… ну, «хорошо» было бы преувеличением. Что, вид у меня потрёпанный, да?

— Нет, не потрёпанный, — ответила его сестра, — а абсолютно устрашающий. Где ты был всё это время?

— Я спал. Наверху, в ассистентской комнате. На диване. Собственно, я собирался поработать, но… А разбудил меня скрип, очень тихий и очень далёкий. Это ведь были вы, да? Большая дверь в выставочном зале. — Иешуа набрал воздуха — казалось, что он всё ещё борется с обмороком. — Как же вы проникли сюда без ключа?

— Дурацкий вопрос, — пробурчал Стивен. Колокольный набат просветления прекратился, музыка сфер отзвучала, и всё вокруг снова встало на свои места: холодное подвальное помещение с грубо сложенными стенами и холодным неоновым светом на бетонном потолке. И он, наступающий на пятки величайшей тайне человечества. Он указал на ванночку со вторым письмом:

— Почему ты скрыл это от нас?

Иешуа медленно подошёл поближе. Он посмотрел на Стивена, потом на древнюю бумагу и призрачно мерцающие на ней фрагменты письма, потом снова на Стивена.

— А ты не понимаешь? — тихо спросил он.

— Нет.

— Я не мог. Когда вчера вечером я читал это, во мне всё переворачивалось. Я так и слышал стук отбойных молотков, проламывающих стену… камни, перед которыми я ещё ребёнком взывал к Богу! — Иешуа смолк и медленно помотал головой. Вид его действительно вызывал тревогу: глядя на него, можно было смело предписывать не меньше двух недель постельного режима. — Но… сегодня я уже не понимаю этого. Я больше не чувствую того, что чувствовал вчера. Я только знаю, что тогда я был не в состоянии… Мне требовалось время всё обдумать. Я даже подумывал, не уничтожить ли это письмо, можешь себе представить?

Стивен криво усмехнулся:

— Ну ты даешь! Я всегда подозревал в тебе скрытого религиозного фанатика.

— Да, пожалуй, не такая уж это и неправда, — ответил Иешуа, и в его словах не было намёка на шутку.

Стивен с тревогой посмотрел на него, ничего не сказал, но выключил ультрафиолетовую лампу над обоими фрагментами письма. Так, будто мог тем самым избавить документы от возможной опасности.

Три тяжёлые машины с выключенными фарами подкатили на парковку перед Рокфеллеровским музеем. Жёсткое потрескивание их медленно катящихся шин было громче, чем шум моторов. Две машины встали по обе стороны от единственного находящегося там автомобиля, третья остановилась чуть поодаль.

Райан победно улыбнулся, взглянув на пеленгатор, лежавший у него на коленях.

— Это было правильное решение — выждать время, — сказал он вполголоса своему водителю. — Если бы мы взяли их раньше, мы бы узнали только, в каком ресторане они обедали или через какие палестинские деревни проезжали. Л вот то, что они приехали сюда, действительно интересно. Мне бы очень хотелось узнать, что им здесь надо. Он отключил пеленгатор и дал знак выходить.

— Двое остаются у главного входа, — приглушённо отдавал он распоряжения собравшимся вокруг него людям. — Двое идут к задней двери, через которую мы заходили сегодня утром. Потом есть ещё один боковой вход, где-то за кустами. Там встанете вы двое. Остальные идут со мной.

— Но ведь это значило бы, — сказала Юдифь, — что в стене есть какой-то полый камень или что-то вроде этого. Иначе как бы он мог там спрятать камеру?

Все трое, словно сговорившись, испуганно глянули на скелет путешественника во времени.

— Может, он работал на строительстве этого храма? — предположил Стивен.

— Это неправдоподобно, — покачал головой Иешуа. — Храм построен при царе Ироде, а что касается фундамента, то он был заложен еще в четвёртом году нашей эры.

— М-м. Это рановато, — кивнул Стивен.

— Странно, — продолжал Иешуа, словно рассуждая сам с собой, — я как раз пытаюсь вспомнить, какой же камень Стены плача может быть тем самым… оранжевым камнем? Они же все жёлтые.

Он недалеко ушёл в своих размышлениях. В это мгновение дверь лаборатории внезапно распахнулась — и им пришлось заглянуть в дула пистолетов. В помещение ворвались крепкие, одетые в тёмное бойцы, и один из них первым делом зажал Юдифи горло, перехватив её сзади согнутой в локте рукой.

— Руки вверх! Не двигаться!

Стивен и Иешуа рефлекторно подняли руки вверх. Беспомощно, как загипнотизированные кролики, они смотрели, как боевики освобождают дорогу своему предводителю — Райану.

Когда Стивен увидел этого рослого человека с холодными серыми глазами, он понял, что произошло. И готов был сам себя отхлестать по щекам. Жучок! Он же про него вообще забыл. Только потому, что вчера вечером они не заметили за собой хвоста, он легко отбросил свои подозрения. А чего, казалось бы, проще — стоило лишь поменять одну прокатную машину на другую.

То, что его обвели вокруг пальца, раздосадовало его гораздо сильнее, чем нападение. Шевелить надо было мозгами, — подумал он.

— Добрый вечер, мистер Фокс, — язвительно и холодно произнёс Райан и двинулся вдоль столов в другой конец реставрационной лаборатории, где были составлены штативы с камерами и галогеновыми лампами. — Давайте-ка мы сперва включим видеокамеры, чтобы увековечить несомненно интересное объяснение вашего здесь присутствия. Элиав, включи передние лампы.

Один из бойцов опустил оружие и принялся неловко возиться с проводами светильников, закреплённых на высоких штативах. Когда первая лампа вспыхнула ярким светом, все невольно сощурились, поскольку их глаза за несколько ночных часов адаптировались к тусклому неоновому освещению.

Юдифь, медленно свирепея, следила, как рука боевика, сжимавшая ей горло, соскальзывала всё ниже. Она чувствовала на своём затылке его дыхание, воняющее табачным дымом и гнилыми зубами. Между тем его рука была уже у её правой груди, и пальцы явно старались нащупать сосок.

Когда вдобавок ко всему он прижался бёдрами к её ягодицам и она ощутила его затвердевший член, в глазах у неё потемнело от гнева. Она потеряла всякую способность думать — и об автомате в его правой руке, и о ситуации, в которой они тут оказались, и об опасности, которая грозила ей самой или остальным, — лютая ярость пробила себе дорогу, и энергия гнева ринулась по руслу, многократно проторённому на занятиях джиу-джитсу во время службы в армии и ставшему уже рефлексом: она захватила руку боевика и, издав лающий воинственный выкрик, мощным броском швырнула его через плечо так, будто он ничего не весил.

Захваченный врасплох охранник, который меньше всего рассчитывал на то, что эта хрупкая девушка будет защищаться, далеко отлетел, ударившись об угол ближнего стола так, что хрустнули, ломаясь, несколько рёбер, а потом вломился в крестец своего коллеги, который как раз включал вторую лампу.

Этот человек, которого Райан назвал Элиавом, не удержался на ногах и упал, прихватив с собой штатив лампы. Стивен и Иешуа инстинктивно отпрыгнули в сторону, и раскалённая лампа упала между ними, грохнувшись об полку с химикалиями. Одна из самых больших бутылок с кислотой, падая, разбилась и выплеснула своё содержимое в обе ванночки, в которых находились листки письма из далёкого прошлого. Кислота безнадёжно затопила бумагу и в доли секунды превратила её в серую бесформенную массу.

В следующее мгновение начался пожар, воспламенившись от жара галогеновой лампы. Быстрее, чем успевали следить глаза, огонь распространялся по разлитой и разбрызганной жидкости, большая часть которой наверняка была легко воспламенимой и огнеопасной.

— Руки вверх! — прогремел сквозь этот ад крик Юдифи. Она держала на изготовку автомат, оброненный её захватчиком, стремительно поворачивая его по кругу впечатляюще профессиональным движением. — Бросайте оружие!

Сработали датчики пожарной охраны, зазвенели сигналы тревоги. Звон был оглушительный и, казалось, наполнил собой всё здание.

Райан бросился к огнетушителю, висевшему на стене.

— Стоять! — крикнула Юдифь. — Никому не двигаться!

— Ты рехнулась? — ответил Райан, указывая на ярко пылающие языки пламени. — Горит же!

— Руки вверх и стоять на месте, или открываю огонь! — дико рявкнула Юдифь и быстро глянула в сторону своего брата и Стивена, которые отпрянули от огня, но всё ещё не могли сообразить, что делать. — Ну что же вы! Бегите! — приказала она им.

Райан решил не обращать внимания на Юдифь. Пусть эта обезумевшая девчонка стреляет, — то, что сделает с ним Джон Каун, если он от одного только страха за себя допустит гибель находящихся здесь археологических находок, явно будет несравнимо хуже. Райан сорвал со стены ближайший огнетушитель, ударом забил кнопку предохранителя вглубь и начал глушить пламя нацеленным потоком пены.

Юдифь, Стивен и Иешуа выбежали из лаборатории, бросились по коридору и вверх по лестнице. В конце вестибюля они увидели отсвет синих огней пожарной машины с площади перед зданием. Сквозь неумолчный рёв пожарной тревоги слышался вой сирены.

— Пожарные! — крикнул Стивен. — Бежим к главному выходу!

— Что? — протестующе воскликнула Юдифь. — Ты с ума сошёл!

Но он уже бежал вперёд, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

Навстречу им ринулись два боевика, выставив вперёд пистолеты, — оба одетые в тёмную форму, один приземистый, второй высокий и худой — явно из того же гнезда, что и те, кого они оставили в подвале.

— Ну, класс, — прорычала Юдифь и перешла на шаг. Но Стивен бежал вперёд, навстречу тем двоим, и даже

начал им махать:

— Скорее, сюда! — кричал он им. — К Райану, вниз! Там пожар, он ранен и приказал…

Оба растерянно смотрели на него. Казалось, они были полностью дезориентированы.

— Райан? — эхом откликнулся худой.

— Райан, кто же ещё, — нетерпеливо кивал Стивен. — Внизу, в лаборатории, бегите, что же вы! Он сказал, немедленно!

Юдифь глазам своим не верила, когда оба боевика действительно спрятали пистолеты в кобуру и бросились бежать.

Стивен остановился и смотрел им вслед, качая головой.

— Ну и придурки, — сказал он, когда Юдифь и Иешуа догнали его.

Когда они выбежали, на площади перед зданием музея уже стояли две пожарные машины, третья как раз подъезжала. Пожарные отстёгивали крепление пожарных лестниц, вытаскивали свёрнутые шланги, поднимали крышки люков с подземных гидрантов. На улице останавливались проезжающие машины, в окрестных домах зажигались окна.

Грузный, важного вида пожарный пошел им навстречу.

— Где горит? — спросил он на иврите.

— В подвале, — без промедления ответила Юдифь. — Очень быстро распространяется.

— Раненые есть?

Юдифь подумала о том боевике, которого она вырубила. Вид у него был сильно повреждённый.

— Да. Один как минимум.

— Спасибо, — кивнул брандмейстер, повернулся к своим людям и начал отдавать команды.

Распахнули стеклянный портал главного входа. Одни пожарные раскатывали шланги вдоль коридора, другие подсоединяли их к распределителям. Двое бежали с носилками и кислородным аппаратом. Это был прекрасно организованный хаос, хорошо продуманная неразбериха, целенаправленная паника. И никто, а меньше всего зеваки, которые в небольшом количестве — для столь позднего ночного часа их было всё-таки на удивление много — собрались на обочине дороги, не обратил внимания на трёх молодых людей, которых толпа постепенно оттеснила в задние ряды, откуда они в конце концов незаметно исчезли.


26

<p>26</p>

На рис. XI 1-15 показан вид черепа сбоку. Отчётливо видны две амальгамные пломбы на задних коренных зубах. Принадлежащие этому черепу зубы, которые были найдены отдельно, расположены рядом. Отчётливо видны значительные кариозные повреждения клыка и среднего резца.

Профессор Уилфорд-Смит. «Сообщение о раскопках при Бет-Хамеше».

Патер Лукас спал в эту ночь плохо. Накануне вечером ему позвонил епископ и поставил в известность, что из Рима приезжает один могущественный человек. Он выразился не буквально этими словами, но имел в виду именно это. Он назвал имя этого человека: Луиджи Баттисто Скарфаро.

— Примите его, как принимали бы кардинала, — несколько раз напомнил епископ. — Он не имеет церковного сана, но он может говорить со Святым Отцом, когда хочет. И Святой Отец прислушивается к нему. Окажите ему всяческую поддержку, какая ему понадобится — всяческую, Лукас. Всяческую.

Лукас ясно представлял себе во время телефонного разговора круглое, добродушное лицо своего епископа, белые пряди, непослушно падающие на лоб, и чувствовал его страх. Каким-то образом страх епископа передался и ему и преследовал во сне.

Он проснулся от того, что кто-то в первых рассветных сумерках уже возился с воротами во двор, затем послышался шорох шин. Патер Лукас остался лежать в постели, не в силах шевельнуться, смотрел в потолок, на игру света и тени, которую производили фары въезжающей машины, и только и мог подумать: Ну, вот и он.

Потом фары погасли. Священник быстро откинул одеяло и набросил на себя рясу.

Даже в полутьме нетрудно было опознать главного в группе людей, идущих ему навстречу. Скарфаро был худой человек, лицо которого носило черты хищной птицы и такое ипохондрическое выражение, будто он страдал язвенной болезнью. Его сопровождали четверо молодых, сильных мужчин в сутанах священников, все они казались на одно лицо. Приглашая их войти, патер Лукас заглянул в четыре пары глаз, лишённых выражения, на четырёх гладких, бледных лицах. У него мороз прошёл по коже, и не утренняя прохлада была тому виной.

— Наша машина, — сказал Скарфаро вместо приветствия, — последние километры перед Иерусалимом издавала какие-то странные звуки. Наверняка вы знаете какую-нибудь мастерскую, куда её можно отогнать?

Священник услужливо кивнул:

— Да, конечно. Совсем недалеко. Махмед Абдулла. Он всегда чинит и наш сильно изношенный автофургон «фольксваген».

— Он католик?

— Что-что? — Патер Лукас растерянно посмотрел на человека из Рима.

— Махмед Абдулла звучит так, будто этот человек мусульманин.

— Да. Вернее, я не знаю. Он араб, да. Я допускаю, что он мусульманин. В этом квартале живут почти исключительно мусульмане.

— Отгоните машину в мастерскую, которая принадлежит католику.

Патер Лукас заморгал глазами. Может быть, он ещё спит?

— Да вы не беспокойтесь. Махмед Абдулла отличный автомеханик, он хорошо разбирается в любых марках машин…

Скарфаро, который было уже повернулся, чтобы продолжить путь, снова остановился, медленно обернулся к нему и просверлил его своим стальным взглядом.

— Разве я выразился недостаточно ясно и однозначно?

— Конечно, но я не понимаю, почему это так важно…

— Разве я выразился недостаточно ясно и однозначно, патер Лукас? — безжалостно повторил человек.

Лукас только сглотнул: —Да.

Скарфаро мгновение рассматривал его лишённым выражения взглядом и потом наконец кивнул:

— Вот и хорошо.

В реставрационной лаборатории пахло сырой сажей и холодным дымом. Каун и Райан были здесь одни. Они снова просматривали на мониторе, принесённом Райаном, эпизоды, снятые видеокамерой в ночь разыгравшихся здесь событий.

Запись начиналась почти непосредственно за выкриком девушки. Они в замедленном темпе смотрели, как она схватила охранника и бросила его через плечо. Когда тот ударился об угол стола, от удара задрожали остальные столы, включая и тот, на котором лежал скелет.

— Невероятно, — сказал Каун.

— Он сам не понял, как это получилось, — сказал Райан. — Он сказал, что этого бы не произошло, если бы он держал мужчину, а не девушку.

— Он явно недооценивает израильских женщин. Хотя сам израильтянин, и это удивительно. Наверное, он должен иметь представление о том, чему их учат в армии.

— Теперь будет иметь, — сухо сказал Райан.

Потом на экране рухнул второй боец, неожиданно получивший удар в спину, а галогеновая лампа, высоко падая, оставила на экране светящуюся полосу, похожую на хвост кометы. С полок повалились флаконы и бутылки с химикалиями, разбились, вспыхнуло пламя. И потом снова в кадре возникла девушка, с автоматом на изготовку, в абсолютно профессиональной позе.

— Невероятно, — повторил Каун. — Вы заметили, что она совершила бросок в самый благоприятный для этого момент? Как будто хладнокровно дожидалась этой минуты. Абсолютно хладнокровно.

Потом в кадре Юдифь и Райан обменялись несколькими словами. Пламя распространялось. Райан, пренебрегший угрозой, схватился за огнетушитель. Бегство троих молодых людей. Каун прогнал кассету немного вперёд, на новых кадрах было видно, как Райан нацеленной струёй локализует пламя и полностью гасит его. На том месте, где в помещение вбегают двое постовых с главного входа, Каун остановил плёнку.

— Этих уволить, — сказал он. — Кто даёт себя так обвести вокруг пальца, слишком глуп для этой работы.

— Уже уволены, — кивнул Райан.

Каун перемотал плёнку на начало, снова запустил изображение и просматривал его.

— Вам не удалось услышать, о чём они говорили на тот момент, когда вы вошли?

— Нет. Я какое-то время прислушивался в коридоре, но ничего нельзя было разобрать.

Каун задумчиво смотрел на дрожащий остановленный кадр.

— А что им здесь было надо? Что заставило этих ребят ночью вломиться в Рокфеллеровский музей?

Райан ничего не ответил. Он хорошо знал эту манеру Кауна разговаривать с самим собой. Магнат не любил, чтобы его при этом перебивали, а ещё меньше, чтобы подсказывали.

Каун потыкал пальцем в экран, в то место, где стояли Фокс и музейный ассистент.

— Почему они стояли именно здесь? — Он повернулся и прошёл на то место в лаборатории между двумя рядами столов. — Здесь. Оба стояли здесь. Почему?

Он огляделся, осмотрел два обугленных остатка пластиковых ванночек на столе, усеянном осколками стекла и высохшей пеной огнетушителя.

— Что здесь было? На видео видны две ванночки, ультрафиолетовая лампа и лупа. Но это не наши ванночки, наши стоят на своих местах, и их никто не трогал. Кстати, Райан, великолепная работа, как вы потушили огонь! Мои поздравления.

— Спасибо, сэр.

— Они стояли не возле скелета, и они не интересовались инструкцией. Они стояли здесь, около двух ванночек, которые не имели к нашим никакого отношения. Что в них?

— Другая бумага.

— Правильно. Бумага, которая лежала вместе с инструкцией и которую Фокс от нас утаил. Они притащили её сюда и исследовали. — Каун сунулся в сажеобразную массу и растёр между пальцами несколько крошек. — И теперь это погибло. Вопрос в том, что они в ней обнаружили?

— Это мы узнаем, когда они будут у нас в руках.

— Вы думаете, мы их поймаем?

— Естественно, — сказал Райан с лёгким удивлением в голосе.

— Мы могли бы подключить полицию. — Обычно в таких случаях проводилось расследование причин пожара, и кто-то должен был оплатить вызов пожарной команды. Но израильские чиновники, которые сегодня утром побывали здесь и составили протокол, не проявили к делу никакого интереса. Ущерб, нанесённый огнём, был минимальным. Музей работал сегодня в обычном режиме, наверху даже не пахло горелым. — Хотя мне бы очень не хотелось этого делать. Но мы можем потребовать розыска Фокса как поджигателя.

— Я не думаю, что это понадобится.

— Надеюсь. — Взгляд Кауна блуждал вокруг. Теперь вопрос был в том, что делать дальше. Лабораторию, в дверь которой в ту же ночь вставили новый замок, следовало бы как следует вычистить, прежде чем продолжить исследования. Но что им дадут эти исследования? Каун не мог отделаться от чувства, что та бумага, которую украл молодой американец, содержала решающую информацию.

Он бегло взвесил возможность того, что этот инцидент — всего лишь отвлекающий манёвр, чтобы заставить их поверить в то, что документ погиб. Но тут же отбросил это подозрение. Ведь осталась видеозапись — такую цепь событий инсценировать невозможно.

Взгляд Кауна остановился на пирамидальном штативе из алюминия, стоявшем на шкафу в торце лаборатории. На вершине пирамиды была закреплена фотокамера. Он подошёл поближе и внимательно изучил этикетку на задней стенке аппарата. Под надписью, сделанной на непонятном ему иврите, значилась дата. Двухдневной давности.

— Скажите, Райан, кто, кроме нас, работал в этой лаборатории в последние дни?

— Никто.

Каун взглянул на счётчик кадров. Было сделано почти двадцать снимков. Он открутил камеру от штатива и протянул её Райану.

— Я думаю, нам стоит проявить эту плёнку.

Завтрак был такой же жалкий, как и сам отель. Они сидели за столом почти молча и выглядели так, как и должны выглядеть люди, пытавшиеся выспаться на продавленных матрацах за очень короткой остаток ночи. Зато у этого отеля было два решающих преимущества: он был такой дешёвый, что Стивен смог заплатить за него наличными, не обнаруживая свою кредитную карточку. И портье не задавал вопросов, когда они объяснили ему, что их багаж вместе с документами похищен.

— Не знаю, так ли это было необходимо? — проворчал наконец Иешуа. — Мы могли бы просто пойти ко мне…

— …и проснувшись, сразу заглянуть в дула автоматов райановских горилл, — рыкнул на него Стивен.

Юдифь с отвращением смотрела в свою чашку кофе.

— Неужто бывает что-нибудь ещё хуже? — пробормотала она, обращаясь сама к себе.

— Не слишком ли много ты им приписываешь? — с сомнением спросил Стивена её брат.

Стивен смерил его взглядом, в котором свирепость была смешана с издёвкой:

— Добро пожаловать в мир плохих мальчиков, Иешуа. Как ты думаешь, каким образом Райан нас обнаружил? Да потому что в моей машине где-то прикреплён жучок-датчик, хоть ты меня и высмеял в прошлый раз, когда я это заподозрил. Если бы я и вчера вечером проявил такую же осторожность, всё было бы по-другому.

Петер Эйзенхардт проснулся, и ему показалось, что из соседней комнаты доносятся звуки постороннего присутствия. Это вполне могло быть, потому что там были разложены личные вещи Стивена Фокса — для обыска.

Он открыл жалюзи и надел халат. Шлёпанцы куда-то исчезли, и он остался босиком. Некоторое время он размышлял, не сварить ли себе чашку кофе, но потом отказался от этой мысли и отодвинул дверь, ведущую в переговорную комнату.

Там был профессор Уилфорд-Смит, он сидел за столом один, включив ноутбук молодого американца. Когда появился Эйзенхардт, профессор вздрогнул от неожиданности, как будто писатель застал его за чем-то неприличным.

— Доброе утро, — сказал Эйзенхардт и с любопытством встал за спиной руководителя раскопок. Уилфорд-Смит изучал интернетные страницы, сохранённые в памяти компьютера. На этих страницах было описание камер MR-01 и MR-02.

— Доброе утро, мистер Эйзенхардт, — ответил британец с рассеянной улыбкой, сворачивая и засовывая в карман листок бумаги, на котором он, судя по всему, что-то записывал. — Как видите, меня всё ещё занимает это. Почему путешественник во времени взял с собой в прошлое не MR-02? Судя по тому, что здесь написано, эта камера много лучше.

— Интересный вопрос, — кивнул Эйзенхардт.

— У неё более стабильный корпус. Более сильный объектив. Больший оптический охват. И при этом она ненамного массивнее или объёмнее.

— Но она на тысячу долларов дороже. Профессор взглянул на него растерянно.

— Ну, это вряд ли было решающим аргументом.

Эйзенхардт рассматривал картинки на экране маленького компьютера. Да, можно было сказать, что цена не могла служить решающим аргументом. Но с тех пор как он увидел камеру, которую они искали, в нём крепло чувство, что эта деталь указывает на то, что все их предыдущие рассуждения полностью ошибочны.

У женщины за окошечком проката автомобилей были пышные рыжие волосы и такие же пышные формы, она хорошо говорила по-английски и старалась казаться предупредительной, если это не причиняло убытков её работодателю. Она смотрела на копию договора, которую Стивен положил перед ней, и старалась вникнуть в его положение, о котором он рассказывал.

— Вообще-то вы обязаны вернуть машину туда же, где брали, в Тель-Авив, — сказала она.

— Но как я могу это сделать, если она не заводится, — ответил Стивен.

— Мы могли бы переправить её в мастерскую, починить и потом дать вам знать, когда она будет готова, — предложила она. — Разумеется, за эти дни вам не придётся платить за прокат.

В этот момент Стивен обнаружил среди плакатов, аккуратно прикреплённых к стеклу, рекламную картинку Бет-Шеарима. Он снова вспомнил историю странника во времени и что они собирались поехать туда и осмотреть некрополь. Но теперь это было ни к чему — они уже знали, где находится камера.

Какое всё-таки безумное приключение!

— Послушайте, — Стивен попытался снова вернуть своё внимание к предмету. — То, что машина не заводится, это лишь дополнительное осложнение. Собственно говоря, я и без того хотел заменить её на другую машину. И уж её я верну в Тель-Авив, если вы так настаиваете на этом.

— А на каком основании вы хотите другую машину? Потому что к этой где-то прицеплен жучок, — подумал Стивен и сказал:

— Что-то я с ней не так хорошо управляюсь, как надеялся. Я хотел бы попробовать другую модель.

Она вздохнула, помедлила немного и потом призналась:

— Боюсь, что единственная машина, которую мы можем вам сейчас предложить, это вон та, — она указала шариковой ручкой за окно на мощный джип «чероки» с тонированными стёклами. — Но её прокатная цена дороже.

Стивен полюбовался импозантным видом машины. Это был, конечно, монстр. Но «феррари» обошёлся бы ему ещё дороже. С другой стороны, это, может, было бы не так уж неразумно. Преследователи и не подумают искать их в такой машине.

— А сколько это будет в цифрах? — спросил он. Она назвала ему цену в шекелях, и он перевёл это в привычные доллары. Постепенно всё это дело начинало влетать ему в копеечку. Если в итоге он его не выиграет, то ему придётся обеими руками держаться за договор с Video World. А это самая плохая позиция при ведении переговоров.

— Хорошо, — кивнул он и выложил на стойку свою кредитную карту.

Она повернулась к своему компьютеру, нажала несколько кнопок и потом спросила:

— Где, вы говорите, вы оставили прежнюю машину? У Рокфеллеровского музея?

— Да. На парковке перед главным входом.

Механик, который будет забирать машину, сильно удивится, что она безупречно заводится. Но это бывает у новомодных машин с электронным инжектором.

Прокатчица с пышными формами заглянула в предыдущий договор Стивена и начала заполнять новый.

Стивен ещё ни разу не был у Стены плача. По дороге они купили в магазине электроники новое зарядное устройство для мобильного телефона Стивена, которое можно было подключать в гнездо прикуривателя автомобиля. Объехали Старый город, поставили машину на платной парковке для туристов и остаток пути к Стене плача проделали пешком. Когда они прошли через ворота в стене Старого города, перед ними возник юго-западный угол горы, высившейся каменной громадой. Довольно протяжённый участок у южного конца Храмовой горы был закрыт на постоянные археологические работы, отсюда ответвлялась узкая дорога, по дуге поднимаясь вверх — для посетителей мечети Омара, — тогда как более широкая дорога слегка покато вела вниз, к площади перед западной стеной, официально именуемой Стеной плача.

С первого взгляда Стивену было трудно уразуметь, что это святыня: Стена плача была просто высокая стена, сложенная из монументальных, постаревших от времени блоков песчаника. На площади-террассе перед Стеной был отгорожен поперечно пролегающий участок для неевреев, далее отгорожены небольшой продольный участок для женщин и большой для мужчин. Без публики это место больше походило бы на строительный котлован, вырытый и забетонированный для того, чтобы впоследствии соорудить здесь подземный гараж.

Они остановились на некотором отдалении, и Стивен заметил, как напряглись при виде Стены Иешуа и Юдифь. Ему показалось удивительным, какое оживление царило здесь в обыкновенное утро понедельника. У Стены стояли солдаты, погружённые в молитву, одной рукой придерживая оружие. Ортодоксальные иудеи, одетые во всё чёрное, в широкополых шляпах и с пейсами, прижимались лбами к камням, поглаживали и целовали их. Рядом был выставлен ряд стульев, на которых дрыгали ногами дети не старше двенадцати, в серых клетчатых рубашках, коротких штанишках, крохотных шапочках и со странно длинными волосами. Только один ребёнок читал книгу, повернувшись лицом к Стене, остальные поглядывали во все стороны, лазили туда и сюда в унылом ожидании или взбирались на стулья с ногами. Никто не обращал на них внимания.

Чем дольше Стивен наблюдал все эти сцены, тем менее странными они ему казались. Описания, которые ему приходилось слышать или читать, были и справедливы, и в то же время ошибочны. Да, он видел людей, которые подходили к Стене и засовывали в её щели маленькие сложенные записочки с просьбами или молитвами. Когда он впервые узнал об этом обычае, то счёл его абсурдным. Но когда теперь он стоял здесь и видел всё своими глазами, это уже не казалось ему абсурдным. Он был почти растроган. Да, правильно, во время еврейских молитв все громко и наперебой говорили — это звучало полной какофонией для того, кто не знал иврита, но сейчас он понял, что иронизировать над этим могли только люди, не понимающие, а лишь презирающие других. Здесь и сейчас он наконец понял, что какофония — это страсть моления, а то, что казалось хаосом, означало лишь, что каждый самостоятельно говорил со своим Богом.

Каково это было — чувствовать себя частью традиции, которой уже не меньше пяти тысяч лет, а то и больше? Давало ли это человеку покой и уверенность? Если чувствуешь себя частью великого, вечного потока жизни, то, наверно, одни переставали ощущать необходимость делать что-то значительное и великое из своей отдельной жизни, а других такая причастность лишь вдохновляла…

Неужто мне завидно? — спросил себя Стивен.

Его отвлёк весёлый смех. Он обернулся и увидел большую семью, которая составляла почётный эскорт мальчику лет тринадцати, улыбающемуся во всё лицо; женщины были разнаряженные и взволнованные, мужчины подчёркнуто невозмутимые, но явно исполненные гордости.

— Это праздник бар-мицва, — объяснил Иешуа, не дожидаясь вопроса. — Это значит, сегодня мальчик впервые получает право читать Тору в синагоге вслух.

Стивен посмотрел вслед этой семье и наконец снова вспомнил, ради чего они пришли сюда. И Юдифь, словно прочитав его мысли, в ту же минуту сказала:

— Я не вижу ничего даже близко похожего на красный камень.

И верно. Все каменные блоки, из которых была сложена западная стена храма, были светло-серые, издали кажущиеся жёлтыми, куски песчаника, из которого построен весь Иерусалим. Отдельные камни выделялись очень чётко, между некоторыми проросла трава, а многие, главным образом в верхнем ряду, отсвечивали зеленоватым или тёмно-серым оттенком.

Но ни один камень не отдавал красным. Ни розоватым, ни оранжевым, как ни напрягай фантазию.

— Неужто он нас обманул? — спросил вполголоса Стивен. — Или мы что-то неправильно прочитали?

Иешуа отрицательно покачал головой:

— Нет. Я не думаю. Я примерно этого и ожидал.

— Чего ты ожидал?

— Что камня не будет видно.

— То есть? — Стивен прикинул на глаз расстояние от юго-западного угла Храмовой горы. Тайник с камерой должен был находиться где-то по центру Стены плача.

— Он написал, что камера спрятана в камне второго ряда, — сказал Иешуа. — Ведь именно так было написано?

— Да, — Стивен указал на людей, стоящих перед стеной. Первый ряд доходил большинству из них до груди. — Кто-то из них его как раз целует.

— Нет. Это не второй ряд, — тон, которым Иешуа произнёс это, не сулил ничего хорошего. — Первоначальная стена храма была гораздо выше. То, что мы видим здесь сейчас, — это её верхняя часть. Одиннадцать рядов кладки видны, а остальные девят